Среди цветов, среди камней и рек,
Я жил свободно много тысяч лет,
Я очень счастлив был, из века в век
Лишь эхо отвечало мне в ответ.

В беспечности моей сменялись дни,
Ловил я тени в розовой мели,
Я был свободен, но пришли они
И крепость надо мною возвели.

И вдруг - в ловушке, в каменном мешке,
Вся тяжесть стен упала на меня,
Метался я, кричал, и выл в тоске,
Но лишь сильней смыкалась западня.

Уйдя в подполье, скрылся я от глаз,
Во тьме кромешной я невидим стал,
Мой мир беспечный в неспокойный час
Распался и без солнца замерзал.

За ними я следил сквозь щель в полу,
И мысли мне моя ласкала месть,
Я в трубы выл и раздувал золу,
Они же и не знали, что я есть.

Стучался в окна, петлями скрипел,
И в темных я таился кладовых,
Гремел посудой, злые песни пел,
Шуршал листвой и прятался от них.

В скитаньях промелькнули сотни лет,
И мне проклятьем стала западня,
Однажды снова вышел я на свет –
Они же не заметили меня.

Я здесь, я с вами – им хотел кричать,
В чужой врываясь жизни кутерьму,
Но стало страшно, и пришлось бежать
В моей тюрьмы спасительную тьму.

Я скрыт во тьме, мне больно, я грущу,
Следя за ними сквозь преграду стен,
Когда-нибудь им всем я отомщу,
Чтоб поняли, как мой ужасен плен.

-1-
Осторожно ступая, Ольга приблизилась к кровати и заглянула в лицо мужа. Тот спал прямо на покрывале, не удосужившись даже раздеться. Воздух в комнате был спертым, сильно пахло перегаром. «Интересно, во сколько же он явился?» – подумала она, - «впрочем, сейчас это не важно, главное – разбудить».
- Вставай, скотина! – Ольга толкала неподвижное, тяжелое тело, трясла его, пытаясь расшевелить, но ответом ей было протяжное: «М-м-м-м, уйди, бога ради…»
- Да что же это такое! Витя, вставай, мы опаздываем! – Кричала она, но муж лишь лениво перевернулся на другой бок. В конце концов, он открыл глаза и уставился Ольгу мутными, пьяными еще глазами.
- А сколько времени? – Сонно спросил он, не понимая толком, где находится. Его лицо было помято, мелкие капли пота, стекающие по щекам и жирному подбородку, придавали всему его выражению нездоровый и жалкий вид.
- Около девяти уже, - зло ответила Ольга, - а нам, если ты помнишь, в десять уже надо быть там.
- Да пошли они! – Виктор накрылся одеялом, - ну их нафиг с этим барбекю, достали.
- Витенька, ну вставай, ну, пожалуйста! – Заканючила Ольга, - ну ты же обещал, что мы поедем, а сам лежишь до сих пор, - Виктор молчал, и она продолжила, распаляясь, - да будь они прокляты, эти твои казино, эти друзья твои, алкоголики, бабы эти…
- Заткнись, дура, достала, - промычал Виктор, - пять минут еще полежу и встаю.
Спустя двадцать минут он выполз на кухню, распространяя вокруг себя едкий запах табака, алкоголя и, как показалось Ольге, грязных женщин. Налив себе кофе, отхлебнул его и принялся пить маленькими глотками.
[ читать дальше → ]

Запахнувшись в манто из лисицы, нырнула в арку,
Потом по проспекту - глотать свежий воздух в парке,
Осторожным, старушечьим шагом – обратно к дому,
Надменно кивнула соседям, едва знакомым.
Манто – на полку, к зонтам и немодным шляпам,
Теперь уж побитым молью, а раньше знатным.
Кто, кстати, дарил ей это манто? Всегда забывает.
А жаль, ведь чудесная вещь и весьма дорогая.
Долго дует слабым дыханьем на озябшие руки,
Теперь попить чаю и весь день умирать от скуки -
Вспоминать свою жизнь, ворошить ее шаг за шагом.
Размышлять о судьбе, о дороге, повернувшей зигзагом.

Она может подолгу грустить зимними вечерами,
Когда ветер уныло бродит по ссохшейся раме,
Снежинки за грязным стеклом под огнем кружатся,
И робкие, смутные тени вокруг ложатся.
Как много событий стерлось, ушло в безвестность,
Пусть в прошлом остались ложь и смешная честность,
Но прежние страсти опять по ночам ее душат,
Да только сказать теперь некому и некому слушать.
Как много взглядов манящих, раскрытых навстречу
Вспоминаются ясно и четко ей каждый вечер,
И тени, забытые тени танцуют рядом,
Бросаемые фонарями и снегопадом.

А свет фонарей за окном все такой же чистый,
И в сердце по-прежнему те, кто с ней был неистов -
Любимые, проклятые, отвергнутые, вчера чужие,
А ныне - такие близкие и родные.
Чаинки обводом по краю любимой кружки,
Ведь где-то в осколках лет ее ждут подружки,
Все те, кто завидовал, кто любил, а теперь – исчезнул,
Вчера под ногами дно, а сегодня – бездна.
Вчера было все не так, в круговерти бурной
Мелькала она, вращаясь в делах амурных,
Страдала, любила, плакала и смеялась.
Сегодня же что? Ей осталась глухая старость.

Я отвергаю этот мир, и проклят будь тот час,
Когда родился я на свет под взглядом сотен глаз,
Уже тогда не верил я пустой молве людской,
В чужих неискренних речах теряя свой покой.

Я проклял этот грязный мир, когда всходил на трон,
И мое имя из толпы средь тысячи имен
Кричали сотни лживых уст и, избранный толпой,
Не мог я жить, не мог дышать, снедаемый тоской.

Я проклял этот грязный мир, когда я правил им,
Я сотни жизней разбивал решением одним,
Но в раболепии их лиц и свой я видел страх –
Вдруг окажусь я среди них, забыв, что я монарх.

Я проклял этот мир тогда, когда вкушал их лесть,
Я рвал их плоть, я разрушал – при мне боялись сесть.
В глазах, дарующих восторг, лишь ложь я замечал,
В улыбках сладких видел я убийственный оскал.

Я проклял этот грязный мир, когда упала власть,
И, подло сверженный толпой, я настрадался всласть,
По осажденному дворцу бродил под градом стрел -
Их посылали те лжецы, кто и шептать не смел.

Я проклял этот грязный мир, и проклял мир меня,
Я доживаю дни свои в тиши монастыря,
Увы, черна моя душа, и жалок образ мой -
Свою свободу обретя, я не нашел покой.

Не плачь, моя детка, твои опротивели слезы,
Подтеки  размазанной туши меня не пугают.
Оставь все надежды, забудь про наивные грезы,
Я просто играл, а теперь наигрался. Бывает. 
 
Смотрю на тебя я, улыбку надменную пряча,
Мое снисхождение, впрочем, ты не заслужила.
Тебя повстречать мне когда-то казалось удачей,
Теперь же иди, отчего вдруг в дверях ты застыла? 
 
Мгновенно в любви поглупевшая -  как надоело!
Истерики, знаешь ли, очень сейчас неуместны,
Рыдать над осколками совести - это не дело.
А были ли чувства? Увы, мне смешно, если честно. 
 
Пустая ты, детка, как все, и другой не казалась,
Дешевка и  дрянь, похотливая, жадная самка.
И в сердце моем ничего уж к тебе не осталось,
А видеть ушедших страстей не хочу я изнанку. 
 
Зачем унижаться? Меня раздражает все это!
Уймись, наконец, надоевшая, глупая детка!
Не лей неуместные слезы, закончилось лето -
И вот, для тебя не осталось осенней жилетки. 
 
Смотрю на часы не украдкой, досады не прячу –
Тебе уж на смену пришла совершенно другая.
Она для меня, как и ты, слишком много не значит –
Такая же дура наивная очередная. 
 
Вы все одинаковы, все как одна, и от этого скучно.
Твои обнаженные чувства мне грусть навевают,
Ну вот, успокоилась, сникла и плачешь беззвучно.
Помаду свою не забудь, а где выход -  ты знаешь.

О, безысходность, зачем ты со мною играешь!
Долгих ночей череда за окном и в душе,
Иволгой дивной средь грез моих сонных летаешь,
Но обернешься толпою летучих мышей.
Огненный шар раскаленный померк и распался,
Чувства ушли, а осталась – глухая печаль.
Если позволишь, скажу – я ни разу не дрался,
Страхом гонимый, все несся в безвестную даль.
Тени, одни только тени – и больше не звука,
Вот и закончилось все, мне осталась лишь мука.
О, безысходность, войди в мои двери без стука!

Я на медленном огне поджарю душу,
Наслаждаясь сладостным страданьем,
Я себя на ненависть обрушу
И замру, сгорая от желанья.

Только боль от углей раскаленных
Под ногами – так ничтожно мало
Рядом с болью сердца непритворной,
Той, что ты мне душу напитала.

Ты, лишь ты мне причиняешь муки,
Пламенем любви объят я крепко,
Я сгорю, страдая от разлуки,
Я сгорю и стану горсткой пепла.

В сердце возлелею все страданья,
Воспевая оды наслажденью,
Всем страстям и трепетным желаньям,
Только, чтобы стать твоею тенью.

Юрсен Баварский Номинант  премии  "Лучший блог" номинация: Литературный блог   Голосуй за участника Позвать друзей

Странно – я столько раз проходил здесь, среди этих разлапистых сосен, где песчаный скат резко уходит вниз, обрываясь внезапно почти у самой кромки воды - и ни разу не замечал маленького и ветхого домика, будто бы вросшего в склон. Я подошел поближе и разглядел затертую табличку под покосившейся крышей. Надпись на ней гласила: «А.А. Амуров. Продавец любви».
Я толкнул тяжелую скрипучую дверь - и медный колокольчик тут же отозвался мелодичным веселым звоном. После яркого солнца ничего нельзя было разглядеть во внезапно наступившем полумраке. Постепенно глаза привыкли, и я обнаружил, что нахожусь в небольшой комнатке с низким нависающим потолком. Вдоль стен располагались стеллажи, заставленные какими-то баночками, колбочками и странного вида шкатулками, а пыльный фарфоровый Амур весело улыбался мне с верхней полки. За его спиной виднелся колчан с золотыми стрелами, а в руках он сжимал линялое атласное сердце. Прямо передо мной разместился прилавок из темного дерева, который теперь пустовал, на нем – старинные весы с изящными гирьками в виде сердец, а рядом – красивые костяные счеты. Солнечный свет с трудом проникал в это странное помещение, и, просачиваясь сквозь щели тяжелых ставень, ложился на прилавок косыми лучами, в которых играли, мерцая, пылинки.
Внезапно я услышал шаркающие шаги, а позже раздалось скрипучее старческое покашливание – и хозяин магазина – а это, несомненно, был магазин, - предстал передо мной. Это был аккуратный и подтянутый старичок в панталонах и клетчатом жилете, из кармана которого выглядывала цепочка нагрудных часов. Его лицо в обрамлении седых бакенбард было наполнено той непосредственной простотой, какую редко встретишь у пожилых людей, а ярко-голубые глаза дружелюбно улыбались мне из-под косматых бровей. Я поздоровался, и старичок приветливо кивнул мне, но, заметив, что я пребываю в нерешительности, странно посмотрел на меня, и добродушное выражение его сморщенного лица сменилось выжидательным.
[ читать дальше → ]