Кто-то позвонил в милицию и сообщил, что в нашей квартире страшный скандал.Такой, что необходимо вмешаться. Всё это сообщил мне участковый милиционер по телефону и пригласил для объяснения.[ читать дальше → ]

Я шла в сумерках вдоль бетонной стены, ограждающей полуразрушенный дом. Раньше в нём размещались курсантские казармы, но года два как дом опустел и глядел уныло и пугающе.
Вдруг мне показалось, что с облезлой стены свисают живописные ветки необычного для зимы растения. Они располагались так непринуждённо и грациозно, будто их направила рука дизайнера. Я усмотрела даже шишечки, готовые превратиться в листочки. Вся композиция напоминала букву А и я ещё подумала, вот и вестник весны, аз, альфа, начало всех начал… [ undefined → ]

Если вы уже не верите, что человек произошел от обезьяны, то посетите Серенгети – парк, где животные живут практически на воле. Эти парки существуют повсюду, и может быть, они уже появились у нас в России, а нет, так скоро появятся. [ undefined → ]

«Не каждый сознаёт, чем он живёт.
Кто это схватит, тот нас увлечёт.
В заквашенную небылицу
Подбросьте истины крупицу,
И будет дёшев и сердит
Напиток ваш и всех прельстит». [ undefined → ]

 Читая комменты по поводу Галича, вспомнила свой старый рассказ, как говорится, о времени, и о себе...
Всем известно, наши главные напасти – дураки и дороги . Дураки, которых мы слушаем, и дороги. Которые мы выбираем… [ undefined → ]

Володька всегда знал: кому жить, а кому помирать. [ undefined → ]

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ВАША ТЁТЯ!

Если у вас нету тёти,
То вам её не потерять… [ undefined → ]

Летом, бывало, все дети нашего двора уезжали в деревню. Там у них были корни. У меня своей деревни не было и я чувствовала свою неукоренённость. Ах, как мне хотелось, чтобы и у меня была своя собственная деревня! [ undefined → ]

А помнишь? Ты ещё мал. Лежишь в маленькой комнате, в твоём микромире. За окном - океан, опасный, манящий. Ветер мучает фонарь и листву деревьев. Тени на стене. А волшебный фонарь вершит на стене свой собственный фильм. Он романтичен и добр. И у него хороший конец, который придёт к тебе уже во сне. [ undefined → ]

Наши за кордоном. (Из серии «немецкие рассказы) [ undefined → ]

ВОЛОДЬКА. ГАЛИНА ВОЛКОВА
Володька всегда знал: кому жить, а кому помирать. Встретил, к примеру, на своей Партизанской Петровича, не старого ещё, но ненужного, ногу приволакивающего, и сразу в голове сверкнуло – помрёт. А через неделю того уже и схоронили. Да не то, что со своей улицы, а и про кого-нибудь дальнего, в Москву уехавшего, вдруг вспомнит как-то нехорошо, с сомнением, а потом - слух, того уже и нету, след простыл. [ undefined → ]

Последнее стихотворение Марины Цветаевой. [ undefined → ]

Пётр Васильевич и Мария Васильевна характеры имеют разные. Мария Васильевна терпелива, хлопочет целый день по дому без устали и только вечером в своём любимом кресле то за книжку возьмётся, то за телефон. Звонят ей подруги и бывшие ученики. А Пётр Васильевич всё больше за телевизором, с утра он, как старый президент, работает с документами, то есть с программой телевидения, у него там всё нужное аккуратно подчёркнуто на весь день. Больше всего любит он, смотреть про политику и про путешествия. Нет, конечно, он тоже трудится, на рынок там, или в магазин, мигом слетает, всё закупит, где подешевле, бережёт пенсионную копейку. Но по дому работает с ленцой, нужно его заранее подготовить, уговорить, а так чтобы сразу за дело, это не по нему. [ undefined → ]

Как быстро и легко
Смываются чернила.
Не напрягай души,
Напрасен сей пассаж.
Как были хороши
Вдали леса и горы,
Прекрасная страна,
Но нищ её пейзаж.
 
Ну что, мой Россинант?
Я вижу - доскакались,
Мы в сумрачном лесу
По имени -  ИНЕТ,
Исчерпан провиант -
Мы в сеть с тобой попались,
Доспехи не спасут,
И Санчо рядом нет.
 
Зачем теперь копьё?
Лишь голое пространство
Проткнёшь им в темноте,
Или в самом себе -
Здесь глупость и обман
Диктуют вольтерьянцу,
Здесь не придёт рассвет,
Петух не пропоёт...
 

У Андрея Битова есть роман, который по-праву считается "энциклопедией русской жизни" Он называется "Пушкинский дом" Написан он давно, но читаем и сегодня. Меня до сих пор восхищает и весь роман, и особенно глава, которая называется "Три пророка" Восхищает, как пример тончайшей критической мысли. Герой романа молодой Лёва Одоевцев, пишет работу о трёх "п ророках", Пушкина, Лермонтова и Тютчева. Правда, у Тютчева название другое, и не так известно, поэтому я приведу его здесь. БЕЗУМИЕ. [ undefined → ]

В первом номере " Нового Мира" есть замечательная подборка стихов Екатерины Горбовской. Хочется поделиться, чтобы поэты наши не варились в собственном соку.
 
Не буду выкладывать всё сразу, хотя это, конечно, грамотнее, начну с некоторых, а если захотите, продолжу.
 
Милый, любимый, ведь это -  для взрослых,
А нам же с тобою - расти и расти...
Быть может, когда-нибудь, как-нибудь...
После.
 
Мы плюнем на всё и собьёмся с пути.
И скажем друг другу, какая досада -
Какая досада, какая беда,
Что нам ничего уже больше не надо,
Что всё это -  смех, и не стоит труда. 
...........................................................
 
Избави нас Боже допытывать психа,
Почём у него его чёрное лихо -
Угарные дни, одинокие ночи,
Где за ночь раз десять -
То ляжет, то вскочит,
И память проходит ознобом по коже -
Избави нас Боже!
И вас, кстати, тоже.

 

ГАЛИНА ВОЛКОВА

Когда вода всемирного потопа Вернулась вновь в границы берегов, Из пены уходящего потока На сушу тихо выбралась любовь. И растворилась в воздухе до срока, А сроку было сорок сороков.

Владимир Высоцкий. « Баллада о любви.»


Когда вода всемирного потопа…

Когда он шёл за ней по знакомым улицам, глаза его ничего не видели от жара слёз. Идти не хотелось, но ноги несли его сами, как узника на неминуемую казнь. А она летела , легко перебирая полными белыми ножками под короткой пышной юбкой, сшитой Кларой Петровной, и башня из густых волос колыхалась над её головой. Они приближались к мрачному зданию общежития для иностранных студентов. Он скользнул за ней в высокую дверь и слился с зелёной масляной стеной холла, превратившись в [ undefined → ]

*Литость-это чешское непереводимое ,
слово, обозначающее мучительное состояние, порождённое видом собственного, внезапно обнаруженного злодейского унижения.
Милан Кундера.

Дело было в те самые сумасшедшие девяностые, когда всё рушилось и инженеры становились дворниками. Мне выпала другая карта…
Утро было обычным, никакого знака небесного, никакого предчувствия, только очень не хотелось ехать на «стрелку», как мы, риэлтеры называли встречу с клиентом. Но ехать-то надо, и вот я стою на сквере, у площади Ильича, с выражением значительности своей миссии и жду заказчика-клиента, который задолжал нам некую сумму. Заказчик должен приехать на [ undefined → ]

Страна Дураков.   Галина Волкова ( фельетон)
      

Люблю общаться с народом, я это не свысока, дескать я – это я, а народ сам по себе. Нет. Люблю на рынке вступить в весёлую беседу с какой- нибудь ядрёной хохлушкой или крепеньким старичком с хитрым прищуром, среди даров природы. Иногда хочется с народом слиться в экстазе общей неприязни к правителям.
И вот меня пригласили на съёмки самой народной нашей передачи, вы все её знаете. « В стране дураков» называется. Я эту передачу вообще-то не смотрю, но моя милая знакомая  просила разделить с ней компанию и мы отправились в Останкино.Народ собрался всё больше из глубики. Среди 
розария огромных бантов прятались сообразительные глазки девочек, а ранние мальчики томились, удавленные взрослыми галстуками.
                 Бравый детина, в котором точно угадывался бывший сержант-дедок, строго оглядев народ, приступил к запуску его внутрь святыни. Какого-то ребёнка с бантом отсеяли по возрасту и бант колыхался от слёз вместе с несчастной бабулей в позолоченном костюме.
Перед входом в студию сержант командно -громко уговаривал народ посетить туалет. Поскольку из студии уже никого не выпустят, хоть умри. Некоторые слабонервные срывались, рискуя потерять хорошее место, откуда тебя увидит вся страна. Наконец, после сержантского инструктажа, все расселись по местам. И настала главная минута, в студию вошёл Сам, властитель дум народа, надежда его и опора. Раздались аплодисменты, чуть не перешедшие в овации. Опора выглядела усталым и сердитым, помощники и помощницы бегали вокруг и изображали кипучую деятельность. Вождь «Страны дураков», оглядел поданных и недовольно изложил план действий. Он попросил свой народ ещё раз организовать бурные аплодисменты, поскольку во время съёмки будут отключены кондиционеры и за три часа духоты поданные уже не смогут выразить полный восторг на своих потных лицах, а вот лица свежие, исполненные энтузиазма, вместе с аплодисментами просто вмонтируют в программу.
Народ опять бурно зааплодировал…Съёмка началась.
                 Три первых игрока вышли на арену: две женщины и мужчина. Их била нервная дрожь, бледные лица сосредоточенны, как-будто решался вопрос  жизни: быть или не быть. Особенно жалобно смотрелась одна из женщин со стёртым лицом без возраста. Она была не одна. Её маленькая дочурка, в отличие от матери, чувствовала себя абсолютно уверенно. Было видно, что ребёнок взращён этой передачей, как Маугли джунглями, и для неё  всё это – открытая книга.
                 Вождь вяло подошёл к маленькой «звезде» и завёл свою обычную занудную песню: Как вас зову-у-т, милое дитя, да ско-о-лько вам лет, да как вас по отчеству. Но, не на ту напал. Пока мамка дрожала и читала украдкой шпаргалку, ребёнок бойко ответил на все вопросы, спел песню и чётко прочитал стишок, сочинённый местным известным поэтом. В стишке ясно говорилось, что народ обожает Вождя « Страны дураков» и ждёт немедленного вознаграждения за свои верноподданнические чувства. Зал оживился. В это время ещё не обозначившийся экран с загадками опередила весть о призе.
                 Мамаша стояла ни жива ни мертва. Вождь немного покобенился с жертвой, предлагая ей деньги, но зал, приученный  опытом, дружно заорал: Приз! Приз! И глупая мамаша взяла какой-то пустяшный приз. После этого она зачитала по бумажке еле слышное приветствие Вождю от своего славного города и в зал внесли дары: бутыли водки, пышные хлеба, сало, мёд, колбасы и произведения местных мастеров. Очевидно , это был какой-то загадочный город общего процветания и благоденствия, не обозначенный на карте.
                 Вождь наконец-то загадал слово, которое умный зал сразу же и разгадал. Но прозорливая мамаша делала вид, что ни в жизнь не догадается и зарабатывала очки за каждую букву, за что и была умеренно вознаграждена. Инициативу перехватил угрюмый мужчина с Кавказа и действо продолжилось.
                 Мужчина, глядя в камеру, монотонно поблагодарил любимого губернатора, подарившего ему Москву, послал приветы брату, шурину, деверю, а также всем, кто его знает и не знает, одарил Вождя водкой, колбасой, рыбой и фруктами, но так и не приступил к разгадке таинственного слова…
                 С последней девушкой Вождь встрепенулся, она была прехорошенькой и бойкой. Но ей тоже много не обломилось.
Счастье снизошло на пухленькую селяночку из Мини- Урюпинска во второй тройке.
К этому времени усталый Вождь, соря покрытыми мхом и лишайниками остротами, уже выпил подаренной самогонки, молока и бог знает чего ещё, видимо, он, путём частых тренировок,  приучил свой организм ко всему. Его усатое лицо выражало брезгливую снисходительность, и на нём читалось: Господи, как вы все мне надоели! Да чтоб вы все сказились со своими  хлебами, водками да колбасами. Да возьмите вы всё, что хотите, только оставьте, оставьте меня в покое…отстаньте от меня.
                 Но мысль о первой жене с детьми и внуками, а также о второй и детях от неё, останавливала его и направляла на исполнение своих тяжких обязанностей.
Пухлая селянка из второй тройки стала лидировать. На неё посыпались дары в виде швейной машинки, кинокамеры, стиралки и фотоаппарата. В глазах её стояли слёзы потрясения. Это была кульминация её жизни, апофигей, который увидит вся страна. Золушка в последнем акте.
                 А между тем, в зале становилось всё жарче и жарче. И молодая хорошенькая болельщица из провинции, очень похожая на Барби, сидящая с нами по соседству, рядом с пылающим осветительным прибором, отчаянно закричала, глядя в верхние ряды: Мамо! Мамо! Махайте же на меня. У меня вся задница спеклась, я больше не могу!!!
Но! Загадки разгадывались,  подарки вносились в студию, а в паузах Вождь звал и звал какую-то Веру, которая всё время пропадала, являясь иногда в образе мужика, и потому где-то что-то падало, терялось и затягивало съёмку. После каждого мероприятия Вождь накачивал участников соком « Моя семья», который уже лился у них из ушей. Из рядов болельщиков выпархивали красные от жары дети выступающих отцов и опять читали стихи про родного, любимого народом  Вождя, который немедленно должен их озолотить. Дети были похожи на загримированных цыганят, нахально и надоедливо вымогающих у богатенького дядьки, обещанные блага жизни: Откройте дверь сироте, или он сломает её!
                 Вождя одевали то в банные халаты, то закутывали в оренбургские платки. Он терпел, но чувствовалось, что терпение не беспредельно.
Приносили подарки, деньги из ларцов сыпались на обалдевших участников и дело шло к концу.
                 Золушка-селянка, роняя слёзы, не соглашалась на супер-игру, боясь потерять обретённое богатство, но мученик- Вождь подталкивал её .неразумную к вожделенному триумфу.
Тут произошёл конфуз: одна женщина из последней тройки в припадке любви к ведущему вытащила из сумки что-то живое, то ли белку, то ли крысу. Существо обалдело от софитов, юркнуло куда-то в щель и пропало. Вождь закричал: Вера, Вера! Вера прибежала, все полезли под круг и началась кутерьма. Существо нашли минут через двадцать, оно находилось в глубоком обмороке.
                 Наступила заключительная часть. Вождь за кулисами проинструктировал неразумную селянку и она бодро назвала три заветные буквы: Мене, Текел, Фарес, и отгадала слово, такое же короткое, как то, что пишут на заборах, и выиграла машину. Потрясение селянки было так глубоко, что она закрыла лицо руками и рыдала от счастья. Доверчивые зрители тихо умирали от зависти.
                 Когда мы уходили, пробираясь тоненьким ручейком мимо столика, накрытого маленькими порциями подаренного глубинкой сала и пирогов, кое-кто, проголодавшись, норовил ухватить халявы. Но бдительный сержант не давал, покрикивая: Эй! Пореже! Не жрать, небось, сюда пришли…
                 Я себя так и не увидела по телевизору, но зато меня видели  соседи по даче, которые долго называли народной артисткой.  А  двоюродная сестра звонила из Германии другой, проживающей на мятежной Украине, и  кричала: Дывыся  Рита! Включай телевизор, нашу Халю показывают!
 Все уверяли, что мой крупный план лидировал на экране,
 
затмевая Вождя.
Видимо, мне удалось хорошо сыграть публику…

 

ГАЛИНА ВОЛКОВА         (Москва)
 
              ГЕРМАНИЯ – ЗИМНЯЯ СКАЗКА
 
    В тот зимний рождественский приезд все было необычно и сказочно, снежно и морозно. Мы жили wirshausen, такой андерсоновской деревне с фахверковыми домами и розами, цветущими несмотря на снег и мороз. Нам с дочкой отвели уютную комнату с мебелью XVIIвека и обоями из натуральной рогожки. В зарешеченных книжных шкафах важно стояли внушительные тома с золотыми обрезами и готическим шрифтом. Дом был огромный, в два этажа с подвалом. На первом этаже, кроме отдельной квартиры, где мы расположились, удивлял загадочный зал с камином, называемый Ягдтциммер – охотничая комната, украшенная по стенам натуральными головами кабанов, лис и оленей с ветвистыми рогами, вперемешку с черепами этих же несчастных. По центру  зала вытянулся узкий длинный стол, застеленный крахмальной белой скатертью и накрытый как бы к торжеству. Над крыльцом, у входа, в стену был вбит огромный крюк, а под ним, в каменном крыльце, над небольшим квадратным углублением – решетка; очевидно, когда охотники приносили подстреленного кабана, его подвешивали на крюке, чтобы стекала кровь. Не трудно было вообразить в этой Ягдтциммер, например, легендарного инородца, бритта, короля Артура, пирующего со своей свитой и пьющего вино из какого-нибудь черепа или запросто отрезающего лакомый кусок от туши, висящий на крюке, чтобы поджарить ее тут же, на углях в камине. Этот зал внушал мне подобострастный ужас и ощущение нереальности происходящего, как будто я живу не в конце XXвека, а во времена рыцарей круглого стола.

 

 

 

К тому же, утром нас будил рожек булочника, который на мотоцикле развозил свои, еще теплые, булочки, и мы открывали окно, отороченное розами, и принимали эти драгоценные дары Германии.
    Родители моей невестки, российские немцы, попали в этот дом случайно. Находясь в лагере для переселенцев, они, владея к счастью языком, разговорились на воле с одним респектабельным стариком. И он поведал им о богатом хорошем человеке, Herr-eНельгисе, который живет в нижней Саксонии, овдовел, одинок, болен и ищет честных людей, мужа и жену, работящих и не требовательных, чтоб вели его хозяйство, пользуясь  жильем и гостеприимством. Мой сват, добродушный, рукастый кузнец Эвальд Иванович, великан двухметрового роста, и уютная толстушка Мария Ивановна подошли ему как нельзя лучше. Дом и двор обихаживал Эвальд, а Мария убирала, пекла и жарила на всех, включая приехавших дочь, зятя, то есть, моего сына и нашу общую внучку, а также нас с дочкой, гостей  из Москвы. Ровно в двенадцать часов Мария Ивановна накрывала на первом этаже овальный стол и подавала обильный обед. Нельгис появлялся ровно в двенадцать пятнадцать, подтянутый, в костюме, отлично выбритый и улыбающийся. Ему принадлежал этот дом, большой участок земли и дубового леса, где водились и кабаны, и лисы, и олени. Он был председателем охотничьего клуба и обладателем многочисленных медалей, также висевших на стенах Ягдтциммер. Впервые мы видели западного, богатого человека, улыбчивого и щедрого. В девятнадцать лет Нельгис воевал на Кавказе
 

и все время восторженно говорил о России, ее богатстве и красоте. Мы чинно садились за стол, удобно устраиваясь  в старинных креслах из шелковистой витой соломки, как садились, вероятно, когда-то предки Нельгиса, за стол в белоснежной скатерти, со старинной с гербами
посудой и множеством сверкающих приборов, назначенье которых мне лишь смутно известно.
    
 

Нельгис был учтив с  дамами, ел мало и говорил с трудом, потому что перенес операцию на горло и всегда повязывал его красивым платком вместо галстука. Когда он заговаривал с нашей шестилетней внучкой, глаза его увлажнялись, он гладил ребенка по белокурой кудрявой головке и давал монетку, марку или больше, приговаривая, чтобы девочка отнесла ее тот час в копилочку. За окном шел пушистый снег, красиво окрашивая красную черепицу крыш, и вся картинка отзывалась чем-то нереальным, какой-то игрой. 
    Старик Нельгис жил один на всем обширном втором этаже. Он недавно потерял жену, а много лет назад умерла его единственная дочь, чей портрет висел в нашей комнате. Ивановичи рассказали мне, что здесь, в деревне живет сороколетний сын Нельгиса, Франц, его боль и позор. Этот Франц, хотя и служил в полиции, но редко бывал трезвым. Жил он с женщиной много старше себя, имеющей  троих непутевых сыновей, и вся эта компания будоражила мирную деревню и не скрывала, что ждет не дождется смерти старика, который не пускал их и на порог. Но как-то при нас этот Франц все же обедал у Нельгиса и показался мне добродушным малым. Он все бросал на отца виноватые взгляды, одновременно косясь на рюмку как на что-то опасное, но так необходимое ему. А еще Ивановичи рассказали, будто бы Нельгис очень полюбил их и даже написал завещание, что и после его смерти они могут остаться в его доме и жить в нем, сколько захотят.
   …Однажды, когда непривычную немецкую землю прихватил почти русский мороз, сын затеял повести нас, гостей, в старинный замок недалеко от Wirshausen-a. Он, вообще, помешан на замках и с
закрытыми глазами наскажет вам их историю и предания. А вот до этого замка он никак не мог добраться, все что-то мешало. В общем, охота пуще неволи. Мы с дочкой согласились  нехотя, потому что, не веря в немецкие морозы, поехали налегке. Но вв машине, авось, не замерзнем. О машине же надо сказать особо. Жить в немецкой провинции без
машины невозможно. И наш безденежный сын-эмигрант купил
 

 

по случаю гедеэровский подержанный Вартбург, допотопное сооружение с тремя мотоциклетными моторами, двоюродный  брат знаменитого Трабанта. Один из трех моторов все время  отказывал и однажды, когда мы отважно путешествовали на этой антилопе по южно-германским землям, наш Вартбург ворвался в маленький курортный городок, где мирно отдыхали почтенные и небедные бюргеры-пенсионеры, попивая целебную водичку, ворвался  со столбом дыма, извергая  немыслимые хрипы, и задрожав всем ободранным телом, чихнул на весь городок и встал, как вкопанный. Что было даль, заслуживает отдельного рассказа, помню только, что один высокий Herrиз толпы даже покрутил пальцем у виска, что совершенно уж не характерно для благостных и терпимых немцев. А для, нас, бедных россиян это было просто игрой. И вот. На этом Вартбурге мы и направились искать приключения в снежный морозный день, прихватив с собой еще и маленькую внучку. Ехали уже около часа, а может и больше, когда сын начал плутать и чертыхаться, сверяясь с картой. Места, надо сказать, пошли какие-то пустынные, мрачные, и в сердце мое заползла тоска по теплому деревенскому дому и супу, который наверное разливает Мария Ивановна в уютной столовой, где Нельгис занял свое председательское место и закусывает под шнапс с Эвальдом Ивановичем, ведя неторопливый разговор. И стало мне так холодно и сиротливо, что захотелось поскорее посмотреть этот замок на радость любознательному сыну и вернуться назад. Но нужной дороги все не было, и сын раздражался и ругал немцев и карту, которая обычно не  подводила. А я, глядя на бегущие снежные поля, думала о том, что окажись я в этих местах лет эдак шестьдесят назад, ах как печальна была бы моя судьба, и еще о том, как удивителен мир и никогда нам не предугадать нам его сюрприза.
    Стало уже как-то темнеть, когда мои нехорошие мысли прервал радостный возглас сына: вот он! Наконец-то! Я ожидала увидеть около
замка кучу народа, так как день был воскресный, но у мрачных стен стояло
 

 

всего две машины, а людей и вовсе не было видно. Мы вышли из машины и поскрипели по морозцу ко входу, ища глазами кассу, но кассы не было. Между тем, ворота были открыты и мы вошли во внутренний дворик, окруженный забором старинной кладки из почти нетесаных огромных камней. И тут нам открылось зрелище, описать которое довольно сложно. Во дворе люди были, но очень странные. Первыми мы увидели двух юношей, одетых в костюмы  тигров, то есть в полосатых трико с хвостами. Лица их были тщательно загримированы под хищников. И ступали они с гибкой угрожающей тигриной грацией. За ними стояли другие, одетые кто во что горазд, разнообразные звери, летучие мыши и другая нечисть. И все они расхаживали по двору в глубоком молчании, похожем на транс. Нас они просто не замечали, как будто мы невидимки. Нам всем стало очень неуютно, а внучка прижалась ко мне, вопросительно заглядывая в лицо. Глазами мы искали обычных посетителей, таких же как мы. Но их не было.
   - Послушайте! – обрадовалась я.
   - Да это же кино! Кино снимают!
   - Может быть, - сказала дочь, - но где же тогда камеры, режиссеры, наконец…
   - Да, этого не было.
   - Они, наверно, там внутри, пойдемте туда, - робко догадался сын, и мы, прижимаясь друг кК другу, двинулись к дверям, ведущим внутрь. По пути увидели костерок, у которого грелись в могильном молчании два рыцаря, закованные в латы, в руках они держали скверно пахнущие миски и что-то из них прихлебывали. А рядом лежал некто, наряженный собакой, и глодал огромную кость, которую запросто можно было принять за человеческую. Признаюсь, передо мной уже промелькнула картинка виде наших несчастных черепов, висящих на стене Ягдтциммер, тем более, что вокруг костра бродили «каторжники», гремя цепями, чьи грязные лохмотья очень напоминали отечественных
 

 

 

бомжей, а страшные лица несли угрозу. На груди у одного из
них висела дощечка и на ней было написано: JchbinNot, (я в беде).
    Мы рванули дверь, как узники, спасающиеся от погони. Но за дверью стоял вампир. Лицо, выбеленное мелом, скалилось окровавленным ртом с двумя огромными клыками, а безумные глаза
уставились на нас с грозным удивлением.
   - Мне страшно! – закричал наш ребенок.
   - Я домой хочу!
   - Не бойся, как можно увереннее сказала я, трясясь и мечтая проснуться от дурного сна. Мы и сами были бледнее вампира без всякого грима. Минуя чудовище, разглядели зал. Никакого режиссера, никаких камер, никаких вам ассистентов… единственное, что немного успокоило, это барная стойка, и на ней миски с едой, которую разбирали подходящие ряженные, все так же молчащие и двигающиеся  по каким-то непостижимым законам. Страх просто сковал нас почище мороза. И сын решился. Он подошел к «монаху» с выбритой макушкой и огромным брюхом, обтянутым сутаной, и тихо с ним заговорил. Монах еще тише что-то отвечал ему, но я уловила одно слово: Spiel. Spiel!!! – Игра!
     У меня потеплело в груди. Значит, нас не зарежут и не подвесят на крюке, не спустят со скалы и даже не прикуют цепями. Мы спасены, какое счастье! Сын кивнул на дверь, и мы цепочкой выскользнули из замка.
   Но что же это была за игра?!
   А вот что… Тысячи людей на всех континентах играют в эту игру. Они съезжаются в заповедные места, одеваются в костюмы, вживаются в образ и неделями ведут себя так, как велит им выбранный сюжет. Если ты собака, то спишь на земле и питаешься объедками. Если ты тигр, то судите сами. А уж что делает вампир, трудно себе представить. Одним словом, это игра, Spiel, и ради нее
люди приезжают из Англии, Франции и даже Америки.
   
 

 Когда мы были уже у выхода, запыхавшийся «монах» догнал нас и, улыбаясь, сунул внучке огромный пакет с рождественскими сладостями, приговаривая: Werdeglucklich, Werdeglucklich, meinKind– будь счастлива, дитя…
   Мы сели в наш дохлый Варбург и молча поехали домой… - Как хорошо, что это была только игра, - думала я сквозь дремоту, прижимая к себе теплую спящую внучку. Какие страшные игры знала эта земля, так уж пусть играют в этих игрушечных тигров и вампиров, и, может быть, агрессия, циркулирующая  в крови, будет уходить в этот шпиль. А может, и нам не худо так поиграть, кто знает? А впрочем, все самое страшно на земле начиналось с невинной игры. Деревня встретила нас горячим ужином и великолепным рейнским вином. А потом мы нырнули под легкие немецкие перинки и портреты нельгисовских предков ниспослали нам глубокий сон.
   … Замечательный Нельгис умер через год после нашего приезда и подруга добродушного Франца, так ненавидевшая старика, безжалостно выкинула из дома все, что ему принадлежало, всю красоту уходящих веков с их монограммами и гербами; взяла она только дом, землю и деньги. Наши Ивановичи были выкинуты, несмотря на завещание старого Нельгиса. Вот такая игра.