Почему – «первая»?
Тогда, в четырнадцать, ответ был очевиден: первая, потому что приходит. В первый раз.
В первый раз – приоткрывается потайная дверца. В первый раз – жизнь начинает делиться на «до» и «сейчас». И совсем не думается о «потом» - а разве оно мыслимо в четырнадцать?...
Гораздо позже, получив этой «потайной дверцей» по носу, и не раз, понимаешь: «первая» - потому что... не последняя. Потому что есть не только «до» и «сейчас», а ещё и «потом». И это «потом» почти не связано с ней, с первой. Чаще всего не связано...

Сергей. Его звали - Серёжа.
[ Читать далее... → ]

- Шшшвобода, швобода! – радостно шепелявил Чубрик, оказавшись в безопасности найденного Убежища.
Тупые глазки злобной твари яростно клацали зубками об стекло, острые клыки живота-пасти злобно кривились и изгибались, пытаясь дотянуться до ускользнувшей жертвы.
Чубрик обессилено привалился к надёжной стенке.
- ...а фиг доштанешь, - шептал он, - фиг тебе, фиг!

Осмелев, Чубрик даже смог подойти к стеклу. Разглядывая преследовавшую его глазастую Пасть, он настолько осмелел, что смог показать язык и мелко захихикать:
- Што, шъела?
От злости Пасть взвыла и увеличилась в два раза.
Чубрик дёрнул за крошечный рычаг - и стекло затянулось тёмной плёнкой, скрыв собой разъярённую зверюгу.

Впервые в жизни Чубрик оказался в полной безопасности.
Наслаждаясь свободой, он потопал по деревянным полам пушистыми лапками и распрямился во весь рост – аж позвонки хрустнули от такого удовольствия.

Больше не надо было прятаться, маскироваться, опасаться. Он смог! он нашёл – безопасность и покой, о котором рассказывали старики.
Предания о неиссякаемости Убежища оказались правдой: здесь был и камин, и самовосполняющиеся дрова, и материализационный контур с едой, и послушная малейшему касанию мебель. И, что самое главное, Чубрик, едва увидев новую вещь, сразу же знал, сам не понимая откуда, для чего она и как ею пользоваться.

От счастливого ощущения безопасности, сытости и тепла Чубрика потянуло в философствования.
- Што есть щастье? – жмурил круглые глазки Чубрик, сидя в кресле у разожжённого в камине огня, - это швобода! Вот шижу я ждесь, мне не штрашно. Я швободен! Потомушто иштинная швобода – это отшушствие штраха!

Выспавшись вволю, Чубрик отправился к окну.
Пасть была на месте. Увидев пушистого Чубрика, она задвигалась и что-то захрипела, царапая клыками стекло.
- Ууу, шволощь! – плюнул в стекло Чубрик, - штоб тебе...
Пожелание неожиданно быстро сбылось: из-за ближайшего камня, привлечённый шумом, высунулся Чёрный Глаз. Глаз расширился и втянул в себя визжащую Пасть.

- Швобода... и шправедливость! – завибрировал хвостом Чубрик от удовольствия, наблюдая, как сужающийся до узкой полоски Чёрный Глаз втягивается в расселину.
Мимо окна, расплющивая мелкую гальку, прошлёпала Нога.

- Нет, так жить нельжя! Этот мир ужащен, отвратительно бежжаконен! – разглагольствовал, потягивая лиловый дым из перезревшего кнорика Чубрик. – Нет уш, я как-нибудь ждешь проживу, в Убежище... Это будет мой мир – мир наштоящей швободы!...

Осеннее непогодное утро: серое, моросящее, шуршащее.

Деревья угрожающе мотают кроной, устало пытаясь освободиться от надоевших, панически цепляющихся за родные ветки, листьев. Шум бьющихся друг о друга ветвей и испуганно кричащих листьев почти перекрывают собой привычный гул городской улицы.

А мелкая холодная морось постепенно накапливает силы, собирается в крупные капли – и вот они, эти разгневанные капли, подстёгиваемые хлыстом недовольного осеннего ветра, уже торопливо бегут по тротуару и падшим листьям.
Они мстительно прыгают по буквам, написанным мелом поперёк тротуара: и белые, крупные, несколько раз очерченные по контуру буквы - начинают растекаться холодными потёками.

Нет, это не дождевые капли белёсо текут по тротуару.
Это буквы - истекают, истекают слезами.
Понимая, что не смогли дождаться того, кому были предназначены.
Понимая, что погибают, не сделав самого главного - единственного, для чего и появились на свет.
Понимая, что растворяются, исчезают навсегда, отнимая единственный шанс у того, кто их написал.

Чёткие, как в рамке чертежа, прочерченные твёрдой рукой, меловые буквы.
Буквы, складывающие в одно слово, написанное кем-то поперёк тротуара: «прости».

Утро было такое солнечное, тёплое!
Юльку я в школу отправила, на практику, и - собою занялась.
Отражение в зеркале порадовало: джинсы в облипочку; топик в обтяжечку... свободная женщина в полёте! Ну, в полёт, так в полёт. Босоножки, сумочка – лечу!

А на улице уже под сорок, пекло. Перебежками, от тени до тени, успела дойти до ЖЭКа, когда сердце стало странно подскакивать и подстукивать.
Дышать не могу, руки-ноги дрожат... И вот ведь зараза: хочу курить, а курить не могу, задыхаюсь. Скрючилась вся, думаю - всё, помираю, давление, наверное, или сердце. Надо к дому отступать да скорую помощь вызывать... жить-то хочется! Говорят, от жары уже 50 человек за месяц умерло, а вдруг?!

Доползла до квартиры с трудом; хорошо, что лифт заработал, иначе бы не поднялась, так бы в подъезде и залегла на ступеньках – остановись, прохожий, не проходи мимо!
[ ...неотложку!!! → ]

...
- Когда я слушаю, как Баренбойм играет Бетховена, - задумалась, подбирая слова; ушла взглядом внутрь, в вызванные музыкой ощущения, - мне хочется...
Помолчала в неуверенности; наконец, решилась и прямо посмотрела в холодные серые глаза:
- ...мне хочется сказать, как бы нелепо и страшно это ни звучало! да ведь нам, любителям, «стучащим» по клавишам, надо по рукам надавать. Чтобы лучше вообще не играли, чем играть так... Понимаю, что мысль неправильная, но...

Не ожидала, что эти слова вызовут такой отклик.
Привычный скептичный холод в глазах вдруг полыхнул жаром:
- ...если бы мне сказали! Ещё в музыкальной школе. Если бы мне сказали, что я... что я – урод! – она подняла руки с длинными тонкими пальцами и посмотрела на них с отрешённой брезгливостью, - что я не могу играть! А я ведь до Гнесинки дошла... потому что – не знала, что я – урод! Мне просто никто этого не сказал!!! А когда я это поняла – было поздно!...

Ошеломлённая растерянность на лице, видимо, мгновенно отрезвила её. Боль как-то очень быстро, привычно, спряталась под холодным серым прищуром... и выплеснулась последними, застывшими, осколками:
- И моё дело – не плодить уродов. Потому что я, спасибо богу, знаю, как надо играть. И делаю то, что могу: говорю, что они... не могут играть.

Вот теперь стало действительно страшно; словно приняла на себя давнюю, заледеневшую боль разочарования в себе. Чужую боль - разбившейся, но не забытой мечты.
Замерла в неловкости, не находя слов.
Спрятала глаза в заоконной листве... услышала, как захлопнулась дверь за спиной.

Она вышла.
Она – жёсткий, уверенный в себе педагог.
Одинокая, немолодая, тоненькая до худобы женщина.
С холодными серыми глазами, поменявшими когда-то цвет - из-за боли разломившейся мечты.

Собакевич Жоркин – романтик.
Да-да, романтик по своей глубинной сути. Пока суровый пожилой Аркашка хмурится и вынюхивает новости собачьего мира на выгулочной площадке, Жоркин, как ни странно это звучит... любуется оживающей природой.

Собачьи новости Жоркина тоже, конечно, интересуют, но... пройти мимо распушившегося листовыми побегами куста он не может. Замирает от восхищения, уткнувшись носом в крохотно-новорожденные листики, и вдыхает одному ему ощутимые нежные ароматы.

[ Читать далее... → ]

Они сидят на корточках, лицом друг к другу – он и она.
На асфальте, рядом, бутыль пива и водочный шкалик.

Оба пьяны, и когда она протягивает руку, чтобы погладить его небрито-щетинистое лицо, равновесие удерживает с трудом. Он поддерживает её, не дав упасть, и отводит от багрово-пьяного лица беспорядочно свисающие, высушенные обесцвечиванием, нечесаные пряди.

Они сидят - на корточках, отхлёбывая выпивку из пластиковых стаканов, доказывают что-то друг другу негромко, с редкими громко-пьяными возгласами.

И поддерживают друг друга, не давая упасть.

Почувствовав себя намертво прилипшим к дивану, Серёга испугался не сразу.
Сквозь дремоту всплыло воспоминание - как однажды, мальчишкой, в пионерском лагере, он проснулся с пришитыми к матрацу трусами и майкой, так же беспомощно пытаясь приподняться.

- Ну, нифигасе шуточки! – сердито буркнул он, не открывая глаз. – Это у кого пионерская зорька в ж... взыграла?! Сенька, паршивец, выпорю!!!
- Блин... – простонал Серёга, вспомнив, что сын ещё вчера уехал в деревню к бабке, приподнял голову и осмотрелся.
Никаких швов-ниток не было. Ни на пижаме, ни на мягко-бежевой коже дивана.
- Маша!!! – дико заорал Серёга, беспомощно барахтаясь, словно перевёрнутый на спину жук.

Руки и ноги – двигались. Голова – тоже. А вот встать – не получалось.
Словно гвоздями приколоченный к любимому дивану, Серёга стонал и корячился, пытаясь подняться.
- Да что случилось-то? – заглянула в комнату жена.
- Маша, глянь, - простонал разом вспотевший Серёга, - что это я подняться не могу, а?
Маша ахнула.

[ Диван словно сросся с Серёгой........ → ]

Запах одеколона – тот самый, неповторимый, незабытый за столько лет. «Balafre».
А думала – забыла!
Забыла навсегда; казалось, вытравила из себя саму память о Нём, запретила думать, вспоминать; запретила телу – вновь ощущать ту, физическую, неподдающуюся разуму страсть - при одной мысли о Нём...

И вдруг, сейчас, через столько лет... в обыкновенном, обшарпанном Икарусе... «Balafre» внезапно ударил по памяти, отбросив на несколько лет назад.
Кто, откуда этот запах?! «Balafre» – достаточно редкий одеколон...
Завертела головой в поисках: кто? кто из стоящих рядом заставил её вернуться туда, куда возвращаться она себе запретила?!

От этого запаха - задрожали руки, горячей волной закружилась голова, огнём вспыхнуло тело, отбирая у мозга возможность думать.
Полная победа животного над человеческим: неконтролируемая страсть.
Без запретов и стыда.
Когда остаётся только чувственность, отправляющая в небытие само время: нет его! исчезло, растаяло, растворилось – в горячке любовной запретной связи.
А ведь... всего лишь – запах.
«Balafre».

[ Читать далее... → ]

..моложавая бабушка гуляет с внуком: тепло укутанный мальчик, лет шести-семи, снял пушистую, со слипшимися ледяными комочками, варежку и не может надеть её снова.
Серьёзная женщина помогает; а мальчик, подняв голову и глядя вверх, в её улыбающиеся только ему глаза, вдруг говорит ясным голосом, отзванивающим в сухом морозном воздухе:
- Бабушка! А знаешь, что бы я хотел изменить в своей жизни?
Замираю от этого вопроса... не могу сделать ни шага! я должна, просто должна - услышать то, что он произнесёт дальше.
- ...я буду смотреть телевизор ровно два часа и тебя слушаться! – развивает свою мысль мальчик, и меня... «отпускает», иду дальше, грустно улыбаясь.
А в ушах всё ещё звенят слова, произнесённые детским голоском.
«...что бы я хотел изменить в своей жизни...» - господи... сильная, совсем недетская мысль! До «мурашиков» по коже.
Что бы я хотела изменить в своей жизни?
Хотела бы... хотела бы... хотела бы! но вопрос уже давно стоит по-другому: что я МОГУ изменить в своей жизни?
Закрой глаза, не смотри. Иди дальше – по петлистой дороге, с которой нельзя свернуть. Закрой глаза!...


[ Закрой глаза!........ → ]

С наступившим, МПП! 

* * *
Дед Мороз на этот раз появился странный: трезвый, без посоха и без мешка.
И безо всякой Снегурочки.
Борода у Деда Мороза тоже была странная – нечёсанно-длинная, со всякой запутавшейся мелочью: где-то торчали заледеневшие листики, где-то - сосновые шишки и пёрышки... а в одном месте торчала обгрызенная корка апельсина.

Дед Мороз стоял на балконе девятого этажа, покачиваясь всем телом, и упорно смотрел через стекло.
Наконец, медленно поднял руку и осторожно постучал. Одним пальцем.
- Дед Мороза заказывали?

[ Читать далее... → ]

- Скажите, а во сколько здесь темнАет? – этот вопрос, заданный когда-то говорливым пермяком, вспомнился сейчас, когда вышла из автобуса и удивилась подступившему вдруг окружающему сумраку.

Город потемнел и затуманился: фонари ещё не зажглись, а тучи, казалось, пытаются прижаться к асфальту и размазать, заретушировать серой кистью дома.
«...темнАет...», - чуть улыбнулась, вспоминая: как не сразу догадалась, о чём спрашивает общительный незнакомец, из моей другой жизни; ещё раз попробовала диалектное словечко на вкус - «...как же рано темнАет!»

Витрины магазинов, пытаясь противостоять подступающей темноте, рваными кусочками света выхватывают контуры фигур, лица спешащих по тротуару людей, и от этого город становится неузнаваемо-чужим.
Вглядываясь в неузнаваемую тёмную размытость, замедлила шаг, выбиваясь из плотного потока спешащих людей; отделилась, замедлилась - разглядывая вновь незнакомый город.

[ ...темнАет... → ]

Дождь оказался затяжной и занудный: прошёл день, другой, а он всё шёл и шёл.
Неторопливо шелестел осенней листвой, слегка шевелил серые лужи, висел мелкой пылью между серым небом и серым асфальтом.

Проснулась под всё тот же тихий шелест, потянулась под теплом одеяла... не открывая глаз, сказала неизвестно для кого:
- Опять дождь... когда-нибудь он закончится?

Серость и сырость медленно стекали в щель приоткрытого окна, холодя ноги. Вкус первой сигареты, натощак, казался тоже серым и прогорклым.
- Зануда... Дождь-зануда! – сердито высказалась серому утру.

Яркий зонт, раскрываясь, на мгновенье разогнал серость дня – но только на мгновение.
Занудный мелкий дождь заглядывал под зонт, задевал ресницы, пылью оседал на волосах.
«Зануда-дождь... одинокий и нудный. Одинокий потому, что - нудный? Или – наоборот: нудный, потому что одинокий?», - переступала через рябоватые серые лужицы на неровных кирпичиках тротуара.

И вдруг... заулыбалась, представив характеристику мелкого осеннего дождя, составленную в привычно-официальном стиле:
«Истинный дождь. Лоялен, безветреннен, неопасен. Любитель долгих монологов и скучных разглагольствований. К алкоголю, женщинам равнодушен. Ответственен, исполнителен. Педантичен в мелочах. Одинок».
От придуманной «характеристики» стало смешно – рассмеялась и вслух подтвердила:
- Дождь – за-ну-да!
Мелкий дождь прижался ко мне на мгновенье, и, словно балуясь, дохнул в лицо - смазав серый день в стёклах очков.
- Почему – зануда? – прошелестело в сыром воздухе.

[ Читать далее... → ]

Обед в огромную, вытянутую детскую палату приносили из кухни.
Вот и сегодня: появилась очередная повариха, смуглая, с лоснившимися щеками и с бесцеремонными, быстро бегающими тёмными глазками.
- Обед! Обед! – стучит она половником по алюминиевой кастрюле, перебивая гул детских голосов.
Как не повезло: за короткий двухнедельный отпуск – успеть попасть в травматологию в этом южном городе.

Здание больницы – старое, построенное, наверное, в прошло... позапрошлом веке. Наверняка этот особняк - один из первых, построенных в русском стиле среди глиняных мазанок и старинных мечетей древнего города.
Высоченные потолки с уцелевшей лепниной, прохладная анфилада обездверенных комнат, узкие и высокие окна с двойными рамами – невидаль в южном климате восточного города.

Огромное количество шустрых, липнущих мух и кусачие клопы, выползающие по ночам.
Однажды наблюдала, как санитарки затеяли обработку деревянных накроватных лежанок: по одной они выволакивали их под палящее солнце и заливали кипятком.
- Давай посмотрим, что тёти делают, - не отпуская дочку с рук, подошла ближе и спросила, с трудом удерживаясь от того, чтобы почесать искусанные клопами, зудевшие, ноги, - и как? помогает?
- Куда там! – отмахнулась светленькая немолодая санитарка, - ничего на них не действует! Уже через неделю будет то же самое...
- Как же... – удивилась, - должно же быть какое-то средство от клопов?
- Выкидывать их надо! – вмешалась вторая, - дерево старое, сколько клопов в щелях прячется? Выкидывать надо лежаки и заменять новыми! А у нас... эх!
Санитарка махнула рукой и пошла за новой порцией кипятка.
[ Читать далее... → ]

Скамейку у подъезда пятиэтажной хрущёвки поставили крепкую и солидную: из хорошего дерева, с утонувшими в бетонной опоре гнутыми ножками.
Работник ЖЭУ под наблюдением своей нетерпеливой начальницы старательно, словно намеренно замедляя движения, красил скамью в два цвета – голубой и зелёный.
- Вася, ты же не картину пишешь! – возмущалась мастер Нина Егоровна. – Побыстрее нельзя? У нас на сегодня ещё пять таких... ну, двигайся живее, а?
Небритый Вася, ухмыляясь чему-то, водил кистью по дереву так же плавно и медленно.

Той же ночью скамейку обновила какая-то весёлая кампания, предварительно «лопнув» лампочку над подъездом – под гитарные песни и задушевные выяснения отношений до четырёх ночи.
Следы стихийного праздника Новой Скамейки испортили жильцам подъезда всё утро – смятые пивные банки, бутылочные осколки, рыбные шкурки-кости, подсолнечная шелуха и яркие рваные лохмотья опустошённых пакетиков «из-под». От стыда, казалось, новая скамейка стала ниже и бледнее цветом.
А ночью скамейка исчезла.

[ Читать далее... → ]

...Зачем пришла к гадалке – и сама не знала, не помнила (...не понимала?).
Но вот, в сверкающе-белом тумане, возникла, словно вырисовалась на полотне, лаковая поверхность (...круглый столик?). На тёмном фоне столешницы выделялись руки... нет, не руки – кольца, и блеск крупных камней лёгкими и неслышными ударами разгонял серебристый туман.
Тонкие загорелые руки гадалки что-то делали над столом (...карты?), двигаясь уверенно и ловко.
Руки старухи!... такие руки, однажды, видела у пожилой, высушенной солнцем, узбечки на хлопковом поле: она сидела на корточках, отдыхая, а выдубленные солнцем и ветром руки, перевитые венами и сухожилиями, устало поддерживали друг друга.
Но руки неведомой гадалки были сильными, уверенными, без лишних движений: руки старухи, которые двигаются, как руки молодой женщины...
Какая же она, эта гадалка?
Медленно перевела взгляд на лицо и замерла: да ей лет девяносто!
Бесцветные, слезящиеся глаза, запавший рот, выбившиеся из пучка седые кудельки... рот беззубо шевелился (...что-то спрашивала?), но странный туман не давал ничего расслышать.
Понимала, что надо ответить, что гадалка ждёт ответа.
Но вновь заворожено смотрела на выдубленные солнцем руки в массивных кольцах: по-кошачьи мягкие и сильные.
Теперь из серебристого тумана выступила горящая свеча на высоком старинном подсвечнике (...бронза?), слева от переливающихся радужными огнями перстней.
Что-то яркой точкой засветилось в руках гадалки (...карты?), да, это карты! какие-то неправильные: овальные, с матово-чёрной рубашкой обратной стороны.
Руки беззвучно перетасовывали странные карты, похожие на удлинённые жетоны.
С каждым движением овальная колода светилась ярче и ярче... потерявшаяся в новом свете свеча казалась ненужно-нарисованной, лишней.
Только исхудалые изящные руки - и матово-тёмная овальная колода карт, ослепляющая внутренним светом, затягивающим, заполняющим всё вокруг.

Зачем сюда пришла?
Что хотела услышать?...
Чего испугалась?...
И почему так торопливо сбежала, проснувшись...

Активизация вирусов и бактерий, обусловленная высокими температурными значениями летних месяцев года, приводит, как известно, к элементарной диарее, называемой в просторечии поносом.
Когда ненаглядно-обожаемая всей семьёй особь собачьего племени, именуемая гордым именем Жоффруа Де Симон Мон Шер, впервые столкнулась с фактом диареи на собственном опыте... возникли непередаваемые нюансы чувств и эмоций.

Жоф, вытаращив глаза от испытываемого шока, не мог сдвинуться с места: позор пригвоздил его к кафельному полу.
- Нет!!! Этого не могло со мной случиться!! Нонсенс!!! Позор!!! – с французским прононсом кричало всё его собачье существо.
Враз ставший сухим сплюснутый нос шевелился, раз за разом пытаясь проверить: а точно ли это вылетело из-под его хвоста?! А не подложил ли кто-то, коварный и подлый, эту позорную гадость, дабы опорочить и оклеветать отпрыска благородного французского рода?!
- Вот это сюрприз... – ахнула мама. – Жоф, негодяй! признавайся: ты заболел?!
- Не понимаю, - ответили дрогнувшие уши несчастной собаки, а круглые чёрные очи смахнули с ресниц слезинку, заблудившуюся в густых складках породистых брылей.

[ Читать далее... → ]

Петровна предпочитала коньяк.
Хороший, выдержанный коньяк.
Из всех алкогольных напитков только коньяк давал ей приятно-расслабляющее опьянение, сохраняя возможность мыслить. Благородный напиток не туманил и не дурманил... он обострял чувства, наполнял новыми силами. Коньяк, конечно, мог свалить с ног, но никогда – не «валил» разум. 
А свой разум Петровна предпочитала сохранять ясным всегда, даже при опьянении.

Выбор Петровны почти никто из друзей-знакомых не разделял; мужчины предпочитали хорошую водку, подруги – вино; ни того, ни другого «употреблять» Петровна не любила. Часто бывало, что она шла в гости с заранее купленной бутылкой коньяка – для себя. Весь вечер она, понемногу, «потягивала» коньяк, сохраняя чёткость и ясность мысли; шутила, смеялась, танцевала, внутренне посмеиваясь над неуклюжими попытками «претендентов на ночь» её напоить.

Но эту бутылку... 
Эту – она не трогала. Уже больше двух лет.
«Однажды, в самый удачный день, в самый необыкновенный день, я её открою. И буду смаковать, по капельке, по напёрсточку... Это будет праздник – в праздник!»
Так и стояла в баре новомодной стенки, притягивая и радуя взгляд, бутылка дорогого «Remy Martin» – как символ веры в самое лучшее будущее. 
«Будущее» для заветного коньяка подступило внезапно. И оказалось оно, [ как часто бывает.... → ]

Удивительно, какое влияние оказывает иногда слово.
Кто бы смог увязать воедино стихотворение Кочеткова с созданной Анной семейной традицией – ежедневных встреч-прощаний у входной двери?
Столько лет прошло, но... хранит она общую тетрадь в тёмно-зелёной клеёнчатой обложке, со стихами, выписанными непродуманно и беспорядочно: о любви, о предательстве, о войне, о нежности... Рождественский, Островой, Симонов, Ахматова, Блок, Евтушенко, Слуцкий, Джалиль, Друнина – их строки она помнила наизусть и сейчас.

«...с любимыми не расставайтесь,
С любимыми не расставайтесь,
С любимыми – не расставайтесь,
Всей кровью прорастайте в них.
И каждый раз – навек прощайтесь,
И каждый раз – навек прощайтесь,
И каждый раз навек прощайтесь,
Когда уходите на миг...»

«На миг» - и немыслимо разорвана смертью единая связь. «На миг» - и нелепой становится квартира с выпирающим пустым креслом. «На миг» - и слова комом в горле, потому что их уже некому сказать. «На миг» - и больше никогда...
Отвратительное слово – «никогда», и выговаривается с усилием, твёрдыми слогами: «ни-ког-да». Анна не любила это слово - «ни-ког-да». И великолепно обходилась без него, надо сказать.
Кто бы мог подумать, что ежедневные встречи-прощания у входной двери - результат стихотворных строк, с юности запавших в память...

[ Читать далее... → ]

Говорите – «собака друг человека»? Фигня это: собака собаке рознь.
Нет, раньше и я так думал... пока не разобрался, что к чему.

По-порядку: две у меня собаки, два кобеля. Было два, вернее...
Один – старый, седой, преданный, воспитанный. Хороооош пёс, чехословацких кровей, Аскером я его назвал. Аскер и есть, «солдат» это означает.
А другой, Хингай... молодой наглец, лимита поганая! Почему «лимита»? Так ведь, московский щенок-то был! «…лучший питомник, лучшие собаки...» А у этой «лучшей собаки» – подшерсток, которого быть не должно по породе, и «грива» по хребту! Да-да: маленькая такая гриво-торчащая полоска... Какие тут могут быть «благородные кровя»? Лимита и есть: привезли откуда-то, да и выдали за чистопородного...
Да, ладно, суть – не в том.

Он же что вытворил? На прогулке, с утречка, лапами ошейник тихонечко снял и... слинял. Так быстро, что мы с Аскером и не разобрались, в какую сторону он рванул!
[ Читать далее... → ]

Сгорбившаяся спина в сигаретном дыму.
Мягкое клацанье клавиатуры в ночной тишине.
Искажённое болью лицо, почерневшие глаза.
И обречённость... в каждом движении немолодого тела.

«...я больше не могу. Эти существа, эти создания, называющиеся «людьми»...
Они никогда не смогут стать людьми. Свобода для них – одна: власть денег и порока.
Они ненавидят друг друга, унижают и убивают, не задумываясь – зачем?!
[ Читать далее... → ]

«Все мужики – сво..., все бабы – ду...» - эта фраза стала настолько привычной и обыденной, что...
Нет, не нравится мне она!
В этом вопросе я солидарна с супругом, говорящим так: «...это ведь... как бог рассудил: умных отправляют к умным; а меня – к тебе!»

- «...хороший пылесос, отличный просто... И дизайн хорош, и мощность – что надо...
Плохо одно: такой подарок на 8 марта не радует. Можно даже считать его оскорбительным! Полная утрата собственной женственности в пользу победившей «бытовухи» в семье...»

Предпраздничный день не задался: с утра - супруг обрадовал: «… я пригласил на завтра друзей к нам, а что? посидим, пообщаемся!»

- «...хм... что-то мне это «общение» боком встаёт: кто будет закупать продукты? готовить? наводить порядок в доме? А ведь завтра с утра – на работу, значит, всё надо успеть сделать сегодня...»

Сынуля – со своей «радостной» вестью из школы: «...а нам учительница сказала, что надо на праздник не покупное приносить, а то, что мама сготовила!»

- «...чтоб тебе... учительница! Когда?! Когда я буду готовить, зараза ты такая, я же работаю, а не дома сижу!...»

И... полный крах самолюбия и самооценки - в виде подарка-пылесоса.

- «...ладно, справимся... а что делать?..»

Вот такие мысли крутились в голове Ленки. [ читать дальше → ]

- Мам, я чуть-чуть не успеваю: ты их встретишь сама? А я следом подъеду, я уже сейчас выезжаю!
Испугалась: как же она сможет – сама? С трудом удерживая выскальзывающую из руки телефонную трубку, нерешительно спросила:
- А ты надолго задержишься, Андрюша?... как я... – и недоговорила, замолчала, чтобы сын не услышал подступающих слёз.
- Нет, совсем чуть-чуть; они уже звонили, через минут десять будут у тебя. Мама, ты не волнуйся, просто покажи им квартиру, а дальше – я сам буду разговаривать. Я уже еду, я быстро!
- Не надо быстро, Андрюша, - испугалась за сына, - я их встречу, встречу! Не беспокойся...
Нина Ивановна положила трубку, медленно присела на диван, оглядела разорённую беспорядком квартиру: узлы, стопки книг, кастрюльки и тарелки на полу... Да так и замерла, ожидая звонка в дверь.
Трудно было представить, что эти неизвестные люди, которые сейчас зайдут в дом, будут хозяйничать в квартире. Выкинут ненужную мебель, обдерут стены и полы, завершая уничтожение ЕЁ квартиры, ЕЁ дома, ЕЁ жизни...

Звонок грубым треском оборвал мысли. Заторопилась, суетливо зашаркала ногами, дрожащей рукой нащупала замок.
- Здравствуйте! Мы посмотреть квартиру, - уверенно-требовательным голосом сказала тёмноглазая холёная женщина.
- Заходите, пожалуйста... проходите, - неловко отступила, пропуская покупательниц.
- Извините, но по телефону мы разговаривали с мужчиной...
- Это сын, он сейчас приедет... Проходите, смотрите.
Сейчас казалось, что всё совсем не страшно: подумаешь, показать квартиру! Нина Ивановна даже улыбнулась, заспешила, легко (как если бы ей приходилось продавать свою квартиру каждый день) повела рукой:
- Две комнаты, это – гостиная, там – спальня. Смотрите.
[ читать дальше → ]

Невысокий парень, с буйно-кудрявой шевелюрой, обычный – как все.
Обычные джинсы, свитер из-под куртки торчит, кроссовки... да на нём и взгляду зацепиться не за что!
Если бы не пришлось дожидаться Светку лишних двадцать минут у метро, я бы его и не заметил.
Светка так всегда: нарочно, что ли, заставляет всегда ждать? А кто её знает, может, и специально!
Короче, торчу, мимо люди топают туда-сюда. Стал сигарету прикуривать, а зажигалки нет, Витька, гад, не отдал.
Вот тут мне и попался на глаза этот кудрявый «ботан» с сигаретой. Думаю, дай у него прикурить попрошу да поприкалываюсь заодно.
Подхожу с серьёзным видом:
- Слышь, парень, спичек не найдётся прикурить?
Прикинь: он лезет во внутренний карман и достаёт, натурально - спички! [ читать дальше → ]

ч.1 - Отчаяние

Жизнь продолжалась...
Научилась смотреть спокойнее и разумнее на бытовые мелочи; для сынишки нашлось место в детском саду; на премию смогла купить себе меховой полушубок вместо продуваемого ветрами драпового пальто, в котором постоянно замерзала...
Дом оставался Домом.
И к нему прилагалась угасающая свекровь.
Изменить было ничего нельзя: обещания «старшенького» забрать мать к себе оказались такой же «водой», как и денежная помощь.

«Выживу. Я смогу», - произносила по утрам мысленно, прежде чем открыть глаза. Сгоняла слёзы слабости и заставляла себя встать, наперекор желанию не просыпаться хотя бы месяц. А лучше – год-другой...
Свекровь стояла на кухне, скрестив руки, и смотрела на холодильник.
- Что, мама, что-то нужно достать?
- Нет, я вот смотрю... – загадочно произнесла свекровь.
- А-а-а, - протянула, сделав вид, что что-то понимает, включила чайник, достала чашки.
Помолчав, свекровь улыбнулась, не сводя глаз с холодильника:
- Сейчас холодильник откроется.    [ читать дальше → ]

- Отстань! – верещал клад противным голосом, отбиваясь от Хранителя.
- Да помолчи ты, неугомонный, - методично махал лопатой, копая яму, Хранитель.
А про себя думал: «Вот не повезло... у всех Хранителей – клад, как клад. Мне же досталось это! Неугомонный, крикливый и противный», - и сплюнул в сердцах.
Клад самовыкапывался уже раз пятый, наверное: ну, не лежалось ему спокойно. И каждый раз, после очередного громкого скандала, Хранитель терпеливо закапывал его обратно.
- Плюёшься?! – возмутился клад и резво обежал Хранителя против часовой стрелки, - и сколько ещё я тебя терпеть буду! Нет, вы посмотрите – и он имеет наглость называться Хранителем! Нет, дружище, ты - не Хранитель!
- Ори себе, ори... – проворчал усталый Хранитель, - жизни от тебя нет, проклятый... Лежал бы себе тихонечко, так нет: орёт он тут!
- Не Хранитель! – клад выпятил что-то вроде пальца и помахал им перед самым носом Хранителя.
- Ты смотри мне, размахался... сейчас как врежу лопатой! – не выдержал Хранитель.
Клад отпрыгнул в сторону, нечленораздельно залопотал, а его вытянутое в сторону Хранителя «что-то» стало оскорбительно напоминать кукиш. [ читать дальше → ]

- Я переоценила свои силы... – неожиданно закапали слёзы, - нет, я понимала, что будет нелегко... Но у меня нет больше сил! Я уже начинаю ненавидеть свой дом, себя, её... Я больше не могу...
- Взялась – терпи, - грубовато сказала Галина Алексеевна, - тебе только терпеть и остаётся. Жалко мне тебя, Лариса.
- Сейчас надо домой идти, - слёзы уже лились потоком, - не хочу, не могу больше! Каждый шаг оттягиваю... Если бы не дети... Сейчас, первым делом – перемыть посуду, которую она натёрла грязной тряпкой... потом – отмыть унитаз от старательно размазанного ею дерьма... потом – заставить её вымыться, с криками и возмущением... И так – каждый день, не могу больше!...

Свекровь забрали к себе почти год назад, после смерти свёкра: её старческий маразм требовал постоянного ухода и присмотра. Приехали после похорон отца, а она... даже рассказать толком ничего не может. Путает лица, знакомые и незнакомые; не чувствует запахов испорченной пищи; не может ничего приготовить; не может посчитать деньги; отдала кому-то половину добротной одежды из шкафа... Это заметили, когда стали собирать вещи для переезда – не оказалось ни шуб, ни шалей, ни меховых шапок; всё разошлось по «добрым людям», воспользовавшихся стариковской немочью... [ читать дальше → ]

Папа зашёл в квартиру, разрумяненный лёгким морозцем, в хорошем настроении.
- Привет, собаки, - он нагнулся и пригладил массивно-бульдожьи головы Собакевичей, - встречают, всегда встречают... А что так тихо? Где наша мама?
- Маме посылку прислали! – гордо объявила дочь из кухни, - она там, в комнате.
«Наша мама» сидела на диване с задумчивой улыбкой и смотрела на картину, лежащую на журнальном столике.
- Это откуда? – удивился папа, приметив бандерольную упаковку и открытку в руках.
- Это мне прислали, - улыбка стала глубже и теплее, мама, наконец, перевела взгляд на папино лицо, - это мне прислали за рассказ на конкурс, помнишь, я тебе читала?
- Вот это да, - разулыбался папа, - мама, да у тебя первый реальный результат! Нет, я горжусь своей женой!
Реакция сына была словесно-короткой:
- Ничего себе! Прикольно. Да-а-а, мама, - и взгляд несколько раз перебежал с лица мамы на картину и обратно.
[ читать дальше → ]

Посвящаю рассказ замечательной женщине - Ларисе Николаевне: всё обязательно будет хорошо, поверь!

22.00.
Всё готово: ёлка, стол, с потолка свешиваются нити дождя… Косметика, платье, причёска… Одежда для 8-летней дочери, для трёхмесячного сынишки… Сынишка проснулся – покормила. Что осталось? Одеться самой, одеть детей. Мы встретим Новый Год, как и положено, и он придёт. Он не может не прийти, главное – встретить его спокойно, как ни в чем ни бывало, сделать вид, что не было этих трёх суток…
[ читать дальше → ]

Смерзшиеся куски мяса ножу не поддавались, оставалось одно: под струёй горячей воды разделить их остриём ножа. Но это тоже требует времени.
Вы замечали, как хорошо думается под монотонно-рутинную работу? Особенно, когда есть о чём подумать.
Наблюдая, как струя воды разбивается об заледеневший кусок, мысленно всё пыталась ответить на несправедливые пьяные упрёки и найти такие слова, которые смогли бы объяснить ему, что происходит на самом деле.
Короткая, но от этого не менее отвратительная, утренняя перебранка мрачной грязью осела на душе – никчемный и бесполезный, оскорбительный разговор. [ читать дальше → ]

           - Давай покатаемся на «чёртовом колесе»?
           - Давай, - согласилась она, постыдившись признаться, что всегда боялась высоты.
           - Подожди минутку, - обрадовался он, и, поцеловав, побежал в кассу.
           Он вернулся с билетами и букетом цветов:
           - Это тебе, - протянул букет, любуясь её улыбкой, - пойдём?
           Зарешёченная кабина огромного «чёртова колеса» неуклюже покачивалась, пока они занимали свои места.
           «Не зря дали такое название, - старалась сдержать страх она, - чёртово оно и есть... и что людям нравится в этом аттракционе?» [ читать дальше → ]

           Ребёночек родился! Легко, почти без боли – девочка; живой, двигающийся крохотный человечек... Взяла на руки живое чудо в светлых пелёнках и... сразу оказалась дома. Заглянула в личико, положила девочку на свою кровать, детской кроватки ещё не успели купить, ведь до рождения оставалось больше двух месяцев; доченька родилась раньше.  Люди, знакомые и незнакомые, идут и идут, поздравляют, уже в комнатке не повернуться, но их всё больше, они шумят, разговаривают, едят... Крик! Мой крик – она не дышит, кто-то сел на неё! Её убили, её больше нет, моя девочка! Уйдите, я не могу вас видеть! Вы её убили! Я сама виновата, надо было выгнать всех, надо было не отходить от неё...
           Проснулась от своего крика, с облегчением почувствовала, как толкается мой ребёнок изнутри...
[ читать дальше → ]