Бежит в метро с утра народ.
В руках несут вербы букеты.
Спешат худые и атлеты.
Сияет нежно церкви свод.

Толпой людей забит перрон.
У всех свои дела, заботы.
Кто в парк спешит, а кто - с работы.
Хлопок. Пыль, дым со всех сторон.

На плитах крови тёмный след.
Кричат, - скорей сюда носилки.
Видны на теле раны, жилки.
От взрыва, шрам, на много лет.

Не сможет парень спеть куплет.
Не сцена ждёт его, могила.
Не слышит запах он тротила.
Сгорел его в метро билет.

Положат на бетон цветы.
Помянут всех погибших речью.
Привыкнуть как живым к увечью,
Стереть из памяти мечты?

Рад взрывам изверг, людоед.
Рад свежим, в трауре, могилам.
Дадим отпор врагам - громилам,
Отыщем их кровавый след.

Не ждите воли от суда.
Прощенья зря просить у власти.
Готовы рвать мы вас на части.
Уйдите. Раз и навсегда!

Кричит, надрываясь, ребёнок в пелёнке.
Лежит у подъезда, на пыльной земле.
Привязана тряпкой записка к ручонке.
Один, беспокойный, на жёстком узле.

В записке написано имя и дата.
Рождения место, как звали отца.
Горька за любовь была маме расплата!
Беременна ты? Мне не надо мальца.

Ещё не родившись, обузой стал маме.
Не люб и не мил, изболелась душа.
Дитя не крестили ни дома, ни в храме.
Она молода. Куда деть малыша.

Проблему решали с любимой подружкой.
Подкинь ты его и навеки забудь!
Должна бы стать мамой, а стала кукушкой.
И лишь молоком наливается грудь.

Не вернуть прошедшие года.
Не прожить зря прожитой минуты.
Не порвать ошибок давних путы.
Не уйти от Божьего суда.

Ошибаясь в жизни много раз,
На ошибках учимся суровых
И, стараясь не наделать новых,
Не выносим старых на показ.

От ошибок бережём детей.
Помогая, подставляем руки.
Помолясь, страдаем от разлуки,
Ожидая радостных вестей.

Окунувшись с головой в дела,
Совершает молодость проступок.
Не хватает малого - уступок,
Уваженья, чуткости, тепла.

Красит клёны осень в жёлтый цвет.
Жизнь виски покрасила в белила.
Где здоровье, молодость и сила,
Время, просим, дай ты нам ответ.

Жизнь уходит тихо, день за днём.
Груз везём в ненужные маршруты.
Тратим щедро попусту минуты.
Скачем в старость шахматным конём.

Ранним утром к нам заходит гость.
Топчет мимо тропку чьё-то счастье.
Гостю рады, чай с ним пьём в ненастье.
К чаю радость выложим, не злость.

Ждали в детстве день рожденья свой.
Чуда ждали, бала, песен, фею.
Опыт, годы не давили шею.
Счастья нам хватало, и - с лихвой.

Стол заставлен блюдами горой.
Счёт годам забудь, моя миледи.
Пейте Вы за нас, друзья, соседи.
За души здоровье и настрой.

Спешит с подарком дед Мороз.
Собрал он снежный пух в сугробы
Смотри! Букет из нежных роз
Несёт парнишка для зазнобы.

Итог подвёл прошедший год.
Закрыл он с грифом "кризис" папку.
Бухгалтер свёл приход, расход
И сальдо сгрёб - в ушанку шапку.

Рисует звёзды на стекле
Декабрь заснеженным узором.
Седая бабка на метле
Летает в городе с дозором.

Зима открыла свой сундук.
Накрыла землю белой шалью.
Мелькнул в окошке виадук,
Уплыл намерзшейся спиралью.

Сверкая в солнечных лучах,
Кружится в вихре танца вьюга.
Ребятам радость при свечах.
Большущий тигр. К ним в гости, с юга.

Загнать нельзя людей домой.
Горжусь собой, своим народом.
Увидел друг меня с кумой.
Кричит, ребята, с Новым Годом!

К тебе приходили и в счастье, и в горе.
Здесь парни, робея, просили руки.
Играли мальчишки в весёлом задоре,
Девчонкам дарили цветы - васильки.

Поставлен был в память о павших солдатах,
О крови, пролитой в кошмарной войне,
О жизнях невинных, о памятных датах,
О слёзах, о горе, о годах в огне.

Сапёры хозяев исполнили волю.
Обломки летели в детей, матерей.
Упал обелиск, разлетелся по полю.
Взойдет в этом месте весною пырей.

Рвут сердце и душу истошные крики.
Ни дочка, ни мать не вернутся в семью.
Весною от солнца весёлые блики
Осветят надгробья, цветы и скамью.

Жить будет в веках Кутаиси священный.
Бесславно жизнь кончит хозяйский холуй.
Тебя заклинаю, грузинский военный -
С любимым народом своим не воюй.

Родился сын, счастлива мать.
В семье, любимый, рос мальчишка.
Был быстр, как серенький зайчишка.
От папы ум, от мамы стать.

Хранила пуще глаз от бед,
Холила слабого сыночка.
Была с больным она и ночка,
Без сна, закутавшись в жилет.

Сын в люди вышел, возмужал.
Уехал жить в красивый город.
Рубашки модной чистый ворот
Вдавился в шею, как кинжал.

Слегла, болея, мать в постель.
Сынок живёт своей заботой.
Семьёю занят и работой.
Дать счастье детям - его цель.

У мамы съела соль глаза.
Несут раз в день обед соседки.
Когда забудут – ест объедки.
Поев, встаёт под образа.

Сыночка ждёт, полна тревог.
В молитве просит помощь Бога.
Да, видно, далека дорога,
А с Богом - долог диалог.

Не слышит стона мамы сын.
Его проклясть она готова.
Из уст сорваться может слово.
Худое слово, не алтын.

Кляни, на ухо шепчет чёрт.
Ох, будет у меня работа.
Во двор откроются ворота.
Сын в землю ляжет, будет стёрт.

Открыть хотела мама рот,
Но губы склеились от злости.
Глядит, во двор заходят гости.
Семья сыночка у ворот.

Молитвой к Богу жив сынок.
Прощенья просит он у мамы.
Её морщины, словно шрамы,
Ласкает внучек ползунок.

Густой туман висит над речкой.
Закрыл влюблённым свет луны.
В машине старой пахнет печкой.
Ноябрь, а хочется весны.

Зима, совсем ещё девчонка,
В мечтах - вся в белом, с женихом,
Из снега пышная юбчонка,
Дворец во льдах, в краю глухом.

Дождями нудными больная,
Пусти ты, осень, снег, мороз.
Гордись, ты парня, урожая,
Спасла трудом от бурь и гроз.

Иди на отдых, "золотая".
Прими "спасибо" за тепло.
Весной опять, курлыча, стая
Вить гнёзда прилетит в село.

Для тебя застелю я поля.
Облаками закрою от взгляда.
Защищу. Надарю хрусталя.
От грозы сберегу и от яда.

Хороша и прекрасна душой.
Полюбил, как кутёнок дворнягу.
Родником пахла ты, черемшой.
Я погиб, не жалейте беднягу.

Не жалейте меня, я влюблён.
Пьян от счастья, от боли душевной.
Расскажу тебе, старенький клён,
Как поладил с лягушкой - царевной.

Всю жизнь ловлю я журавля.
Летит он, вольный, в поднебесье.
Цветут сады весной в Полесье.
Теплом пропитана земля.

В руках не будет журавля.
Как мне поймать свою синицу?
Из глаза вытащить ресницу,
Подсечь на речке голавля?

Пройтись по радуге пешком.
Букет цветов нарвать с газона.
Без счастья жить мне нет резона.
Хочу побыть под "каблучком".

Расплакалась осень дождями,
Прикрылась туманом густым,
Рассыпала краску горстями,
Красивым стал лес, золотым.

Покрасила охрой ресницы,
Надела костюм из парчи,
Без виз переходит границы,
Поёт серенады в печи.

Мороз не спешит на работу.
Осенняя слякоть мила.
Зачем брать на плечи заботу -
Церковные мыть купола.

Всю жизнь Валя вспоминает ту, самую тяжёлую в её жизни, ночь. Всю ночь Валя не сомкнула глаз. За окном холодный ветер срывал листья с веток деревьев и играл ими до тех пор, пока они не находили себе приют, зацепившись за колючки кустарника. Ветер выл за окном, и от этого было ещё тяжелее на сердце. Слёзы сами собою катились из красных от бессонницы глаз. А утром надо было идти на работу. И никому не было дела до того, что с нею случилось.
Валентина, после окончания педагогического училища, устроилась в школу преподавателем младших классов. Находилась школа в маленьком городке - районом центре. Родители помогли ей найти и снять однокомнатную квартиру, помогали продуктами, навещали, когда по своим делам, или по работе, приезжали в районный центр. Мама, родная мама! Только она могла бы понять её, посоветовать, посочувствовать. Но до неё надо ехать почти сто километров автобусом, в соседний район. Да и как она расскажет маме обо всём, что случилось? Мама перед отъездом из дома предупреждала её, чтобы Валя не доверяла мужчинам, пока хорошо не узнает их, пока по настоящему не полюбит и пока не почувствует сердцем, что и избранник её сердца любит её.
Но все мамины наставления вмиг улетучились у неё из головы, когда Витя в первый раз пригласил её потанцевать на вечеринке у Валиной подруги - Люды.[ читать дальше → ]

Случилось это примерно в тысяча девятьсот семьдесят седьмом, семьдесят восьмом году. Тогда ещё не было у нас в каждом доме телефона. Не знали мы, что такое междугородный код и как можно дозвониться по телефону до любого абонента в любом городе Союза. Для нас это было недоступно. Если была необходимость позвонить, шли на почту, говорили телефонистке город, номер телефона, фамилию адресата и, заплатив предварительно за разговор, терпеливо ждали, иногда очень долго, звонка. Обычно же общались с родными только с помощью писем и, если надо было срочно что-то сообщить, с помощью телеграмм. Однажды вот такой курьёзный случай произошёл с одним моим знакомым.
Николай шёл домой на «автопилоте», не замечая ни идущих навстречу прохожих, ни медленно угасающего летнего дня. [ читать дальше → ]

Мне обидно, дразнят дети.
Тычут пальчиком в меня.
Я к еде попался в сети.
Мне родней родных - стряпня.

Говорят, что я - обжора.
Всё подряд на кухне ем.
Всё глотаю без разбора,
Суп, горох, с водою джем.

В том виной моя привычка,
Как на кухню, так за стол.
С мамой брань, с женою стычка,
За еду и за футбол.

Твой живот не жмёт колени?
Как ты смоешь грязь с туфлей?
Ты опух уже от лени.
Лопнешь скоро, дуралей.

Сами ищут пищу руки.
Зубы щёлкают в ответ.
Мне за что такие муки?
Я ведь молод, самый цвет.

Всё, сажусь я на диету.
В мыслях то же - сон, еда.
Мама, дай ещё котлету.
От котлеток нет вреда.

Нам дорог дом и наша доля,
Друзья, родные и семья.
Стоит сосна у края поля.
Вдали дорог, людей, жилья.

Свирепый холод, ветер, вьюга.
В земле тепло корням зимой.
Лежит на хвое волк - зверюга.
Покрыт лоб снежной бахромой.

В крови. Вся стая на охоте.
На жизнь остался слабый шанс.
Всегда в борьбе, бегах, в заботе.
Красив у смерти реверанс.

Готовы глотки грызть друг другу.
Важней родства кусок кости.
Волчицу, бывшую подругу,
Увёл другой. Им по пути.

Коварство правит здесь и злоба.
Клыки, жестокость держат власть.
Одна забота здесь - утроба.
В любви - соперники и страсть.

Нельзя людей равнять с волками.
Но как похожи, Бог ты мой!
С коварством, хищными «братками»
И террористом под чалмой.

Печально люди шли за гробом.
Лежала тихо тёща в нём.
Качались ветки над сугробом.
Ползла машина на подъём.

Слезами мОя щёки, уши.
Рыдала дочь. Ныл тихо внук.
Ползли от глаз потоки туши.
В руке зятька дрожал мундштук.

Зятьку вопрос задал прохожий.
Какой диагноз? Грипп иль рак?
Грибов поела в день погожий.
Уснула крепко. Стон и.. мрак.

А синь откуда под глазами?
Такое действие грибов?
Не стала есть мой суп с грибами.
Толкал ей ложку меж зубов.

Цветёт и пахнет рынок наш - "Привоз".
Кричат с утра, товар хваля, торговки.
В рядах сгрузили яблок целый воз.
Свалили в кучу, валом, без фасовки.

Кричит торговка, - свежий мой товар.
Сегодня сорван. Да клянусь Кораном.
Кило на гривну. Мал с него навар.
Они из зоны. С той. Ну да, с ураном.

Кто купит их? Ты что, сошла с ума?
Берут, родной, и часто. И - мешками.
Для шефа, тёщи... Срочно? Сулема.
Красивый фрукт, приятно взять руками.

А ведь права! Ты взвесь и мне мешок.
Уважу райским плодом я соседа.
И шефу дам. Прими, душа, грешок.
Схожу к попу. Им - вкусного обеда.

Яркая помада.
На душе покой.
Ветерок, прохлада.
Не смотри с тоской.

Мягкая солома,
Отвернись, луна.
Сладкая истома.
Поцелуй со сна.

Горная речушка,
Дай попить с утра.
Слёзы льёт девчушка.
Ей домой пора.

Гордая девчонка
Убежала прочь.
В памяти - ручонка,
Осень, губы, ночь.

Засохла осень без дождей.
Осела пыль на листьях ивы.
Грустит лукошко без груздей.
Опали с гибких веток сливы.

Кружит галантно ветер лист.
Горит калина красным цветом.
Молчит соловушка - солист.
Куплеты пел он жарким летом.

Висит над крышей дым костра.
Трещит листва, сгорая в кучке.
Кума, с походкой "от бедра",
Спешит домой, к любимой внучке.

Никто не знает, что ожидает человека в жизни. Каждый из нас думает и надеется, что не затронут его невзгоды своими липкими щупальцами, что уж он то будет счастлив всегда, несмотря ни на что. Но почти всегда невзгоды не оставляют без внимания любого человека, кем бы он ни был, какое бы положение не занимал в обществе. Не может никто прожить всю жизнь в благополучии и радости, не ощутив ни разу холодного прикосновения горя. Конечно, это касается только людей со здравым рассудком, не блаженных. Для одних горем является потеря собственного здоровья, для других – потеря близких и любимых людей, а иным несчастья представляются в виде потери богатства и власти. У разных людей своё, индивидуальное понятие о счастье и различная по высоте планка этого самого счастья. Одним для полного счастья достаточно вкусной еды за обедом с бутылкой вина, другим подавай как приправу к первому блюду половину мира и полноту власти над людьми. И если забрать у первого эту бутылку вина, а дать ему власть, он будет чувствовать себя несчастным, обделённым человеком. Второму без желанной власти не до бутылки вина, ему - и жить не захочется. Одного несчастья преследую всю жизнь, с самого рождения. Видно, в любимчиках он ходит у него, не может оно с ним расстаться ни на минуточку. Другого неудачи, горе догоняют в конце жизненного пути, когда, казалось бы, и жизнь удалась, и в семье благополучие, и здоровье ещё не подкачало. Но бьёт горе всегда по самому больному месту и всегда – неожиданно.
Началась эта история ещё в прошлом веке. Много времени прошло с того дня, когда маленькой человек громким криком объявил всему миру о своём рождении. Улыбалась от счастья измученная тяжёлыми родами мать ребёнка, что-то делала с ним принимавшая роды акушерка, милая старушка с добрым лицом. На свет появился новый человек, а это – всегда праздник!
Отца роженицы, Шишкина Ивана Никифоровича, раскулачили и вместе с матерью и старшими братьями куда-то сослали. Куда, она не знает, да и попробуй, узнай, где они. Вмиг тоже заберут и упрячут туда, где Макар телят не пас. По воле случая была Маша у соседей в то время, когда к ним, Шишкиным, пришли уполномоченные их раскулачивать. Не выдали её соседи властям, приютили у себя и этим, наверное, спасли ей жизнь. Было ей тогда четырнадцать лет. Несладко ей пришлось в семье Маркиных. Было у Матрёны и Петра Маркиных четверо детей, две девочки и два мальчика, и смотрели они на неё, как на врага, следили за каждым куском хлеба, который она съедала за столом. Не хватало еды на всю семью, каждый грамм хлеба дорог, а тут – лишний рот появился. Ходили уполномоченные по крестьянским подворьям, выгребали весь, без остатка хлеб в пользу государства, ничего не оставляя людям. Сильно наказывали и тех, кто осмеливался принести с колхозного поля хоть малую часть урожая. В силе был указ Сталина от седьмого августа 1932 года, как его назвали в народе, указ «семь – восемь». По указу за кражу колхозного имущества ждал «вора» расстрел или (при наличии смягчающих обстоятельств), десять лет тюрьмы. Амнистии не было предусмотрено по этому указу. Но, главное, не было разъяснения, за какое количество украденного на какой срок сажать людей и расстреливать. Расстреливали за килограмм зерна и сажали в тюрьму сроком на десять лет за один, два колоска, унесённого с поля. Под страхом тюрьмы и смерти работали в поле голодные люди. Несли колхозники домой колоски, чтобы накормить голодных, опухших с голода детей. И ставили их к стенке или попадали они в тюрьму, становились рабами на великих стройках века, где часто и оставались навеки. Наравне с взрослыми работала Мария в поле и дома, и наказывали её за малейшую оплошность, и били, не жалея. Часто подушка её была мокрой от слёз, но некому было пожаловаться на свою судьбу, и некому было пожалеть её. Часто слышала она в свой адрес упрёк, что она дочь кулака, а, значит, и дочь врага народа. Неслись в её адрес угрозы, что, если что-то не так сделает, как ей говорят, расскажут о ней, куда надо, и её заберут. Смирившись со своей участью, молча сидела она по вечерам после тяжёлого рабочего дня на табуретке у входа в дом и ждала от хозяйки разрешения пойти отдохнуть. И как же она была счастлива, когда встретила однажды на улице молодого паренька, на шесть лет старше её и он, Илья Моршин, обратил внимание на скромную девочку. Он был приезжий и работал в колхозе трактористом. Через шесть месяцев редких встреч с Ильёй началась у Марии совсем другая жизнь, жизнь замужней женщины, полной семейных забот и лишений. Жили они с Илюшей на квартире, жили трудно, но дружно. И пусть иногда на ужин был только чай, они были друг от друга без ума, радовались каждой минуте, проведённой вместе. А через год родился первенец, Вадик. Родился Вадик здоровым мальчиком, и Мария была очень довольна тем, что он был спокойным ребёнком, сильно ей не докучал. При родах оставила она в больнице много здоровья. Тяжело достался ей сыночек, её кровиночка. Долго она болела и не могла ничего по дому делать, а работы было много. Не привыкать делать ей тяжёлую, подчас мужскую, непосильную работу. Деваться некуда, видно судьба у неё такая. -Поедем, Маша, на строительство железной дороги, - однажды вечером предложил ей Илья. -Требуются на стройке трактористы. Подъёмные дают приезжим, и комнату в бараке. С председателем я уже договорился, он меня отпускает. На тракторе его сын, Тима, работать будет. Ты не возражаешь? -Да я с тобой хоть на край света,- ответила тогда она ему. Собрали они свои скромные пожитки в чемодан и пешком пошли в районный центр, оформляться добровольцами на стройку. На новом месте Илья работал на тракторе, она – на подсобных работах. То шпалы таскала, то песок с подвод выгружала. По ходатайству от железной дороги сельский совет одной из будущих узловых станций дал им участок под застройку жилья. Месили они ногами замоченную заранее глину с соломой, укладывали в станки, делали кирпичи, а потом сушили эти кирпичи на солнце. К зиме землянка была построена и они очень рады были небольшому, но своему жилищу. Посадили весной свой огород, и уже была у них и картошка, и – капуста. -Жить будем, - радуясь урожаю, говорил Илья. Вадик пошёл в школу и радовал родителей отличными оценками и усидчивостью. Знания ему давались легко и он, помимо уроков, занимался в различных кружках. Занимался спортом. Но пришла беда. Однажды заметила Мария, что голова и правая рука у него сильно подёргивается. Потом стал дёргаться глаз. Оказалось, что на катке он упал на лёд, а на него с разгона налетело несколько мальчишек и девчонок. Сколько точно упало на него, не знал никто. Повела Маша Вадима в больницу, но назначенное лечение не помогло. Ездила она с ним и в областную больницу, и находила бабок, знахарок, и по совету подруг натирала его различными настоями трав. Ничего не помогало. И только через три года потихоньку стало прекращаться подёргивание, как говорили ей врачи – тик. Что помогло, врачи или знахарки- старушки, до сих пор не знает. Вот тогда и заметила Маша впервые у себя седые волосы. Было от чего. А Вадим стал нервным и часто повышал голос на неё, мать, голос. И, когда она забеременела снова, и появился на свет маленький Коля, он гневно закричал: - «Зачем он Вам нужен? Нищету разводить? Смотри, у нас только стол самодельный да стулья, что папа сам сделал. Кровати нормальной нет. Я хочу в институт поступить, выучиться, чтобы жить нормально, как люди в городах живут. А если узнают, что дед у меня кулаком был, не видеть мне института, как своих ушей. Теперь же надо ещё Кольку кормить, покупать ему всё. А как же я, учёба?» -Ничего, сынок! Мы же не против того, чтобы ты учился и дальше. Помогать будем В меру наших сил и возможностей. А то, что дедушку раскулачили, никто не знает. И ты никому никогда не рассказывай. Всё сделаем, только бы здоровье не подвело, - горько заплакала она. Маленький Коля часто по ночам плакал, не давая никому спать. Утром Вадим вставал невыспавшийся и не скрывал своей неприязни к младшему брату. -Крикун ненормальный. И родился же на мою голову, змеёныш, - говорил Вадим вполголоса и незаметно, чтобы не видела мать, щипал Колю. С новой силой Коля принимался плакать, а Вадим, довольный, уходил в школу. Видела Маша синяки на теле Коли, но ничего не говорила Вадиму, боясь, что он ещё больше возненавидит меньшего брата. Только старалась никогда не оставлять Колю надолго наедине со старшим братом. Время шло. Уехал в город Вадим, сдал успешно вступительные экзамены и поступил в институт. Рос и Коля. Только часто болел он то гриппом, то ангиной. Рос он, в отличие от Вадима, щупленьким, но зато радовал родителей ласковым, мягким характером. И всегда помогал матери, без напоминания, по хозяйству. Маша тоже стала часто болеть и стала постоянной пациенткой больницы. Тяжёлая работа никогда не делает любого человека здоровее. Сделали ей сначала одну операцию, потом, через год, вторую. Нельзя ей было поднимать никакого груза, но корова и овцы не будут стоять голодные, есть хотят, вот и приходилось ей и воду им носить, и сено в охапке. А ночью во сне протяжно стонала она от боли. Окончил успешно Вадим институт. На четвёртом курсе он познакомился с девушкой, красавицей Катей. Училась она на четвёртом курсе педагогического института и, после защиты дипломной работы, они расписались, чтобы их по распределению послали в один город. Началась для них новая жизнь во вновь строящемся городе. Всё, о чём мечтал, Вадим получил. Дали им, как специалистам, приехавшим по распределению, однокомнатную квартиру. Дали, как молодым специалистам, со всеми удобствами. А через пять лет, получили они новую, четырёхкомнатную квартиру. Обставили её новой мебелью, а старую мебель выкинули на свалку. Появились у них к этому времени и деточки, Юля и Гена. Хорошо стали жить, ни в чём не нуждаясь. Только иногда вспоминал Вадим с горечью о том, как жил когда-то в землянке. Нет, нельзя сказать, что он забыл родителей. Они даже ездили несколько раз в отпуск проведать их. Катю познакомил с ними, да и показал ей, как жил раньше, в этой забытой Богом, глуши. Ничего почти не изменилось в землянке за это время. Стояли всё те же, сколоченные отцом, стол и стулья. Даже кровати были всё те же, как тогда, в школьные годы. Только добавилось трюмо в углу. Однажды за столом Илья спросил у сына, не найдётся ли для него работа в городе, а, возможно, и у него на производстве. -Хотелось бы старость встретить, хоть иногда встречаясь с родными детьми и внуками. И Коля, как армию отслужит, тоже, возможно, захочет к нам переехать. Чтобы вместе, в одном городе, жить. Хорошо бы было, - размечтался отец. -Ну конечно, папа, увольняйся и приезжай. Работу найдём, а потом и квартиру можно будет через время получить, - обнадёжил отца Вадим. Собрал Илья урожай с огорода, опустил картошку в погреб, капусту в кадушку заквасил, да и поехал к сыну. Впервые осталась Маша в землянке одна, без сыновей и Ильи. Хорошо, что хозяйство скучать не давало, но и отдыхать, и болеть тоже было некогда. Хоть умирай, а кормить и поить их надо. Да и корову подоить вовремя. Наступила зима. Была она в тот год суровою, морозы стояли под сорок. Да ещё и с ветром. Землянку замело по верхние переплёты рам в окнах снегом. Снег лежал полутораметровым слоем во дворе. Чтобы утром принести воды, напоить всю живность, надо было прокапывать тоннель от двери дома до колодца. И к стогу сена нужно было пробиваться с лопатой в руках. Тяжело пришлось Марии. Стала часто писать письма Илюше. -Плохо мне без тебя, Илюшенька! Скучаю сильно по тебе, по сыновьям и внукам. Скорее бы проходило время разлуки, - в каждом письме писала она. В апреле вернулся из армии Николай. А ещё через неделю вернулся домой и отец, Илья. Поставил чемоданчик под кровать и сказал: - «Вот и вернулся. Дома лучше». Сколько раз Маша пыталась расспросить его о Вадиме, его жизни, о внуках, но он упорно молчал, отнекивался. -Что рассказывать. Хорошо они живут. Только мне там не климат, не хочу туда ехать жить. Дома лучше. Здесь, в своей землянке, и умирать буду, - угрюмо выдавил он из себя. А через два месяца, летом, пришло письмо от Вадима. Илья и Коля были на работе, и письмо прочитала Маша. После обычного вступления и пожеланий здоровья он писал: - «Ты извини, папа, меня, что глупости тебе наговорил. Водка виновата во всём. Только пойми и ты нас с Катей правильно. Ведь мы только перед твоим приездом купили мягкую мебель, а ты всё время садился в одном месте, вот она и забеспокоилась, что ты пружины продавишь. Диваны, сам знаешь, какие сейчас делают. И, когда друзья мои были и назвали тебя «предком», ты тоже зря обиделся. Мог бы с нами выпить рюмку, за знакомство. Они не хотели тебя обидеть. Да они и не заметили, что ты обиделся. Пьяные все были. Да и ситуацию с Геной понять можно. Привык он жить в своей комнате один, а ты со своими вопросами, советами надоел ему. И телевизор он включал, когда хотел, а ты стал выключать его, когда он начинал учить уроки. Лучше бы ты к нему не лез. Жаль, что у нас не пятикомнатная квартира и тебе пришлось жить вместе с Геной. Юля тебя часто вспоминает, спрашивает, когда дедушка к нам снова приедет. И с работы твои товарищи спрашивали, почему это ты так быстро уехал, привет тебе передавали. Прораб жалеет, что ты уволился, говорит, что хорошего механизатора потеряли, что он начальству уже ходатайство писал о постановке тебя на очередь (на получение квартиры). После ужина Маша отдала письмо Илье. Прочитав его, он, махнув рукой и сказав, - да это бы ещё ничего, это я бы вытерпел, - пошёл смотреть телевизор. Видно, было ещё что-то такое, что зацепило отца за душу, острыми шипами вонзилось в душу. Умер отец осенью. Подвело его сердце, хотя он никогда не жаловался на него. Умер в своём доме, как и хотел. Лёг после обеда в воскресенье отдохнуть, и через минут пятнадцать его уже не стало. Скромно жил, скромно и ушёл. Приехал на похороны и Вадим. Один, без Кати и детей. На следующий день и уехал, ссылаясь на сильную занятость на работе. Не стал ждать и девяти дней. Сказал, что помянут дома, с детьми и женой. Недолго пережила его и Маша. Стала ещё чаще болеть, очень быстро уставала, часто ложилась в постель среди дня, жаловалась на боли. В больнице поставили страшный диагноз - рак. Операцию уже было поздно делать и весною, через полгода после смерти мужа, её не стало. Похоронили её рядом с Ильёй. И здесь они были вместе, не расстались. Вадим на похороны немного опоздал. Пришёл с поезда прямо на кладбище, когда гроб с телом уже опустили в яму и начали присыпать землёй. После поминок, за столом, он изрядно выпил. Пил водку, почти не закусывая, как воду. Николай сидел напротив него и вспоминал, как принято на поминках, родителей. -Что ты, змеёныш, понимаешь в этой жизни? Зачем тебя на свет пустили, бестолкового. Это мать, совсем без мозгов, виновата, что ты родился, всё из-за неё, подкулачницы. Знаешь, как мне трудно пришлось. В институт учиться поехал в старом пальто, одеться не во что было, - он тяжело дышал от охватившей его ненависти. Бранные слова лились из него, как из помойного ведра. Вся злость, что копилась у него с детства на Колю и родителей, выплескивалась на сидевшего против него брата. На следующее утро он уехал. Николай не пошёл его провожать к поезду, только довёл до калитки и, ни слова не сказав на прощание, закрыл за ним на засов калитку. Прошло тридцать лет. За это время много событий произошло в мире, в нашей стране и в нашей семье. Умер Брежнев и забрал с собою эпоху старых большевиков. Взорвался реактор на Чернобыльской АЭС, началась и закончилась продажная война в Афганистане, началась, да так и не закончилась перестройка. Распался Союз и, как следствие распада, наступила бандитская власть во всех признанных и непризнанных странах СНГ, война в Чечне и Приднестровье, стрельба и сплошные разборки между группировками и людьми, всеми силами стремившихся к власти и дармовым, бешеным деньгам. Деньги стали мерилом жизни. Пропали очереди в магазинах, но привычными стали очереди проституток на обочинах дорог и на Тверской улице в Москве. Привычными стали в обиходе людей мобильные телефоны и компьютеры. Николай за это время обзавёлся семьёй и жил в областном городе. Жена Ирина родила ему сына, и назвали они его Ильёй, в честь деда. У Ильи рос сын Иван, внук Николая. С семьёй Вадима Николай поддерживал связь, поздравляя его и Катю ежегодно с днём рождения. После того, памятного для Николая, дня похорон матери, ни он, ни Вадим, ни разу не были друг у друга в гостях. Зачем бередить незаживающую рану. И вдруг – звонок. Звонил Гена. -Дядя Коля, приезжайте к нам на день рождения отца. Мама болеет сильно и тоже хочет Вас видеть. Ждём Вас, - звучал в трубке Николай голос племянника. -Как, Ира, поедем или нет, - спросил у жены Николай. -Едем, если ты и словом не напомнишь Вадиму о тех словах, что он говорил тогда. Незачем вспоминать давние обиды, душу травить, покойных родителей тревожить, - посмотрела она на мужа своими голубыми глазами. Приехал Николай с женой как раз вовремя. Поразила их убогость этой, когда-то, по рассказам отца, очень ухоженной квартиры. Разбитые двери еле плотно не закрывались, обои, пожелтевшие от старости, во многих местах отклеились и висели. В люстре не было двух плафонов, и потому она висела косо, глядя двумя рожками в потолок. Было видно, что хозяевам более чем халатно относились к квартире и своему быту. Во главе скромно накрытого стола сидел именинник, Вадим. Немного людей пришло поздравить его с днём рождения. Были товарищи по работе, а рядом с ним сидела сильно постаревшая Катя. И – они, Коля с Ириной. Ни детей, ни внуков не было. Пили за семидесятилетие юбиляра, хвалили за работу (он ещё в семьдесят работал), желали долгого здоровья и чтобы он, хотя бы раз в месяц, но появлялся на производстве. Поздравляли с началом спокойной жизни на пенсии. (Вадим, наконец-то, с завтрашнего дня на отдыхе). Посидели, пока не закончилась водка, дружно поднялись и, поблагодарив хозяев за гостеприимство, разошлись. Утром, после завтрака, Вадим предложил Николаю прогуляться по городу, подышать свежим воздухом. -Я тоже пойду с Вами, - заявила Ирина. - Да нет, Ира, мы вдвоём пойдём, поговорим о жизни, а Вы с Катей что- нибудь к обеду вкусненькое приготовьте, пока мы ходим, - отказал ей Коля. Найдя в парке скамеечку, подальше от людских глаз, Вадим предложил посидеть. -Знаешь, Коля, прожил я свою жизнь в труде, никогда от работы не бегал. Да только не одной работой ценность жизни измеряется. Наделал за свою жизнь огромное количество ошибок и сейчас они мне спать ночами спокойно не дают. И у тебя хочу прощения попросить, за грубость и неуважение. Просить у мамы и папы надо бы мне прощения, да нет их давно на свете. Обидел я их сильно при жизни, да и после смерти тоже. И это чувство вины останется со мною навсегда. Не думал я, что так всё будет. Подвела меня моя семья. Ты про меня и мою семью, детей и внуков ничего не знаешь, хоть и брат родной. И только себя виню в этом. Хочу рассказать тебе, если тебе интересно,- грустными глазами посмотрел он на меня. - Конечно, интересно. А то, что тогда, после похорон мамы, было, давно прошло и быльём поросло. Хорошо, что ты нашёл в себе силы говорить обо всём этом. Я очень рад. И давай не будем мы с тобой вспоминать больше о былом, - ответил я Вадиму, беря его за руку. -Приехал тогда я с похорон мамы и вижу, что с Катей моей что-то происходит. Она же у меня импульсивная, всегда весёлая, быстрая была, вся в движении, никогда не посидит минуточки на месте, А, тогда словно подменили её. Сидит молча, смотрит в одну точку, бормочет что-то. Вызвал скорую помощь. Сказали, что у неё тихое помешательство. С той поры частенько приходится отвозить её в жёлтый дом. Если полежит в больнице месяц, другой, потом год, два чувствует она себя нормально. С тех пор и за квартирой некому присматривать. Запустили её, не ремонтировали. Сын, Гена, после армии женился, внук есть, Олежка, очень умный мальчик, в школе отлично учится. Купили мы со сватами им квартиру, а я подарил им машину и гараж капитальный, каменный. Себе купил железный гараж. Да вот беда! Запил Гена. Разбил машину, продал гараж, чтобы заплатить за последствия аварии. Закодировали его, снова купил ему машину и снова он её разбил. Кто будет пьяного на работе держать? Какая нормальная женщина с постоянно пьющим жить будет? Знаешь, я всю жизнь работал и зарабатывал очень хорошо. Запасы были. Купил и оформил на себя ещё одну квартиру. Гена сейчас там живёт, к нам редко приходит. Хорошо, что позвонил тебе. Просил я его. Мне неудобно было. А квартиру на него не хочу оформлять. У Юли тоже в жизни не сложилось. Окончила экономический институт, но работать не хочет по специальности, ответственности боится. С мужем разошлась, живёт одна, дети то с ней, то у мужа. Купил я и ей квартиру. Хорошо, что дешёвые в то время квартиры были. В этом повезло. Вот и сидели они всё время на моей шее. Один я работал. Катя из-за болезни работать нельзя, детям тоже работы нет. Да и не искали они работу. Им и так хорошо. Когда деньги у них кончались, мама им и есть и пить носила. Я ругаю её, а она всё равно несёт. Вот так и жили. Болеть я стал частенько. Сердечко подводит. Будем теперь на пенсию жить. Есть у меня несколько тысяч долларов на книжке. Хочу завещать внуку, Олегу, чтобы смог образование получить. Умер Вадим через полтора года после нашей последней встречи. И не от сердечного приступа, а от двухстороннего воспаления лёгких. Ушёл с ночевкой к Гене, чтобы поговорить с ним и в очередной раз образумить. Через два дня, обеспокоенная долгим отсутствием мужа, пришла Катя на квартиру к сыну и застала его спящим в стельку пьяным на кровати. У открытого окна на диване в беспамятстве лежал Вадим. И это – зимой. Позакрывала Катя окна и вызвала скорую помощь. Коля стоял у гроба, смотрел на чисто выбритое, помолодевшее лицо Вадима и думал о том, что скоро сможет Вадим встретиться с папой и мамой, попросит у них прощения и тогда, возможно, душа его успокоится. Думал о том, что не проходят безнаказанно наши грехи. За них обязательно будет кто-то отвечать. Если не ты сам, то твои дети и внуки. Что с ними будет? С Катей, Геной, Юлей? Знает один Бог.

Стоял июльский полдень. Нещадно палило солнце. Даже вездесущие воробьи попрятались в тень деревьев и тихо сидели на ветвях, широко раскрыв свои клювики. На пустынной улице никого не было видно. Взрослые занимались домашними делами, мальчишки мокли в речке, а девочки, чем могли, помогали своим матерям. Среди дороги, на боку, мирно отдыхала здоровая псина и, услышав звук приближающейся машины, лениво уходила с проезжей части, чтобы потом снова вернуться на своё место. От жары даже листочки на яблоньке повяли и стали сворачиваться.
На лавочке у калитки курил дешёвую сигарету дедушка. Одет он был явно не по погоде. На его голове красовалась добротная кроличья шапка, на ногах – всё повидавшие на своём веку, треснувшие на сгибах, подшитые чёрной дратвой валенки. Удивительно, как они сохранились в наш век, почему не съела их моль и не выкинули на помойку дети. Одет он был в тёплые штаны и телогрейку, какую теперь показывают в хронике стоительства великих строек прошлого века.
Совсем не жарко было ему сидеть на лавочке в этот солнечный день, вспоминая прожитую жизнь.
Если бы возможно было прожить жизнь заново, как бы он прожил её? Совершил бы снова он те ошибки в жизни, которые уже сейчас невозможно исправить или сумел как-то их обойти?
Как сейчас, видел он перед собою свою первую любовь – хрупкую, тихую, всегда застенчиво улыбающуюся при встрече с ним девушку. Звали её как-то необычно по тому времени – Муся.
Ему было восемнадцать, да и ей, наверное, столько же. Работали они на строительстве жилого дома, а по вечерам ходили в вечернюю школу, в десятый класс. Он специально выбрал место за партой так, чтобы она была всегда у него на виду. Он любовался её нежными завитушками волос, вздёрнутым носиком и загадочной, милой улыбкой. Никогда ещё в жизни он не целовал ни девчонок, ни женщин, и ему страшно было сказать Мусе о том, что она ему очень нравится. Для него было счастьем, когда он случайно касался плечом её плеча, когда они одевались в раздевалке, и совсем уж он был счастлив, когда однажды пошёл провожать её после занятий в школе домой. Она что-то тихо говорила ему, а он шёл молча, держа её за руку. Так он ей ничего и не успел сказать, Не успел поцеловать, и она не ответила ему поцелуем.
Она работала на бетономешалке, готовила раствор для бригады штукатуров и успела бы убежать от падающего прямо на неё башенного крана, но на беду зацепилась комбинезоном за арматуру и упала. Только и успела Муся по детски закричать: - «Мама»!
Много раз за прожитую жизнь он уезжал из города но, всегда, возвращаясь, каждый год в этот день не забывал проведать могилу Муси и принести на её могилу цветы.
Ходил проведывать её могилку даже тогда, когда был женат. И посещал её всегда один, чтобы никто не мешал ему побыть ему с ней, его Мусей.
В тот трагический год он не захотел поступать в институт. Не было настроения ехать куда-то, да и не знал, чем будет заниматься в жизни. Потом его призвали в армию, и он провёл три года в железнодорожных войсках МВД, охраняя едущих по этапу заключённых. Много грязи повидал за время службы. Он до сих пор вспоминает себя с отвращением, как целовал и тискал в вагоне изрядно подвыпившую молодую женщину, попросившую наряд караульных подвезти её до следующего города и оставшейся у них на сутки в купе. Вспоминал её, голую, молодую, красивую, жадную до любви, сидящей на его коленях, потом – на коленях его товарищей. Грязи, обычной, на работе, и душевной, которую всю жизнь надо отмывать, и то не отмоешь, всегда было предостаточно.
После армии завербовался он на целину, в Казахстане поднимать целинные и залежные, (как писали тогда в газетах), и там с ним случилась история, о которой помнит всё время. Да и как не помнить? Там, в совхозе, работал он на тракторе, пахал землю, выполнял и перевыполнял дневные нормы и там же приняли его в ряды Компартии. Был он в то время молодым, красивым парнем, любил повеселиться, сходить на танцы, выпить в компании друзей. От девчат отбою не было, но не волновали они его почему-то. Может, Муся была в том виною, а, может, и та женщина из вагона. Сам себе объяснить не мог, но не тянуло его к женщинам, равнодушен к ним был.
Ранней весной послали его, как передового тракториста, и ещё одного парня – животновода
в районный центр на семинар на неделю. Поселили их в доме колхозника и в первый же день, изрядно подпив, пошли они вечером на танцы в районный дом культуры, где он и познакомился с Машей, девушкой с грустным выражением лица. Помнится, он хотел увидеть цвет её глаз, но глаза её были опущены и что-то рассматривали на полу. Он помнил, что в буфете они с какими-то парнями ещё выпили водки, и он снова нашел Машу и танцевал с нею. Потом голова закружилась, и он очнулся только утром, в постели Маши, изрядно избитый, с переломанным носом, весь в синяках.
Как я попал к тебе? – удивлённо спросил он Машу, натягивая одеяло на голое тело.
Ты затеял драку в доме культуры, при людях приставал ко мне, целовал. Тебя и побили. Наряд забрал тебя в милицию. Я тоже поехала с ними и рассказала им всё. Они отпустили тебя, потому, что нашли у тебя в кармане партийный билет. Я не знала, куда тебя везти и попросила милиционеров подвезли нас до моего дома. Не могла же я тебя в таком виде отпустить, - сказала она ему, подавая постиранную и выглаженную одежду.
С Машей он встречался, когда его за чем-то посылали в район. Синяки со временем прошли, но история на этом не закончилась. Ему и раньше говорили, что к Маше уже не первый год похаживает первый секретарь райкома партии, но он никому не верил. Уж очень верил в чистоту людей, которые стояли во главе партии, да и Маше тоже.
Вызвали его в райком партии после Нового года. Пригласили самого последнего и предложили положить на стол партбилет. При этом ссылались на заявление Маши, в котором будто бы она, Маша, писала, что он взял её силой, отказывается признавать ребёнка и не хочет брать её в жёны. За аморальное поведение и хотели его исключить. А потом, когда станет беспартийным, его можно будет судить, как беспартийного, тоже за аморальное поведение. Есть выход – взять в жёны Машу и признать сына. Представил он, что его везут в вагоне с решётками, охраняют его молодые солдатики, и выбрал второе. Сразу решилось много проблем – первый секретарь райкома избавился от любовницы, сохранил свою семью, свой партбилет и кресло, он - не сел в тюрьму, приобрёл жену и сына, а Маша приобрела семью и мужа. Кажется, все были довольны. Только вот о его чувствах и настроении никто тогда у него не спросил.
Так и прожил он с Машей всю жизнь. Со временем не стал разводиться, привык. Маша была кроткой, ласковой, любящей семью и его женщиной. Знал, что старший сын не от него, но никогда и словом не попрекнул ни Машу, ни сына. Из партии его, конечно, не исключили, заочно окончил он техникум и работал всё время пусть и небольшим, но начальником. Был на стройке сначала бригадиром, потом мастером, прорабом, а за десять лет до пенсии доверили ему быть и начальником. Уважали его на работе, да только как ушёл на пенсию, все будто забыли о нём, не с кем и словечком перекинуться. Родила ему Маша ещё двоих сыновей и дочь, младшенькую, очень похожую на Машу. Разлетелись сыновья по белому свету. Только и были в гостях, когда на пенсию уходил, да приезжали на похороны матери. Внуков и внучек привозили. Уже и не помнит он, сколько их всего есть у него, внучат – то. Но все красивые, смышленые. А вот дочке не повезло в жизни. Несколько раз выходила замуж, но, видно, не судьба. И характером в мать, кроткая, работящая, да, видно, сегодняшним людям больше боевые, нахальные нравятся, готовые кусок хлеба из горла вырвать, а тихоня, она и в Африке тихоня. Что с неё возьмёшь. Детей у неё не было, хоть мужики и здоровые у неё были. Видно, без любви, не могла она детей рожать. Врачи говорили, что с нею всё в порядке. Или мужики были только на вид здоровые, а внутри никчёмные. Оболочка, как обёртка у конфет, красивая, а внутри труха одна.
Дед, а дед, ты что заснул? Тебе не холодно? – смеясь, позвал его чей-то голос.
Ась? Да нет, не сплю я, думаю, сижу.
О чём же? Да, а огоньку сигарету прикурить у тебя не найдётся? – незнакомый мужик достал
сигарету.
Как нет, есть. Ты, чей будешь, сынок? Не упоминаю я тебя. Приезжий? – спросил незнакомца дед.
-Да! После окончания института приехал домой. Работу ищу, а по специальности ничего не могу найти. Арсеньев я Пётр, помните, мы с классом к Вам на стройку, на практику приходили, лопатами работали, территорию убирали.
Нет, сынок, не припоминаю. Стар стал, - грустно обронил он.
Ты, дедушка, не болей! И не грусти, - докурив сигарету, Петя встал.
И вечер скоро, шёл бы ты потихоньку домой. Может, помочь тебе, - предложил он.
Спасибо, сынок! Я как-нибудь сам. Не привык я, чтобы мне помогали. Да и посижу я ещё, на закат солнца посмотрю, пташек послушаю, людей, которых знал и с кем работал, вспомню. А ты, Петя, будет время, заглядывай ко мне, может, найдём тему – о чём поговорить.
Обязательно, дедушка, зайду, - помахал на прощание рукой Пётр.
Но не суждено было больше увидеться Петру с живым дедом и поговорить. Увидел его на рассвете проходящий мимо сосед сидящим на лавочке. Удивился, чего это он так рано вышел, холодновато ещё.
Что так рано на солнышко вышел греться, дед, - позвал он его.
Но ничего не услышал в ответ. Подошёл, потрогал за руку, постоял и сказав:- «Вот и отмучился человек, надо последнюю квартиру ему готовить»,- пошёл домой звонить в милицию и скорую помощь.
На следующий день деда хоронили. Мало шло людей провожать его в последний путь. К молодым умершим людей прощаться много приходит, жалеют, что рано ушёл. А старик, он и есть старик. Пожил, пора и на покой! На местном кладбище появилась новая могила с деревянным крестом. На перекладине масляной краской было написано Иван Семёнович Башков. Наконец–то, дед, тебя снова назвали, пусть и после смерти, полным именем, Иваном Семёновичем!

Вкусна в обед со льда лепёшка.
Горит вода в костре с дымком.
Летит весной на юг рыбёшка.
Поймал червяк сову крючком.

К земле руками, сверху - ноги.
Трубою вниз стоят дома.
Лежат на рельсах шпалы - йоги.
Средь лета снег, стоит зима.

Среда несёт в руках субботу.
Верблюд отдал ослу горбы.
Забыли волки про охоту,
С лукошком ходят по грибы.

Лиса несёт в курятник розы,
Спешит на яйца сесть в гнездо.
Медведь, пока трещат морозы,
Борьбу идёт учить, дзюдо.

Луна о мох упёрлась рогом.
На дубе мягком спит туман.
Вас ждёт волшебник за порогом.
О всём - всё правда, не обман.

Друзей и слуг верных созвал Сатана.
Не нравится ваша, ребята, работа.
Кипит вокруг счастье, улыбки, весна.
Идут люди в церковь, о душах забота.

Давно в мире войн нет, рожают детей.
Не глушит взрыв бомб соловьиные трели.
Песок не шлифует солдатских костей.
Землёю засыпаны доты и щели.

Забрать у людей надо срочно покой.
В заботах о "баксах" забудут пусть Бога.
Пусть душит их чёрная зависть пенькой.
Залезет пусть в сердце змеёю тревога.

Измену и ложь поселите в семью.
Нельзя, чтобы с Богом общались, с иконой.
Займите людей, дайте волю жулью.
В погоню отправьте людей за Мамоной.

Нас ждут искушенья на каждом шагу.
Приказ Сатаны исполняют службисты.
Как деньги добыть, постоянно в мозгу.
И свастика в моде, раз в моде нацисты.

Держать перед Богом нам, грешным, отчёт.
Лишь Он всех научит, как жить в этом мире.
Ведёт канцелярия жёсткий учёт
Зачатым грехам в хмельной лени и жире.

При родах, сделав первый вдох.
Вошёл я в мир с задорным криком.
Лежал среди таких же крох.
Мочил пелёнки часто, с шиком.

У мамы ртом искал сосок.
Тепло, любовь, пелёнки, ласка.
На ручке с именем листок,
На няне - беленькая маска.

Тогда, наверно, был счастлив.
Не знал тревог, волнений, боли.
Не лил слезу у гибких ив.
Не знал во рту я вкуса соли.

Ищу я счастье в городах,
В деревне тихой, на рыбалке.
На рынке, в скорых поездах.
Ходил гадать о нём к гадалке.

Ищу и в дождик и в жару.
В хороший день, ищу в ненастье.
В театре, тире, на пиру,
Ищу я собственное счастье.