-Думаю, мне придется купить котелок, - говорила иногда Стеллалуна.
А я отзывалась:
-Для зельев?
И мы вместе смеялись.
Стеллалуна была еще одной жертвой читательских предпочтений родителей, но она никогда не жаловалась на свое имя, а принимала наложенные правила: спала, забросив ноги на спинку дивана, не любила птиц, и ложилась только под утро.
Ее родители женились по расчету, и это было лучшее, по ее мнению, что они могли сделать. Мама цитировала старые фильмы, о том, как важен первый бал и первая сигарета, отец рассеяно поддакивал ей.
Повзрослев, она быстро забыла все наставления, однако любовь к бесполезному шику у нее осталась.
-Нет, - говорила она. - Шляпу-котелок.
-И зачем?
-Сама подумай, насколько я в котелке буду выигрывать по сравнению с собой без котелка.
Крыть было нечем.
Мы тогда проводили целые дни в наливайке "Ноев ковчег". Нас обеих забавляло название, нас как раз было двое, так что мы полагали, что вписываемся в формат. Мы сидели иногда у стойки, иногда за столиком в углу, и играли в раз-два-три: каждый третий вошедший должен был становиться нашим мужем. Попадались в основном обломки культуры: опустившиеся интеллигенты и импозантные алкоголики.
Она ничего не принимала всерьез. Стеллалуна представляла жизнь как быстро сменяющиеся декорации, и была уверена, что без яркого финала ничего для нее не закончится. Наша квартира была в новостройке, куда уже три года не могли заселиться жильцы: мы жили на седьмом этаже, и на четыре этажа вверх и три вниз соседей у нас не было. Нас это устраивало, но дни мы предпочитали коротать среди людей, в разговорах ни о чем.
-Когда мы станем старыми, - говорила Стеллалуна, - мы будем безумными бабушками. У тебя будет такая, знаешь, шляпка в перьях.
-Нет, у меня будет боа. А шляпка у тебя - с вуалью.
- И вечерние платья.
-И ридикюли, которые мы будем приживать к груди.
-А в одном из них обязательно будет обрез.
-А в другом шишки.
-А шишки зачем? - удивлялась Стеллалуна.
-На варенье, - объясняла я. - Но нужны будут только зеленые.
-Да, идем мы по лесу, собираем шишки, в платьях и шляпках, и люди будут думать, что мы ведьмы.
-Хорошее будет время, - вздыхали мы обе и заказывали бутылку рома, потому что нужно было чем-то развлекаться на выходных.
И бармен Витенька говорил:
-Знаете, девочки, а ведь женский алкоголизм неизлечим.
-Но так прекрасен, - тянули мы хором.
Через полгода "Ноев ковчег" закрылся.
Мы так и не успели обмыть котелок, а потом и вовсе забыли его в трамвае, выбежав поплясать под дождем.

Вот вчера я ходила забирать мантию.
Серьезно, четыре года училась, лишь бы мантию и бонет получить, теперь хожу вот счастливая, и даже пасмурность мне больше не помеха.
Мини-революция окончена, все авторы молодцы и круты, что выставились.
Я этого так и не сделала. Что превращает мини-революцию в путч, что печально.
С другой стороны – теперь я смогу говорить, что я революционер-альтруист, айе, такого со мной еще не было.
Итак – представляю вашему вниманию единственный и неповторимый

[ Обзор от 24.06.11 → ]

Мое самое большое желание - играть в группе с безумным названием. По правде, я мечтаю об этом так давно, что уже и забыла, была ли это моя мечта. или я подхватила ее в один из вечеров, когда мы пили, чтоб не идти домой.
Тогда мы часто ходили в театральное кафе. Впервые нас привел туда знакомый осветитель, кафе было в служебной части театра, и нас туда пускали только потому, что думали, будто мы имеем право быть тут. В антрактах сюда заходили актеры в гриме, чтоб выпить за упокой драматурга или приготовиться к смерти своего персонажа. Они в основном молчали, пьяно глядя на мир сквозь маски. А вот девочки из балета все время болтали.
Да. кажется, именно они и повторяли все время: “Парень из группы с безумным названием”. Они все умирали, лишь бы заиметь такого парня, но смотрели почему-то все больше на моего. Хотя это я заразилась их мечтой.
За соседним столиком обычно сидела такая же приблуда, как и мы. Она катала по столу стеклянный глобус, за что ее называли Джарет.
Она держала музыкальный магазинчик в подвале неподалеку, и часто носила в сумочке свернутые струны. В мире ее увлекали только две вещи: кошачья колыбель и пение.
-Жизнь, детки, это бесконечная босса-нова, - часто повторяла она. - Вы поверьте, уж я-то знаю толк в жизни.
Она и в самом деле разбиралась во всем, связанном с жизнью. В конце концов, Джарет была младшей дочерью в семье, и должна была оставаться с матерью до конца ее дней. Так-то, никакой личной жизни, никакой жизни вообще: сидишь среди сестер и сучишь тонкую нить, хотя, если ты младшая, то только отрезаешь ее, что еще печальней.
-Карьерный рост? Что ты малышка, какой карьерный рост, о чем ты говоришь? - кричала она, роняя стеклянный глобус, и опять заводила свое:
-Жизнь - это босса-нова. Все твои слезы, весь твой смех - только ноты, на которых лучше не фальшивить, ведь у тебя не так уж много времени, милая, только пока младшая не обрежет нить.
“Джарет? Что еще за Джарет?” - спрашивали потом у меня, хотя я точно знала, что она не привиделась мне.
Я иногда повторяю ее слова про себя:
босса-нова, ничего больше, и название побезумней.

Она всегда была рядом в подобные моменты.
В жизни нечасто встречаются такие люди, но одна была одной из них.
Появлялась тогда, когда ее не ждали и, словно ни в чем не бывало, говорила:
-О, привет. Что у тебя случилось хорошего?
Между первой и второй фразами она обычно садилась на стол или подоконник, так, чтоб глаза оставались на уровне глаз собеседника, вытягивала ноги вперед и рассматривала носки туфлей. Потом поднимала взгляд и улыбалась, будто ничего и не случилось.
Удивительная девушка. Она, казалось, никогда не повзрослеет.
[ Читать далее... → ]

На улице весна.
Пахнет весной.
Небо весеннее.
Вот так вот я случайно сегодня подняла голову вверх - а там небо.
Я-то провожу свои дни как: в чтении Грасса и Лакана, в написании анонсов, с сидении в офисе и прогуливании пар. Неплохо, в принципе, но на небо остается мало времени.
И сегодня я вспомнила, что в детстве хотела быть пилотом.
Это, конечно, такая фикция.

Мы читаем Сент-Экса и верим ему, и сердце бьется сильнее и хочется что-то делать и смотреть, как он.
Но это достаточно сложно. Ведь когда он писал, было время. когда еще оставались в мире белые пятна. Он точно знал, где находится край мира - в Африке, в Сахаре. А тут - поди разберись. То ли Ямал у нас край мира, то ли Троещина.
Эта сила - сила мира, которые еще создается, рамки которого еще не сформировались - мне кажется, она значила достаточно много. Когда ты знаешь, где ты по роще апельсиновых деревьев. которая есть на твоей личной карте.
Это право - гордиться тем, что ты человек - мы его почти потеряли. Оно давало право сказать: в каждом из этих детей, быть может, умер Моцарт. А теперь? Теперь ты думаешь - какое я имею право так говорить? Как я могу судить, что вот тут все было бы хорошо, а там все будет плохо, это ведь даже не мой ребенок, во имя святого Гинфорта, мне никто не давал права горевать о нем или называть его именем всяких мертвых композиторов.
Очень печально, если подумать.
Я в какой-то момент своей жизни перехотела быть пилотом.
Ну, потому что - зачем мне летать, если Сент-Экс уже умер, а почту возят большие самолеты. Я-то хотела маленький.
А в мире все правильно, и все логично - и за мир, рамки которого еще не устоялись, приходится платить. И бедный мой пилот Антуан тоже заплатил: в 44 года в последний свой вылет он не мог даже сам залезть в кабину самолета. Он попросил об этом вылете как о привилегии, и ему ее дали: братья-пилоты помогли ему забраться внутрь, закрыли кабину, и он улетел.

Когда я думаю об этом, мне кажется, что Сент-Экс был очень последовательным.
Он всю жизнь мечтал о небе - и вот, вместо ладьи выбрал самолет.

За окном висит туман. Приятно. Будто все курильщики мира одновременно закрыли глаза и выдохнули холодный и горький дым
Туман совершенно непроглядный, легко представляются блуждающие в нём ёжики, зависшие неподвижно птицы, самолёты и луна.
Теперь легко покидать дом - потому что после первого же шага не видно - где он, и тем более не видно, куда ты идешь. Вперед? Назад? Главное, что просто - идешь.
Ориентируешься только по звуку - слушаешь слушаешь чьи-то мокрые голоса, чей-то лай, сонно-сердитое бормотание улицы. Тебе от этого тревожно и уютно, и ты тихонько говоришь: "чш-ш-ш-ш-ш..." - это самое лучшее, что можно сказать в такую погоду.
-Чш-ш-ш-ш-ш... - доносится из молочного густого неба. Это кто-то идет тебе навстречу.
Его не видно, этого кого-то, поэтому можно попредставлять, какой он из себя. Наверняка у него есть собака. И идет он, выставив руки вперед - пытается нащупать невидимую опору.
Но ее нет.
Потому что все опоры: деревья, столбы, заборы, качели - всё исчезло. растворилось, ухнуло во мглу. Тверда только земля, и то не везде. И вы настороженно бредёте навстречу друг другу, нащупывая ногами места понадёжнее и шипя, как два усталых самовара, а откуда-то сбоку удивлённо глядит на вас невидимая собака.
Идешь, тоже вытягиваешь руки и осторожно ступаешь мелкими шагами - чтоб не споткнуться вдруг. Туман становится из холодного теплым, ты уже уверенней ускоряешь шаг, раскрываешь руки пошире и... проходишь сквозь туман. А теплое дыхание уходит куда-то влево и вверх
Поднимается ветер. Туман тут же прорастает в тебя ледяными иголочками и уносит тебя назад, домой.
А седобородый дяденька, сидящий на облаке где-то очень наверху, перестает кашлять, переводит дыхание и бормочет, пряча в карман вишневую трубку: "Хороший табак. В следующий раз попробую дынный."

Хоукер с подозрением косится на птичью клетку.
-Какие-то они у тебя неистовые, - наконец говорит он.
-Достались от прежнего владельца, - пожимаю я.
А что я могу еще сказать? Только правду, конечно.
Лицо Хоукера кривится еще больше.
-Это же не беркуты, - говорю я. - А я не беркутчи.
-А тут не Казахстан, - подхватывает он.
Тут в самом деле не Казахстан. Нет степи, широкой и разноцветной, летом похожей на море, нет юрты, в которой бренчит домбра, горит огонь и есть обязательная жердь для еще одного члена семьи - беркута, брата беркутчи. Человека, с которым птица разделила мясо после голода и сон после трех длинных дней.
Нет здесь и чучела волка с пустыми глазницами, в которые вкладываешь сначала куски мяса, а потом - драгоценные камни. Потом ты отправляешься на волка и смотришь на короткую схватку. где беркут дерется за обоих - умирает либо волк, либо вы оба.
У нас здесь намного спокойней, цивильней и, кажется, даже скучней. Вместо драгоценностей - рассыпанный рис и зерна граната. И чучела тоже нет - только череп, подаренный мне далеким знакомым, лежит на каминной полке.
Вместо жерди - большая клетка с широкими просветами между прутьями, в которой сидят рядом и мрачно смотрят на нас два ворона.
-Сапсан, ястерб - да даже чеглок Элеоноры был бы больше кстати, - снова злится Хоукер, верный своему имени.
А я взяла воронов. Потому что их двое.
-Если у тебя есть два ворона. - говорю я, - тебе больше никто не нужен. Ты не понимаешь.
-Я помню что-то про двух воронов. И там все закончилось плохо - для их хозяина так точно.
-Вороы - единственные из охотничьих птиц, которые в самом деле могут работать в паре. Я однажды такое видела - за одним из них гналась птица покрупнее, и он устал. А другой, который полетел искать дичь, влетел в погоню и увел птицу за собой. И оба спаслись.
-Или шумкар, - снова говорит о своем Хоукер.
Белый кречет - его давняя мечта. И он наверняка не слышит, о чем я говорю.
Тогда я наклоняюсь к клетке - один ворон отворачивается, другой вскидывает голову, приоткрывает клюв и внимательно смотрит на меня.
-Не бойся, - тихо говорю я, и, заметив, куда смотрит первый, добавляю, - нет, это не он. Ни один из них. Этот волк жил на востоке, а не на севере.
Я просовываю сквозь прутья пальцы. Вороны не пугаются, но и нападать не собираются. Я касаюсь смоляных перьев, и тут мне кажется, что оба они еле заметно склоняют головы, признавая меня.
И я понимаю, что только что стала беркутчи - или ворончи, если такое слово может существовать.
Потому что мы разделили знание.

Кино, книжный, мандариновый грог, коньяк в обед, вечером - вино. Думаешь иногда: "Такими темпами - когда примерно я сопьюсь?" Это всегда подстерегает тебя - ты ждешь этого, потому что знаешь и говоришь - с некоторой гордостью в голосе - что оба твои дедушки были запойными алкоголиками. Один смог выкарабкаться, второй нет - и первый умер быстрее. Но, в конечном счете, они оба уже мертвы, и разница между ними почти уже стерлась.
Здороваешься с людьми. к которым раньше было страшно подойти, а горячо и долго лелеянный латентный аутизм отступает: работа, нужно говорить, нужно улыбаться, нужно говорить по телефону.
Снова все старше меня. Я и забыла уже. как это бывает.
Мне до сих пор не хотят продавать билеты на фильмы "от 14" - меня еле пустили на последнего поттера. Хорошо, что те, кто продает алкоголь, более прозорливы.
Так легко потеряться, от этого легко и страшно. На полке над столом деревянный календарь, число я закрепила. Месяцы тоже устоялись. Но с годами до сих пор так тяжело. Заявление на отпуск с 29.12.11 до 6.01.12 включительно - так рано готовиться к отпуску не приснится и в страшном сне.
И последнее, главное - это не закрепить мир. Это закрепить себя в нем, не просто легитимизироваться, а пришиться. Как тень к Питеру Пену - нет, нет, от меня так просто не убежишь.
Одна из моих подчиненных спрашивает между прочим: "А сколько тебе лет?"
Задержать дыхание - а я ведь и вправду не помню. Мне всегда будет 17 и буду я тоже всегда. Но отвечаю: "21". Не верю себе.
И схватиться за плетеный мешочек из батлерса - вещи - это все, что мне осталось.
Вещи - это то, что привязывает тебя к миру.
И читать хочется только Перека.

 
Автор: Шанахи Рафтери

[ undefined → ]

У меня, кстати говоря, если кто-то не знал, был день рождения позавчера.
И вот в честь маленького юбилея – третьего дня моего нахождения в возрастной категории «21-30» дарю вам мой маленький сегодняшний обзор вчерашних текстов.
Сегодня мы будем говорить о внезапностях, фокализации, прочих красивостях – ну и о мелочах всяких тоже.
Старалась не быть доброй, старалась не быть злой.
Так что наслаждайтесь – а я поеду поразгребаю чертову кучу работы, которая на мне висит.

[ Обзор от 25.11.2010 → ]

1.

Ивану Семеновичу Сергиюку,
и.о. С. Н. (Святого Николая),
Украина,
г. Киев, ул. Г. Сковороды 2.

Глубокоуважаемый Иван Семенович!

[ Читать далее... → ]

В этом обзоре у меня сразу все не заладилось. Ну, во-первых, хотела его рано утром написать – и проспала. Теперь вот на работу опоздаю, а что делать? И, во-вторых, хотела быть плохим критиком – и не вышло, обо всех только хорошее говорила. Вот, что вы со мной делаете, искусные авторы МПП, и как вам только не стыдно?

А для начала я расскажу вам одну историю, я ее очень люблю рассказывать просто так, а вот сестра моя рассказывает ее обычно своим студентам перед сессией. Это история из Кина IV , я ее услышала в театре, а потом прочитала.
Она звучит так:

«Когда я был маленьким, я первый раз влюбился. Мне было семь лет, не больше... Я влюбился в юную фрейлину. Но она мною пренебрегла. Тогда в слезах я прибежал к отцу и закричал: "Папа! Я люблю девочку, она меня не любит. Что мне делать?" И знаете, что мне ответил король Англии? "Что делать, сын? Страдать!"»

Это я к чему – вам страдать не придется, я всех вас люблю.

ОБЗОР ЗА 26.10.2010
[ Обзор → ]

Я помню, как еще давно, когда мы только познакомились, мы сидели на катамаранах на лагерном пляже и пялились на звезды. Оля, которая жила с нами в одной комнате, хотела устроить настоящее романтическое свидание - и мы з Лилей отправились бродить. У нас с собой была груша на двоих, и мы по очереди отгрызали от нее кусок. В последний кусок пирога решили не играть: мякоть откусила я, кочерыжку забрала себе Лиля.
Тихо перекатывались волны. Было очень светло - луна, еще почти полная, отражалась от широкой реки. Где-то вдалеке было слышно пение - это кто-то пел под гитару на крыше столовой. Мы были на пляже совсем одни. Лиля не хотела сюда идти. Она сказала, вода глушит голоса. Она всегда беспокоилась о том, чтоб в случае чего нашелся кто-то, кто услышал бы нас.
Мы молчали, потом замерзли и стали говорить: о смерти, о пришельцах и о том, что бы мы сказали другой форме жизни, если бы это была одна-единственная фраза, и ответа получить мы не успеем. Я сказала, что это было бы: “Наша планета на самом деле не голубая, в ней намного больше зеленого”.
И тут мы услышали. От воды доносилось пение - хриплое и приглушенное: Лиля все же была права насчет воды. Пела женщина. Слов было не разобрать. Мы стали всматриваться, пока не заметили корабль. Не очень большой и удивительно тихий, казалось, он парит над рекой, не тревожа ни одной ее волны.
Невидимая женщина все пела, я снова посмотрела на звезды - и вдруг небо качнулось - и тут же стало вновь на свое место. А когда я перевела взгляд на реку, вдруг поняла, что нет больше ничего настоящего в мире - кроме этой песни, и этой реки, которая перетекает в Чумацкий путь, пересекает небо и вновь возвращается на землю - холодный живой Уроборос.
Корабль проплыл мимо нас - Лиля неотрывно смотрела на пустую палубу. Потом он исчез, наконец стало не слышно песню, и я смогла снова поверить в мир.
-Я думаю, они прекрасно знают, - сказала вдруг Лиля.
-Что? - не поняла я.
-Что мир зеленый.
Мы молчали.
Потом на востоке появилась серая полоса и небо стало переливаться цветами.
Затанцевали рыбки. Их скользкие спины были похожи на змеиную чешую.
-Интересно, о чем она пела, - сказала я.
Лиля пожала плечами:
-О доме, о чем же еще. О настоящем доме, - вдруг добавила она.
-Откуда знаешь?
А она только снова пожала плечами.
Мы посидели еще немного, а потом вернулись в наш домик - утешать рыдающую Олю.
Мы с Лилей никогда не говорили о той ночи.
Но на небо мы теперь смотрели одинаково.

Библиотекарь по имени Мир редко выходил в город. Новости ему обычно пересказывал Тимофей - богослов, о котором все знали, что он останется здесь преподавать. Тимофей всегда подозревал Мира в неурядицах - непонятно, почему.
-Если бы у нас был садовник, другое дело, - пожимал плечами Тимофей. - Но садовника у нас нет, значит, виноват ты. Я читал, я знаю.
Тимофей обо всем читал. Все знал. Здесь таких вообще было много. Кроме богослова еще было несколько слишком умных риторов, потому что возраст у них такой - все знать. И еще двое друзей философов, тоже целыми днями вместе сидели здесь - пока не поссорились, по крайней мере. Гришка и Северин. Гришка повсюду носил заплечный мешок, будто был готов вот-вот уйти куда-то. Он любил смотреть старые карты, византийские - больше всего. Северин - тот другой. Все писал панегирики - бездарные, потому по вечерам ходил мирковать. Почему-то он очень боялся смерти.
"Вот смерть его и догнала", - подумал Мир, рассеянно слушая Тимофея.
-Скажи честно, это ты? - заглянул библиотекарю в глаза богослов.
Тот укоризненно покачал головой, убирая в шкаф книгу, которую держал в руках. Сощурил глаза - буквы перестали прыгать, и он смог разобрать: "Аристотель". Мелко выведенное название он прочесть уже не смог - с каждым годом видел все хуже.
-Ну, ты ведь, нет? А кто тогда? - Не отставал Тимофей.
Мир вдруг вспомнил, как несколько дней назад Северин хвастался, что наконец продал что-то действительно хорошее - библиотекарь еще тогда удивился, потому хороших стихов Северин не писал. На вырученные деньги он выменял у ломбардийцев, приехавших на контрактовый ярмарок заблаговременно, две железные монеты, пробитые посередине. Мир бы такие выбросил, но философ говорил что-то про какой-то Китай. Сказал, что это для перевозчика. "Как чувствовал", - подумал библиотекарь.
-Может, самоубийство? - Спросил Мир, чтобы Тимофей отстал.
Тот лишь фыркнул, но все же ушел. Самоубийство, как же. Северина нашли мертвым в его кровати в кроковской бурсе. Говорили, удушили, или, еще говорили, накормили: во рту у парня была бумага, исписанная им же. Все написанные им панегирики - кроме того, который кто-то успел купил.
Размышления библиотекаря прервал Григорий. Он выглядел неестественно бледным.
-А можно мне ту карту? - С трудом проговорил он. - Ту, где еще есть границы Райского сада?
Это была очень старая карта, Мир не давал ее никому из спудеев - чтобы сохранилась подольше. Гришка побледнел еще больше, и Мир понял, что отказать не сможет - не сегодня.
-Я заплачу, - лихорадочно прошептал парень, ткнув две монетки в руку
библиотекаря.
На карту он почти и не взглянул. Вместо этого посмотрел на Мира еще раз, и стал совсем белый. "Сейчас упадет", - подумал библиотекарь, но Гришка только пробормотал что-то, склонился на мгновение над картой и сразу же ушел.
На следующий день снова зашел Тимофей, жаловался на панику среди младших бурсаков.
-А может, это все-таки ты? - спросил он.
Мир уже все знал. Ночью он вдруг вспомнил причину ссоры Гришки и Северина: слышал, будто один у другого украл стих. А Григорий, видимо, решил забрать деньги, да и не в них, наверяка, было було. Украсть чью-то идею - это страшное преступление, почти как украсть чью-то душу. Так Гришка и отомстил: украл монеты и пустил голую душу Северина вечно блуждать за порогом Рая.
-Нет, - сказал Мир Тимофею. И добавил, как и днем раньше, - Может,
самоубийство?
Гришка вечером того же дня принял приглашение в придворную капеллу и уехал в Петербург. Говорили, всю жизнь в страшных снах ему мерещился старый полуслепой библиотекарь. И каждый раз он давал ему уйти.

Небо закрывают тучи. Окно закрывают шторы. За окном девочка сидит на диване, а другая девочка сидит рядом с ней.
-Вот, видишь, как легко? - говорит другая девчока, ставя оттиск на предплечье девочки.
И вдруг девочка пугается. Это у нее впервые.
-А что, если не смоется? - спрашивает она, осматривая еще смуглую после лета руку.
Другая девчока хмыкает:
-Смоется.
Другая девочка крутит в руках маленькую печатку, пластмасовую, неприятно-розового цвета. Она должа оставлять оттиснутый цветочек, но так просто его не увидишь.
-А точно вышло? - спрашивает девочка.
Другая девочка выходит из комнаты и возвращется, неся в руках небольшую черную лампу - ей ее мать греет себе нос. Включает лампу в розетку и подносит к девочке. Рука девочки из смуглой становится бледно-голубой. Цветочек на месте.
Девочка молчит.
-Зато нас тепер всюду будут пускать, - говорит тогда другая девочка. – Это как знак, что мы взрослые, понимаешь?
Девочка понимает. Раньше в их жизни тоже были печатки. Тоже пластмасовые, тоже диких цветов. Их оттиски были разноцветные, заметные.
Потом они сами стали делать печатки: всего и надо, что картофелина и кто-то с твердой рукой. Ходишь потом, а все спрашивают: „Боди-арт?”
А это не боди-арт. Это что-то еще до конця не понятное, пусть и невидимое.
Девочка хватает ртом воздух.
-Ты чего? – спрашивает другая девочка.
-А если будет видно?
-Только под лапмой.
Девочка снова открывает рот. Другая девочка уже ничего не говорит, только склоняет недовольно голову.
-А если я захочу стать ниндзя, и мне нужно будет пройти незамеченной сквозь ультрафиолет?
-О, - говорит другая девочка задумчиво. Потом улыбается, - тогда ты конечно умрешь.
Девочка все не отрывает взгляд от печатки в руках подруги. Наконец та вздыхает, слюнявит два пальца и с силой трет предплечье девочки. Потом то же самое делает со своим собственным. Подходит к окну, раздвигает шторы, открывает его и бросает печатку в воздух. Та падает вниз.
-Ну вот, - гооврит другая девочка. – А могли бы орехов наколоть.
Девочка смеется. Другая девочка тоже начинает смеяться.
В стекло стучит первая капля дождя.

Что же, вот и снова она я, брожу и собираю камешки. А вот теперь я вчитываюсь в рассказы, местами смеюсь, местами расстраиваюсь, и, как легко догадаться, камешки один за другим выпадают из руки.
А зачем? Если и так тоже можно.

Ну так что - вот вам мой обзор: читайте, наслаждайтесь (и поподбирайте камешки, а то валяются - нехорошо даже как-то, право).

[ Обзор от 06. 09.10 → ]

Обрывает клевер за клевером, считая вслух:
-Раз, два, три.
"Четыре" в уме - а как иначе?
О ней не принято говорить в кругу знакомых - иначе тут же исчезнет куда-то.
Фартунат - так ее зовут - появляется почти всегда одинаково. У нее обязательно есть тяжелые вещи - сумка, чемодан, рюкзак, просто стопка запакованных книг. А она всегда идет так, будто они не весят ничего - идет вперед, не оглядывается, словно точно знает дорогу.
Она никогда не знает дорогу, и никогда в этом не сможет признаться. К ней всегда подходят люди на улице, справшивают пути, а она всегда уверенно указывает рукой в любую сторону - неизменно ошибается, но движения так уверенны, что не поверить ей нельзя.
Когда тебе плохо, и мысли складываются только в "Бежать, бежаааать. Бежать из этого города", она придет, сядет рядом, улыбнется, скажет какую-то глупость, и неприятности отступятся. У нее слишком уверенное в себе лицо.
Фартунат запрещает нам поднимать монетки с дороги - "Слепая судьба", - говорит она, - "счастья не приносит."
А как-то раз она спорила с одной своей знакомой. Знакомая ждала чудес всю жизнь, а они не приходили, а она пыталась догнать их как-то, и все равно все зря. А Фартунат сказала, с чудесами надо обращаться как с маленькими детьми, и больше ничего не сказала.
Встала, пошла, остановилась у облупленной деревянной двери, постояла на пороге - и исчезла.
И все, что мы помним о ней - это как она считала листья клевера: "Раз, два, три, четыре в уме".
Она была очень зоркая.

Арбуз ели руками - брали красивые ломти, сахарящиеся на солнце, отламывали красную упругую плоть, смеялись и облизывали пальцы.
Руки, понятно, по локоть в арбузе.
Но лето - это как раз такое время, когда можно не думать о чистоте. Пока еще есть время: и песок прилипает к пяткам, и глаза выгорают от света, и перекотиполе еще привязано к земле, и даже пытается цвести.
О чистоте будем думать потом, когда дожди смоют пыль, и начнутся грозы, и пора будет собираться в дорогу, и мир станет ярким - в очередной последний раз.
Под потолком быстро прополз паучок, задержавшись на миг над нашими головами, послушать, о чем мы говорим, - и двинулся дальше, куда-то в свою комнату, полную паучков, двери куда для нас пока еще закрыты.
Когда мы пытались посчитать, дальше четырех никогда не заходили. Четыре - хорошее число, но пять, говорят - еще лучше. С другой стороны - потом будет шесть - а шесть - это очень-очень плохо, хотя и только для людей.
За окном зелено плещется Смородина. На том, другом берегу, остались, словно пришитые к земле, тени многострадальных коней, которые везли куда-то еще счастливую невесту - ее платье было расшито синими нитками, и она улыбалась, тогда еще улыбалась, молодая жена такого же юного фараона.
Потом они - эти же кони, прислужатся и нам тоже - позже, осенью, когда можно будет ехать, не боясь потоптать марьянник. Мы всегда очень переживаем за марьянник, потому что - должны же мы хоть за что-то теперь переживать.
Избавиться бы от четверки, перешагнуть ее, но так устроен этот мир, и никуда от него не деться. Осталась только смутная надежда, что может быть, однажды, кто-то бросит клубок под ноги - и сфера станет линией, пусть даже и не прямой, которая ведет куда-то.
Мы пересаживаемся по кругу, оставляя за собой липкие красные лужи.
И тут кто-то спрашивает:
-Но это лето - оно ведь однажды закончится?
А кто-то еще - возможно, даже я - отвечает, произнося единственное имя, которое еще может вспомнить:
-Да, Вирджиния.

Я знала Уллу недолго - около месяца. Она подменяла мою постоянную соседку на время отпуска. Это был, пожалуй, самый странный месяц моей жизни.
Мою новую соседку звали Улла - Улла Майя, если точнее. У нее было финское имя - и издевательски родная внешность - карие глаза, каштановые волосы, черные брови, болезненное пристрастие к красному цвету в одежде и лукавая улыбка. Большую часть времени она проводила дома, иногда сидела на балконе в кресле, запрокинув голову на спинку. Она печатала что-то, возилась с тысячей распечатаный страниц, исписанных совсем чуть-чуть.
Потом ей стало скучно и она попросила моей помощи.
Часть страниц оказались списками - некоторые фамилии напечатаны синим, некоротые - красным, остальные - черным. У черных обычно еще стояли две буквы: "К.М.". Иногда к ним добавлялась третья, тогда это было "Т.К.М."
Все фамилии я знала. Это были полководцы прошлых, легендарных дней, писатели, музыканты, актеры - все о ком люди должны бы знать, чье имя слышали хоть раз.
Последняя фамилия в списке - всего 628 наименований - была напечатана большим шрифтом, и подчеркнута к тому же.


Пратчетт


-Почему? - спросила я.
-Мне нельзя опоздать, - непонятно ответила Улла.
Через день я узнала, что "К.М." знаичт "Книга смерти", вернее - египетский ее вариант, а "Т" - если была нужна тибетская. В остальных случаях информацию либо нужно было искать где-то еще, либо уже нет.
627 последних слов, и все, что нужно было Улее - дождаться 628-х, которые определят настоящую цену человека.
-Люди, - говорила Улла, замазывая изрезанные бумагой пальцы синькой, - умирают по-разному. Пафосно - как Македонский, легендарно - как Сэнт-Экс. Неожиданно - как Шоу, или же подтверждают свою жизнь - как Уайльд. Понять, играл человек или действительно жил, как жил, можно только по его последним словам.
-А конец игры? - спросила я, вспомнив об одной интересной вещи - видя надпись "Game over", игрок прореагирует так же, как он примет свю смерть.
Улла об этом тоже слышала - она уважительно посмотрела на меня, прежде чем ответить.
-Это чепуха. Game over дает понять, как ты примешь смерть, а настоящая смерть - как ты принимал жизнь. Чувствуешь разницу?
Я чувствовала.
"Книга мертвых", - сказала она как-то потом, - "не подскажет, как правильно умереть, ты же понимаешь".
Она писала новую книгу мертвых. Ее вообще очень интересовала человеческая жизнь.
Потом она уехала - в Британию, наверное. Она забыла у меня одну из своих распечаток.
Там было написано: "Перед смертью Ярослав Гашек сказал жене: "Швейку плохо. Сейчас Швейк будет умирать." Он так и не дописал свой роман."
Тогда я подумала: вся ее книга научит тому, ка кжить, а эта одна страница, если бы она ее не забыла - могла бы научить жить вечно - обмануть смерть подменой и спрятаться навсегда в ненаписанных словах.
Это как сон - ненастоящая смерть - только намного лучше, потому что сны забываются, если не рассказать их, а это будет помниться вечно - тем, что к этой тайне нет ключа.
Хотя и очень хочется, чтоб он был.

Сначала я узнала, что где-то рядом кто-то выгуливает коня. Чаще всего это була девушка с длиннми заплетенными в две косы волосами. Она вела солового под уздцы, прямо по асфальту. Я не заговаривала с ней.
Это продолжалось несколько месяцев. В самом конце мая я видела этого коня в последний раз - тогда я и познакомилась с Тирреем. Он ехал верхом, смотрел вперед, потом обернулся, взглянул на трех девушек, одетых одинаково - они хихикали о чем-то на другой стороне улицы - потом спросил у меня, где север. Это был Тиррей.
Наверное, все вышло из-за того, что я точно знала, где у нас тут север. Он одобрительно покачал головой, мы перекинулись парой фраз. Потом Тиррей рассказал мне эту историю.
Однажды Тиррей нашел какое-то место - безымянное, понятно, потому что - зачем ему имя, все равно его не нанесешь на карту. Такие места - иногда они прячутся за дверьми, иногда на них вполглаза можно посмотреть через стеклышко веселого цвета. А он, Тиррей, нашел туда дорогу - по земле, очень просто, как он сам сказал: левой-правой, и вот уже пришел.
И, как это всегда бывает, он потерял то место, и пытался найти новый путь - потому что старую дорогу закрыли на ремонт.
Меня все подмывало спросить, зачем ему конь, но я сдержалась. А потом Тиррей уехал - на юго-восток.
А я осталась - и история о дороге не давала мне покоя. Каждая пробка из-за ремонтных работ заставляла дышать чаще, каждый стопер вызывал зависть.
И я пошла искать. На это ушло много времени, достаточно много. Часто мне казалось, что я нашла именно ту, нужную мне дорогу, и всегда это оказывалось не так. Я видела много удивительных мест, но их всех можно было назвать - и обычно оказывалось, что это уже сделал кто-то до меня .
И я ходила, спрашивала пути у случайных встречных, выменяла на какие-то мелочи пару карт и в самом деле ценных советов. Но дороги не нашла. И, откровенно говоря, иначе и не могло быть.
Ведь никуда я не ходила, и не вступала в сомнительные торги, и не слышала истории о месте без имени. А начистоту, так и Тиррея-то никакого нет.
Я придумала его, как и эти несоклько страниц, чтоб занять чем-то время и отвести наконец-то взгляд от солового с короткой гривой, которого ведет под уздцы девушка с волосами, собранными в хвост.
А может, ее я тоже придумала, как и все здесь, в принципе.
Все же, лето верховодит, и вечра мне повезло найти в степи волшебное черномай-зелье, а по дороге домой я нарвала липы, и теперь я сижу перед чашкой с отвратительно зеленым чаем, и в водовороте чаинок исчезает все: и Тиррей, и моя история, и соловый, и я, то етсь, та я, что персонаж. Да и мир тоже стал подозрительно подрагивать. И вот на какой-то миг на свете не остается ничего, кроме водоворота из охры и моих слов.
Я не знаю, что из них будет последним.

Если бы я была горцем, вернее, горянкой, я была бы бессметрной и жила бы в доме на барже.
Я отплывала бы всегда подальше от берега, и оставляла бы все на откуп судьбе и течению. Иногда мой дом заносило бы в плавучие сады кувшинок, и подоконник оюживали бы стрекозы, зеленые, красные и синие. Синих было бы больше.
Потом начиналась бы осень, где-то в начале августа - у воды все проходит быстрее и начинаетс раньше. Иногда я просыпалась бы и спросонку думала бы с недоумением: что это за пестрый ковер вместо воды? А это же и есть воды, но тольео в листьях - тепоых оттенков. По этому ковру не пройдешь, не пробежишь и не упадешь в него с разгону. Что ж, тм красивее, думала бы я.
Со мной жила бы кошка. Она не любила бы качку, и в плохую погоду забиралась бы ко мне на плечи. Мы бы с ней ловили рыбу - она, конечно, с неизменным успехом, а я - совсем наоборот. У нее бы краси рыбу речные чайки, необычайно нахальные и красивые. Кошка бы шипела на них, кроме тех дней, когда она была бы занята ловлей синих стрекох - потому что их и так слишком много.
Зимой, в мороз, мой дом вмерзал бы в лед. Я следила бы за этим по тому, несколько дальше от берега заходят рыбаки. Когда все было кончено, и кошка радовалась отсутствию качки, я доставала бы из-под кровати всой меч и уходила бы почти на всю зиму, срубить пару-тройку голов, но всегда успевала бы вернуться до того, как затрещит лед.
Но так вышло, что я не горец, то етсь, не горянка.
Вот почему у меня нету дома на барже.

Когда я уже спрятала диктофон, он вдруг сказал:
-Или вот еще что: состояние дороги, когда время останавливается
Я даже не успела записать его слова, только запомнить. Он сказал:
-Ти выпадаешь из жизни - прямого ее хода, во что-то зыбкое и протяжное - дорога. Пока не попадешь в конечный пункт, ты можешь оставаться в таком подвешеном состоянии. Тут нормально, когда ты не вспоминаешь о прошлом - и никогда не задумываешься о будущем.
Живешь только тем, что видишь за окном.
-Но это обманчивая легкость, - сказал он, и сразу как-то поник, исчезла легкая полуулыбка, и кожа на скулах натянулась, - Потому что это ведь не жизнь. Состояние дороги - это состояние не-жизни.
После этого он сразу ушел.
На память об этом спонтанном странном интервью остались только запись на диктофоне - впрочем, на следующий день ее по ошибке стерла моя сестра.
И еще осталась простенькая визитка - прямоугольник картона сливочного цвета, сверху написано имя - заглавными буквами: "АГАСФЕР". А ниже курсивом - профессия - строчными: "вечный жид".

Когда Зое было 6 лет, она придумала себе воображаемого друга. Накануне она видела, как ее родители смотрят фильм, где у девушки был выросший воображаемый друг. По родителям не было видно, что они недовольны или считают это блажью или причудой, так что Зоя решила, все в порядке – и придумала себе такого же.
Она назвала его Крам – как пахнущий пылью магазин, куда любила ходить ее мама.
В тот же день, когда Зоя впервые гуляла уже не одна, а с Крамом, она случайно разгадала тайну глаз тети Иры – правильнее было бы называть ее бабушкой, но она всегда представлялась как «тетя».
И тети Иры были холодные серые глаза и острый взгляд – кажется, посмотрит на тебя внимательнее, чем обычно – порежешься.
Тетя Ира была очень старая. Когда ей было нечего делать – то есть, почти всегда, и когда у нее было хорошее настроение – то есть, почти никогда, она могла рассказать несколько историй из своей жизни. Истории выходили захватывающие – с переездами, голодом, бомбами, арестами, побегами, - чередой испытаний, от которых можно бы и умереть, но тогда кто расскажет, что было дальше.
Не удивительно, думала Зоя, что глаза у нее такие острые – наточились от жизни.
В тот день тетя Ира не сидела у подъезда, на улице вообще никого не было, а Крам был какой-то молчаливый, так что Зоя скоро зашла в подъезд и стала прыгать по ступенькам – вверх-вниз, вверх-вниз, пока на втором этаже не открылась дверь и на пороге не выросла тетя Ира.
-Что ты здесь шумишь! – попробовала крикнуть она, но вышло сдавленно и хрипло.
Зоя подошла:
-У меня теперь есть друг. Его зовут Крам.
Она удивленно замолчала. Из глаз тети Иры куда-то делась острота. И даже серость. Они были ярко-голубые, как два василька.
Тетя Ира махнула рукой, и Зоя зашла в квартиру. Тетя Ира зачем-то потерла глаза, и ушла в комнату.
Она смотрела телевизор – на экране о чем-то говорили мужчина и женщина. Кажется, это был фильм из тех, что мама Зои называла «слюнявыми».
Тетя Ира смотрела телевизор быстро голубеющими глазами, когда по экрану побежали титры, она сказала тихо: «Боже, Боже, какая все-таки у некоторых жизнь тяжелая». Потом тетя Ира отвернулась, провела по одному глазу ладонью и посмотрела в окно.
Когда она снова посмотрела на Зою, ее глаза снова резались.
-Ну, что там с твоими пожитками? – спросила она.
Но Зое было не с кем ее знакомить – Крам куда-то ушел и никогда больше не возвращался.
Так что вместо этого она осталась послушать одну из историй тети Иры – у той как раз было время и немного хорошего настроения – как раз вдоволь, чтоб она рассказала, как однажды обморозила руки так сильно, что перчатки снимались только вместе с кожей. Она улыбалась при этом, только глаза кололись – совсем чуть-чуть.

В корчме на Месяце закончилась перцовка,
медовка, кислое вино и даже сливовица.
И мы сидим недалеко от входа, в подворотне,
готовимся отправиться в дорогу.
У нас с собой есть мед, портвейн и половинка хлеба,
от саранчи мы открестились почему-то.

Не будем медлить ни минуты, ни недели, ни.. Когда?
Уже пора? Куда глаза глядят?
Так принято: сначала выменяем глаза за путь,
потом обратно - мир за глаза
(пыль на подошвах остается нам).

Нас дважды (первый и последний раз)
проводят в путь отважно-белые цветы.
Вот-вот уже начнут цвести каштаны.
А хлеб еще вчера зацвел - в моем кармане.

На самом деле это вполне даже можно бы принять за правду.
Во-первых, да, она была красива. И первое, что приходило на ум от этой ее красоты – старая полузабытая поговорка: «чертовой пары».
И этот ее плащ тоже – в нем правда даже теперь было что-то демоническое, что-то прекрасное и неприятное одновременно. Он был великолепен – когда-то очень давно, в прошлом.
-Это, кстати, тебе, - сказала Света, протягивая через стол красную нитку с кулоном.
-Спасибо, - к камню я дотрагиваться не стала, взяла за нитку и положила украшение перед собой, рядом с тарелкой.
-Это хризолит, - объяснила Света. – И на форму посмотри – видишь, как клык?
-Вижу.
-Клык – это значит защиту. А хризолит защищает от яда.
Я повозила вилкой по тарелке. Салат она резала сама.
[ Читать далее... → ]

Ну что – вот вам мой излишне пристрастный анализ. Предупрежу сразу – я сейчас читаю книгу о трансформации образа вампира, так что чрезмерную кровожадность по отношению к авторам и рассказам спишем на это.
От себя скажу: честно, я удивлена. Откровенно говоря, я перестала читать МПП уже достаточно давно, так что читаю я тут редко и только определенных людей.
И с удивлением обнаружила, что я, кажется, снобка – потому что сегодня мне встретились очень и очень неплохие, а местами даже хорошие рассказы. Так что я, наверное, опять начну почитывать.
А теперь – внимание, ОБЗОР ОТ 26.04.10


[ Читать далее... → ]

Дедушка умер, когда мне было 8 лет.
Теперь, конечно, стыдно и странно об этом говорить, но я почти не знала его при жизни.
И почти не любила.

Дедушка казался существом не из моего мира, а откуда-то еще. Иногда из-за него плакала мама, иногда он спорил с бабушкой, но она только смеялась.
Он пережил частичную парализацию правой руки. алкоголизм и пару кардинальных поворотов в своей жизни, после которых менялось абсолютно все.
Он был самым аккуратным человеком из всех, кого я когда-либо встречала в жизни. Одно из двух моих самых четких воспоминаний о нем - это как дедушка штопает свои носки, одев их на смешную болванку.
Он сам взбивал масло из молока - я любила за этим наблюдать - долго-долго. и никогда не успеваешь заметить момент, когда но становится густым и меняет цвет.
Он всегда целовал нас одинаково - в шею, справа, не знаю, почему. Я боялась его из-за этого немного - всегда оставалось такое чувство, будто он только в последний момент решил тебя не кусать. В этот раз.
Он играл в шахматы с соседом сверху - деревянная, вытертая от времени доска и фигуры, у некоторых из них оторвались прокладки, и они стучат. Вот кони, например - все кони стучали. Они играли каждый день, на улице, за большим столом, маленький - для детей, поставили позже, поэтому мы посматривали на партию с лавки, на которой играли. Я не помню, кто чаще выигрывал.
Помню, как-то ночью, дома, зазвонил телефон. И утром родители уехали, а мы остались в городе, на попечении соседки.
Два дня мы гуляли, бегали, сходили в парк аттракционов, сами готовили блинчики и жарили гренки, играли с огромным плюшевым псом нашей соседки. Мы не ходили в школу и нам даже можно было играть на компьютере ее сына.
Мы отлично провели эти два дня.

Потом приехал папа и мы узнали, что дедушка умер.
Я почти не знала его при жизни.
Но мое детство вспоминается аккуратным, сливочного цвета и под перестук шахмат, в которых нет победителей.

Мы очень любим этого парня - потому что его присутствие напоминает нам, что мы еще не совсем законченые безумцы.

Вообще, сумасшедшие - наши любимые клиенты, мы знаем всех их в лицо. Один собирает все рекламки и флаеры, еще один - обирает полки буккросинга и оставляет взамен диски с драйверами для программ на его компьютере или программы молодежных партий.
С этим проще.
Он приходит, садится в кресло и читает. Иногда говорит сам с собой. Иногда вдруг смеется. Шевелит пальцами на левой руке.
Он приходит обычно утром - раз в несколько недель. И сидит до самого закрытия. Читает газеты, журналы, книги - не пропуская ни одной страницы.
Он очень редко моргает. И, конечно, никогда ничего не покупает. Он никогда не хочет уходить вечером.

И он в самом деле наш любимый клиент - мы сгоняем его очень и очень деликатно.
Ну а как еще поступать с человеком, который рядом с креслом аккуратно ставит кулечек с топором?

Когда я его вижу, всегда вспоминаю "Даун хаус" - ведь сколько в этом парне динамичной любви к жизни!

Он заходит, замирает на пороге на миг, закрывает дверь (она тут же приоткрывается опять). Делает шаг, еще один, убеждается, что ничего страшного нет, уверенно шагает вперед и спотыкается о стенд, который мой напарник опять забыл вынести на улицу. Он испуганно бормочет, испугавшись не столько за ушибленную ногу, сколько за сохранность железной тяжелой махины – с нее слетела картонная вывеска.
-Это ничего, - говорю я приветливо, цепляя ее назад (другой рукой я закрываю дверь).
Он наконец-то выходит из предбанника, и теперь его можно рассмотреть.
Это мужчина, которого хочется назвать немного снисходительным словом «человечек», хотя он явно старше нас обоих с напарником вместе взятых. Его движения суетливы, он сжимается неуверенно и щурит глаза, хотя зрение у него явно хорошее.
Он выходит в центр, распрямляет плечи, стряхивая попутно неуверенность, и спрашивает:
-А у вас есть «Днепр»?
-Конечно, - говорю я. Этот журнал на моей памяти еще никто не покупал.
-Но не журнал, а сборник, альманах.
-Конечно, - я думаю, он пролежит не меньше.
-Дайте… три. Я потом возьму.
Он идет вглубь магазина и минут десять бессмысленно шарит по полкам, берет книги, читает названия, ставит назад, некоторые он листает. Отдельные книги держит в руках дольше – это поэтические сборники.
Наконец он решает, что выждал уже достаточно времени, чтоб не вызывать подозрений и подходит к кассе.
Пока я выбиваю чек, он нарочито небрежно спрашивает (и голос у него слегка дрожит):
-А их как вообще, берут?
Я киваю серьезно и без улыбки, и на лице у человечка расцветает улыбка, в которой странно смешались неуверенность и гордость.

Этот человечек приходил весь месяц – через несколько дней. Он покупал по пять, шесть сборников и уходил, окрыленный.
Когда в конце месяца он узнал, что альманахов «Днепра» у нас больше не осталось, он обрадовался, искренне.

Больше мы его не видели.
Одно слово – поэт..

Мой приятель Гера как-то рассказывал о нервах. Он говорил, что раньше, очень давно, в Древней Греции был такой музыкальный инструмент. Будто бы он так и назывался: «нерв». А потом, когда греческие кто-то там задумались о строении человеческого тела, им пришло в голову, что нервы очень похожи на крепление струн в нерве. И назвали нервы в честь нерва. Такое вот уподобление по подобию.
[ Читать далее... → ]

Все это началось ночью. Той самой ночью, когда принято гадать – это было зимой, но точно не в декабре. А остальные зимние месяцы я обычно путаю. И гаданиями я тоже, честно говоря, не увлекаюсь – ну вообще никак. Поэтому я и не помню точный день – только знаю, что тогда нужно и можно было гадать – и почему-то только девушкам. Такой вот сексистский мир.
Я знала о том, что это гадальная ночь от моей мамы. Она несколько дней при каждом удобном случае напоминала мне о том, что, по ее мнению, нельзя было забыть ни в коем случае. Конечно, погадать. Конечно, на будущего мужа. Конечно, мне даже ничего не придется делать. Просто лечь спать и ждать, пока он явится мне.
Мне всегда было интересно – а что случается с теми девушками, которые поверили, заснули, увидели кого-то, а потом не встретили его в жизни. Они серьезно ждали его большую часть своей жизни, полагаясь на примету? Даже хуже – полагаясь на сон. Что-то, чего я, пожалуй, никогда не пойму.
Но я послушно легла спать, как хорошая дочь и хорошо функционирующий организм (а тогда я функционировала просто замечательно, и даже ничем себя еще не травила).
Наутро мама, конечно, первым делом спросила: «Видела кого-нибудь?» Она произнесла это таким кокетливым тоном, так, будто пыталась со мной флиртовать. Маму очень интересовала моя будущая судьба. В то время уже было четко видно, что явных амбиций у меня нет, и максимум, на что я могу потратить свою жизнь – это непосредственно на ее трату.
В ту ночь я в самом деле видела сон. Сначала я там каким-то образом спасала мир – покупкой дешевого пирожного – впрочем, миру это, кажется, не сильно помогло – потому что земля вокруг меня то проваливалась, то поднималась, и только я оставалась на месте. Потом, после небольшого перерыва я бежала от своего дома – и аж до пляжа, по мосту и пустой дороге, а за мной бежал великан с явным желанием меня съесть. Это я поняла по тому, что он время от времени останавливался, ловил кого-то из бегущих не так быстро и ел их, отрывая зубами огромные куски – и как он только не давится, думала я во сне. Я в жизни так быстро не бегала, как в том отрывке сна, но так и не досмотрела до конца – смогла я убежать, или нет.
Я не стала рассказывать о своих снах маме – ее не интересовали людоеды и спасение мира. Ее интересовало, когда я выйду замуж. Поэтому я просто сказал: «Да, видела одного». После нетерпеливого: «И кто это был?», я хотела взять паузу, но ответ пришел сам. «Гая Ричи», - ответила я. Мама обреченно вздохнула.

Я так и не поняла до конца, что именно ей не понравилось в Гае Ричи. Одно из двух: либо она не любила режиссеров, либо – англичан.

Моя подруга Стефця любит говорить, что у каждого должна быть заветная мечта. Самая-самая. Которая вряд ли сбудется.
Только для этого мечты и нужны, говорит моя подруга Стефця – чтоб они не сбывались. Иначе это не мечты, а планы. С планами у нее тоже все в порядке – Стефця планирует уничтожить мир.
Что до мечты, не знаю, как насчет всех, но заветная у моей подруги точно есть.
-Я хочу получить Нобелевскую премию мира, - сказала она мне как-то.
Я, конечно, не поверила. Это очень странная мечта для человека, планирующего уничтожить мир.
-Нет, нет, - не сдается Стефця, - я все просчитала. Я не биолог, не химик, не физик и даже не экономист – эти номинации для меня закрыты. Литературную я тоже вряд ли получу. Разве что они будут давать ее за ненаписанные тексты. Остается только один вариант.
-То есть, тебе все равно, какую премию получать?
-Ну конечно нет! Мне важно получить именно Нобелевскую. Я мечтаю об этом с детства.
-Стефця, - говорю я – иногда с ней надо обращаться очень аккуратно – она не видит порой вещей, которые очевидны всем. – Стефця, как ты получишь премию мира, если ты собираешься уничтожить мир?
-Ну, понятное дело, что я получу ее до этого.
-Нет, вопрос не в том, когда. Не в том, успеешь ли ты. Мне просто интересно – за что ты ее собираешься получить?
-За мир, - я очень люблю свою подругу Стефцю – она рассуждает всегда крайне логично.
-За какие достижения? – не отстаю я.
-А! Ты об этом, - понимает наконец Стефця. – Этого я еще не придумала. Но это, наверное, не очень сложно.
-Ну да, можно засадить Африку деревьями, например.
-Или стать президентом, и чтоб все меня любили, - подхватывает Стефця.
-Или решить какой-нибудь конфликт.
-А что, если я не буду разрушать мир? Я же его тогда сохраню. Причем буквально.
-Молодец, Стефця.
Иногда я думаю, что для мира еще не все потеряно.
-Точно, - продолжает моя подруга, - мир я разрушу, когда у меня закончатся деньги.
А иногда – что все.

Я не помню точно, когда я вспомнила о красном небе - но явно до того, как узнала, что каббала каким-то образом частично совпадает с моими ранними воспоминаниями.
Точно раньше.
[ Читать далее... → ]