-1-
Вокруг были холмы. Настоящие зеленые холмы с верхушками, еще скрытыми утренним туманом, с длинными тенями у подножий.
А над ними - небо. Глубокое и бескрайнее небо. Голубое, яркое до боли в глазах, выстиранное солнцем, с прозрачными золотистыми облаками, размытыми ветром.
Здесь и разместился наш Город - живой город с высокими шпилями башен, с красивыми нарядными домами, с аккуратными ухоженными улицами.
Утро оказалось свободным. Отработав положенные часо-дни, я на столько же времени был предоставлен самому себе - своим личным интересам и увлечениям. Впрочем, я выразился немного не так. Вся моя настоящая жизнь являлась одной большой свободой.
Здесь, вдали от шума и грязи больших городов, вдали от разоренных земель и оскудевших селений, не было бесконечных войн и социального неравноправия, нищеты, болезней, голода, ущемления личностных прав, и мы, наконец, обрели то, что принято называть полной свободой действий. Конечно, если действия эти не противоречат тем нормам морали, которым обязан подчиняться каждый из нас.
Где-то в бесконечном пространстве, среди холодных звезд, продолжала устало вращаться оставленная нами Земля. Иногда я вспоминал о ней. Вспоминал с грустью и искренним сожалением. Сказать, что мне хотелось вернуться? Нет, ведь я слишком хорошо помнил свою прежнюю жизнь и порой испытывал легкое презрение к тем, кто остался там, в этом большом и неправильном мире. Но даже теперь очень трудно забыть все те унижения, которым я бесконечно подвергался со дня своего рождения.
[ читать дальше → ]

 
Статуи вымокли темными пятнами,
плачут истертыми белыми лицами,
Мокнут скамейки  рядами опрятными
в парке, затерянном между столицами.

Воздух наполнен свежеющей влажностью,
близость реки, сквозняками разбуженной,
Шпиль и русалка на нем смотрит с важностью
ввысь устремляясь фигурой  простуженной.

Мощь эстакады грохочет трамваями,
камни брусчатки избрызганы каплями,
Горбится мост, подпираемый сваями,
гнутся опоры печальными цаплями.

Майская зелень, набухшая сыростью,
робкие сполохи в небе светлеющем,
Тени редеют с покорною милостью,
сохнет кирпич, на дорожках алеющий.

Здесь, под часами, застывшими в вечности,
бродят за руку покой и величие.
Радугой серое небо подсвечено,
самоуверенной до неприличия.
Для Каролины: на фото Кафедральный Собор, где похоронен Иммануил Кант

Мысли размеренно мчат по росистому утру,
по смятой траве.
Я ведь спокоен как будто,
и пусто в моей голове.
Странное дело, время истерик
и скомканных нервов прошло.
Клены, заброшенный скверик.
Кладбище чувств. Мне опять повезло.

Мрамор, изрезанный солью
и близкое море шумит.
Пахнет прозрачною болью
ушедших обид.
Воздух безмолвен,
и лето застыло, и время как вспять.
Жаль, я не помню,
а впрочем, зачем мне сейчас вспоминать?

Стоит ли тратить минуты, разменивать чувства,
ведь я все еще молодой!
Больше не будет венчания с грустью,
она – под могильной плитой.

Как отрешенно-устало свечение дня.
В этой спокойной печали не стало меня.
 
21 мая 2009 г.

Я –  слишком несмел, нерешителен,
                                             даже робок,
Когда смотрю на тебя,
                                        затаив дыханье.
Мои руки тебя коснуться никак
                                                   не могут,
Будто этим будет разрушено все
                                                             мирозданье.
Ты – быстрая, резкая,
                                            нет покоя
В колком взгляде твоем мятежном,
                                                   неуловимом.
Диким ветром сурового моря ты пахнешь
                                                             и хвоей,
А еще – терпким духом шиповника и
                                           чем-то необъяснимым.
Я – медлителен, вязок, словно
                                          вода   в колодце,
Я прозрачен, спокоен, мягок,
                                                       податлив даже,
В моих сонных глазах всегда
                                                    отражается солнце,
Распростершее робко лучи
                                                      над пустынным пляжем.
Ты – словно Анчар, напитанный ядами,
Похотливо
                 раскинувший голые ветви  среди    пустыни.
Что лучше -
                 сразу отдать свою душу
                                                         дьяволу?
Или просто сказать тебе…
                                                                       свое имя?..

Автор: Юрсен Баварский.

[ читать дальше → ]

В тот год мы поехали во Францию и жили где-то в районе Леона. Денег тогда было мало, поэтому даже и не пытались добраться до Парижа. Только окончившим университет, впереди нам рисовались самые радужные перспективы, в то время как отношения наши оказались близки к разладу. Впрочем, тогда мы еще не осознавали этого, наивно пытаясь уцепиться за привычку и осколки тех долгих и нежных чувств, что связывали нас несколько лет. Мы постоянно скандалили, цеплялись друг к другу по мелочам, раздражались беспричинно, и поездка эта, где мы оказались предоставлены сами себе, только усугубила разлад.
Помню, мы в очередной раз ссорились возле супермаркета. Причиной, как обычно, стало то, что я, по ее мнению, трачу слишком много денег на пустяки. Она кричала на всю улицу, не выбирая выражений, благо по-русски никто не понимал, и в это время кто-то окликнул нас. Это был мужчина наружности столь странной и необычной, что подруга моя удивленно притихла, и какое-то время мы оба молча разглядывали его. Огромного роста, очень загорелый, с седыми длинными волосами и бородой, он напоминал, пожалуй, викинга, будто вернувшегося в наше время из забытых картин прошлого. Почему-то представилось, что одет он должен быть непременно в доспехи, а в мощных руках его отлично смотрелся бы меч. Ярко-синие глаза особенно выделявшиеся на смуглом лице, неотрывно изучали на нас.
Звали его Владимир, родом он был откуда-то из центральной России, к сожалению, теперь я не вспомню город, во Франции проживал около десяти лет. Его история оказалась грустной и незамысловатой. В начале девяностых держал продуктовый магазин, жил с женой и с дочерью, потом кто-то наехал, он отказался платить, магазин сожгли, семью убили, а ему удалось бежать. Долго скитался по Европе, прятался сначала в Германии, потом в Швейцарии, а позже перебрался во Францию. О России он говорил с ненавистью такой искренней и горячечной, что становилось страшно. Впрочем, я его не виню.
[ читать дальше → ]

***
Преподавателя вызвали куда-то, и в аудитории, как водится, началось оживление. Шла пятая пара, и студенты порядком устали. За окном бушевала весна – поздняя и теплая, с долгожданными листьями на деревьях и огромным опрокинутым небом. Очень хотелось на волю, к свету и солнцу, но сессия приближалась неумолимо, а потому приходилось сидеть за неудобными партами и записывать скучные, опостылевшие конспекты.
- Эй, Ржавая, ты задачу решила? – Надя не обернулась, только узкая спина ее, и без того неестественно прямая, напряглась еще сильнее, отчего остро торчащие лопатки будто соприкоснулись друг с другом.
- Вот же, жадина рыжая! – сказала Лилька, - ничего у нее не допросишься.
Теперь был уже третий курс, а травля началась еще с первого, когда Надя, ничего, казалось бы, плохого никому не сделавшая, стала вдруг объектом насмешек. И за что, спрашивается? А просто так. Потому что рыжая.
Больше всего доставала ее Лилька – веселая и неугомонная во всем, что не касалось учебы. И кличку эту – «Ржавая» - тоже Лилька придумала, что казалось ей самой верхом остроумия.
- Ржавенькая, а дай-ка списать, - нежно говорила Лилька, - нет? А почему нет? - и, уже всей группе, насмешливо – на первой парте завелась коррозия! Все смеялись. Надя молчала.
Кличка была обидной, и, как ни странно, очень меткой. Она прицепилась, прижилась, так ее называли почти все, даже из других групп. « Давно что-то не видно вашей Ржавчины», - говорили про нее на потоке.
Помимо клички, были и другие издевки. Например, как-то Лилька с подругами скомкала грязную, подобранную с пола газету и надела ее Наде на голову – фата, пояснила она, - когда еще Ржавая наша в фате походит? С такой рожей ведь наверняка замуж ей выйти не светит.
[ читать дальше → ]

По вычурной глади атласа
Разбросаны золотом краски,
Но холодом веет ужасным
От яркой помпезности маски.


Зачем только она привезла мне ее? Я ненавижу маски, с детства просто не перевариваю, всегда кажется, будто за ними кто-то есть. И вот, она дарит ее именно мне – настоящую, старинную, венецианскую, из синего атласа, а по атласу – золотым обводом узоры. Над высоким лбом – какие-то штуки неописуемые, бархатные, а от них – золотистые бубенцы, которые, хорошо хоть, что не звенят. Черты лица ее прекрасны – строгие, идеальные, с высокими скулами, красивым разрезом глаз, и с пухлыми маленькими губами, почему-то серебряными. А по бокам завязочки.
«Примерь» - говорит мне мама, и я послушно прислоняю маску к лицу. Смотрю в зеркало – и будто бы это не я, а какая-то неизвестная женщина – холодная, загадочная, чужая. «Как красиво!» - радуется мама, но я уже скинула с себя тяжелый предмет. «Повесим на стену!» - продолжает мама восхищаться. «Хорошо,» - соглашаюсь я, и, когда она не видит, убираю маску в шкаф, на самую верхнюю полку. Но я продолжаю помнить, что она там, всегда, когда прохожу мимо шкафа.
Как-то, придя с работы, я замечаю, что в моей комнате что-то не так. Ненавижу, когда кто-то трогает мои вещи. Осматриваюсь – любимая картина с куполами, словно сиротка притулилась на комоде, а на ее месте, над моим туалетным столиком – о, ужас – висит ненавистная маска. Золотые бубенцы будто издевательски покачиваются, и сама она смотрит на меня презрительно пустыми глазницами.
Той ночью я не могла спать – все время казалось, что маска на стене вот-вот оживет. Я вставала, снимала ее, чтобы убедиться, что никого за ней нет, а потом вешала обратно на стену – все-таки мамин подарок. Я вертелась в постели до самого утра, и уснула только под утро, когда комната посветлела в лучах робкого рассвета.
С тех пор жизнь моя превратилась в пытку – маска будто следила за мной со своей стены – холодно и надменно. Ее идеальные черты казались воплощением ужаса, и объяснить причины этого ужаса я не могла. Возможно, я вообразила себе все это, не исключено – многие события моей жизни сделали меня психопаткой, но страх перед маской был  сильным до такой степени, что я совсем перестала спать.
Ночами я лежала в постели, рассматривая потолок, а маска висела на стене, и, как мне казалось, неотрывно смотрела на меня. Засыпала я часов в шесть утра, отчего потом весь день ужасно хотелось спать, но стоило только лечь, как сон мигом улетучивался. Конечно, я могла бы сорвать ее со стены и выкинуть, но… Я ведь взрослый человек и глупо было бы бояться какой-то маски.
Однажды ночью мне удалось уснуть. Проснулась я от странного шума, когда серебряный свет от луны падал косо прямо по центру комнаты. Первым делом бросила взгляд на стену, где висела маска – и волосы мои зашевелились – ее там не было! Я хотела закричать, но не смогла. Нырнув с головой под одеяло, я беззвучно плакала – наверное, в маску вернулся ее прежний владелец, загадочная и ужасная женщина, и теперь она расправится со мной! Услышав тихие, осторожные шаги, я зашлась в немом ужасе, и, когда они замерли у  изголовья, потеряла сознание.
Утром я открыла глаза и с изумлением обнаружила, что еще жива. Посмотрела на стену – маски  по-прежнему не было. Значит, вернувшаяся за ней женщина забрала ее - пронеслось в голове. Я не знала, радоваться мне или плакать, и, когда рассказала маме о том, что маска исчезла, она не поверила, решив, что я намеренно выкинула ее.
Через два года, делая перестановку в комнате, я случайно обнаружила остатки маски за туалетным столиком:  пыльные гипсовые осколки в окружении синего атласа, бархата и поблекшей позолоты. Вся она была разбита, уцелела только та часть, где находились глаза – изящно вырезанные, они насмешливо смотрели на меня пустыми глазницами.

-1-
Осторожно ступая, Ольга приблизилась к кровати и заглянула в лицо мужа. Тот спал прямо на покрывале, не удосужившись даже раздеться. Воздух в комнате был спертым, сильно пахло перегаром. «Интересно, во сколько же он явился?» – подумала она, - «впрочем, сейчас это не важно, главное – разбудить».
- Вставай, скотина! – Ольга толкала неподвижное, тяжелое тело, трясла его, пытаясь расшевелить, но ответом ей было протяжное: «М-м-м-м, уйди, бога ради…»
- Да что же это такое! Витя, вставай, мы опаздываем! – Кричала она, но муж лишь лениво перевернулся на другой бок. В конце концов, он открыл глаза и уставился Ольгу мутными, пьяными еще глазами.
- А сколько времени? – Сонно спросил он, не понимая толком, где находится. Его лицо было помято, мелкие капли пота, стекающие по щекам и жирному подбородку, придавали всему его выражению нездоровый и жалкий вид.
- Около девяти уже, - зло ответила Ольга, - а нам, если ты помнишь, в десять уже надо быть там.
- Да пошли они! – Виктор накрылся одеялом, - ну их нафиг с этим барбекю, достали.
- Витенька, ну вставай, ну, пожалуйста! – Заканючила Ольга, - ну ты же обещал, что мы поедем, а сам лежишь до сих пор, - Виктор молчал, и она продолжила, распаляясь, - да будь они прокляты, эти твои казино, эти друзья твои, алкоголики, бабы эти…
- Заткнись, дура, достала, - промычал Виктор, - пять минут еще полежу и встаю.
Спустя двадцать минут он выполз на кухню, распространяя вокруг себя едкий запах табака, алкоголя и, как показалось Ольге, грязных женщин. Налив себе кофе, отхлебнул его и принялся пить маленькими глотками.
[ читать дальше → ]

Иногда я устаю притворяться. Мне надоедает это лицемерие, эта ложь, вся эта глупая и никому не нужная игра. Тогда я сбрасываю маску и становлюсь самим собой. Для этого мне требуется совсем не много – одиночество, полнолуние, и… осторожность. Да, я должен быть очень осторожен, иначе… Впрочем, об этом позже.
Итак, я становлюсь собой. Я ощущаю, каким сильным и подтянутым становится мое тело, как трещат и ломаются кости, приобретая новую форму, чувствую, как меняется лицо. В такие моменты мне хочется заглянуть в зеркало, и я делаю это, забывая, что не увижу там своего отражения. С другой стороны, я и так прекрасно знаю какой я.
Став собой, я понимаю, что ужасно голоден. Я открываю окно и вылетаю в него, растворяясь в тишине сонных улиц. Мой голод необходимо утолять, и я делаю это, когда бываю собой.
Совсем забыл: для того, чтобы быть собой, мне необходима ненависть. Иначе ничего не получится. Что ж, этого у меня в избытке. Могу поделиться, хотя, нет… Она пригодится мне самому.
Бесшумно скользя над темным городом, я высматриваю то, что поможет мне утолить мой голод, мою жажду, мою ненависть. На поиски уходят часы, и я могу до рассвета летать в одиночестве, а потом вернуться домой ни с чем. Однако же, чаще пища находится, и я утоляю свои желания, ведь только это позволит мне притворяться и дальше… До следующего раза…
По утрам я просыпаюсь счастливым. Я полон энергии, полон радости, полон жизни. Я улыбаюсь своему отражению, улыбаюсь предметам, улыбаюсь людям, которых вчера ненавидел. Я снова натягиваю маску из притворства и лжи и ношу ее до тех пор, пока она не становится тесна мне. Обман и лицемерие постепенно заполняют меня всего, складываясь в причудливые узоры злобы, зависти, раздражения. Все это накапливается из внешней среды и постепенно переходит внутрь меня. А потом я снова чувствую ненависть – всепоглощающую, разрушающую, рвущую душу. Значит, опять пора скидывать маску и становиться собой.

Автор: Юрсен Баварский.

[ читать дальше → ]

Замышлялось на конкурс фантастики, но получилось очень уж много... Не знаю, осилят ли столько текста читатели МПП... Но мнений ваших очень хотелось бы :)


Тяжелые волны с грохотом ударяли о скалу, распадались на тысячи мелких капель, отступали лениво и с новой силой бросались, пенясь угрожающе на замшелом камне. Бронкс покинул замок чуть свет и теперь, обернувшись, увидел один лишь только его силуэт, едва различимый в клубах липкого утреннего тумана. Мелкая морось оседала на плаще, застегнутом до самого подбородка, ветер прорывался в отороченный мехом подклад, брызги моря летели в лицо, оставляя на губах соленый и терпкий привкус. Зябко поежившись, Бронкс снял с пояса большую, обтянутую кожей снокса флягу, и с удовольствием сделал большой глоток. Блаженное тепло растеклось по телу, и где-то внутри обожгло огнем.
Тем временем, день вполне уже вступил в свои права, хотя солнце, робко просвечивая сквозь неплотную пелену облаков, не приносило положенного тепла. Мокрый песок скрипел под ногой при каждом сделанном шаге, хрупкие скелеты ракушек вылетали из-под грубого сапога, с треском разлетаясь на осколки.
Бронкс старался не думать о предстоящем разговоре. Вообще, он никогда не забивал себе голову тем, что должно произойти, предпочитая решать проблемы лишь по мере их возникновения. У него есть сила, есть реакция, и, наверное, он не глуп – так что еще нужно? Заприметив тропинку, Бронкс свернул на нее и шел, не сворачивая, пока лесной сумрак не сомкнулся над ним.
Лес, заржавленный и ободранный поздней осенью, встретил его неприветливо. Море шумно плескалось внизу под обрывом, полуголые, мокрые ветви хлестали по лицу, корявые руки кустарников цеплялись за плащ, а сапоги Бронкса утопали в сыром и мягком мху. Наконец, впереди показалось логово старухи - облезлый и сильно покосившийся дом, знакомый ему, к сожалению, не понаслышке.
Не утруждая себя стуком, Бронкс решительно толкнул скрипучую дверь. Старуха оказалась дома – а где ей еще быть? Сгорбившись, она сидела перед распахнутым кованым сундуком и сосредоточенно копалась в его содержимом. Грязный дощатый пол был закидан ворохами слежавшегося тряпья и сушеными водорослями, в воздухе сильно пахло тиной.
[ читать дальше → ]

Рассказ моего знакомого

Сегодня я убил человека. Странно, правда? А ведь я действительно убил его. Я смотрю на свои руки – тонкие, интеллигентные руки художника или пианиста - и не верю, что они совершили убийство. Я поворачиваю их ладонями вверх – и они чисты. Нет следов крови, нет черноты, это мои обычные руки, и я удивляюсь даже, почему они не дрожат. В душе моей я тоже не ощущаю дрожи – теперь там только тепло, свет, легкость.
Я удивительно спокоен. Медленно и размеренно бьется сердце, гоняя по телу кровь упругими толчками, и я с удовольствием предвкушаю, что теперь мне будет легко-легко. Впереди – одна только радость, и никакой боли, никаких страданий.
Удивительно, но совесть совсем не мучает меня. Она тихо спит, свернувшись клубком где-то в глубине души, и не шевелится даже, хотя я порой и пытаюсь воззвать к ней.
Я – убийца. Неужели, это и вправду так? Я вспоминаю то, как убил, проходя все вновь шаг за шагом, начиная с того, почему это произошло, и смутная радость, смутное удовлетворение от содеянного наполняют меня.
[ читать дальше → ]

- «Дорогой Всеволод Николаевич! Когда Вы прочитаете это, я буду далеко отсюда. И, знаете, я рада, ведь после этого письма я ни за что не решилась бы вновь посмотреть Вам в глаза. Да, встретиться с Вашим взглядом было бы для меня убийственно. Теперь, издалека, я смело могу сказать – я люблю Вас. Понимаю, что глупо, знаю, что безответно, но все же – люблю.
Представляю, как Вы теперь усмехнулись, и мелкие складочки собрались в уголках Ваших глаз. Вы всегда улыбаетесь так - снисходительно и насмешливо - когда кто-нибудь из студентов выдает вдруг глупость.
Самое интересное, что я и сама не знаю, когда все это у меня началось. Знаю только, что нет на земле человека, к которому я относилась бы с таким же безграничным уважением, которым восхищалась бы также…» - Нет, ну какая же дура эта твоя студентка! – Римма Павловна читала нараспев, выделяя с особой интонацией те места, которые ее забавляли.
[ читать дальше → ]

С позволения Каролины я хотел бы выложить в МПП на этот раз не рсссказ. Да, мне бы очень хотелось обсудить с участниками тему, которая в последнее время меня волнует, и, как я думаю, не только меня. Впрочем, это касается не одного лишь МПП, но это сообщество мне намного ближе остальных, чего я никогда не скрывал. Другими словами, мне хотелось бы подискутировать на тему нашего с вами творчества. Если это неуместно в рамках правил МПП, то я этот пост удалю без малейших промедлений.

Я не перестаю удивляться человеческой неискренности. Или, может, дело совсем в другом? Честно говоря, я уже и сам запутался в том, как люди выражают свое мнение. Итак, я хочу поговорить о критике, стиле и штампах. В жизни или в литературе – не важно. Ведь и то, и другое тесно переплетается между собой.
[ читать дальше → ]

Максимальный балл - 10, складывается из оценки за красоту и образность языка (максимум 3 балла), за наличие идеи, мысли, чувства (максимум 3 балла), за раскрытие темы (максимум 3 балла) и плюс 1 балл лично от себя, как бонус, если особо понравилось.
[ продолжение тут → ]

Вот, выкопал в блоге запись двухгодичной давности.

Я не помню, когда она появилась. Сначала почти не ощущал ее присутствия – лишь легкая тень, движение воздуха по комнате – и все. Однажды, проснувшись внезапно посреди ночи, я, кажется, увидел ее - неясный, размытый образ над моей кроватью промелькнул и пропал.
Потом она стала приходить чаще. Я каждый вечер видел ее, скользящую то по потолку, то по стене, ощущая почти невесомое движение. Как-то она дотронулась до меня – холодное и легкое прикосновение пустоты.
Со временем эти прикосновения стали настойчивей, я чувствовал ее дыхание на своих щеках, слышал ее запах – сладостный и отвратительный запах, такой пустой и почему-то такой притягательный. Я не заметил, как она стала частью меня, той неотъемлемой частью, к которой привыкаешь и перестаешь замечать. Я стал видеть не один только образ, а всю ее целиком. По ночам она приходила в мою постель, обнимая своими холодными руками. Я понимал, что еще немного – и она завладеет мной навсегда, забрав с собой. И я знал, что пойду с ней, ибо судьба не предоставила мне другого выбора……
Ее объятия становились все крепче, ледяные поцелуи – уверенней, и я чувствовал, что тот час, когда я уйду вслед за ней, уже близок. Теперь она постоянно находилась рядом со мной, бесстрастно глядя в глаза, стоя так близко, что я видел свое отражение в ее немигающих зрачках. Порой, ночами, она обвивала руками мою разгоряченную голову, ее тонкие пальцы сжимали мое горло, но тут же отпускали. Возможно, она не торопилась лишь потому, что хотела растянуть удовольствие, насладившись мною сполна, возможно, почему-то еще…
… И вот, наступил час, когда, ложась спать, я понял, что пришло мое время уйти за ней. В постели она привычно устроилась рядом, свернувшись клубком на моей груди. Я закрыл глаза, готовый погрузиться в бездну, в чем-то радуясь, что закончилось это тягостное ожидание неизбежного.
Проснувшись в предрассветный час, я вдруг ощутил, что нахожусь в доме совершенно один. Огляделся – ее нигде не было. Она ушла. Ощущение одиночества было странно и непривычно. И тут, где-то в уголках подсознания я услышал ее шепот: «Извини, в этот раз я ошиблась…»

Вика проснулась оттого, что солнечный свет прокрался к ней на подушку. Взглянула на часы – восемь утра. И стоило просыпаться так рано в воскресный день! Закон подлости, впрочем. Герман спал, отвернувшись к стене. Разбудить? Да нет, не стоит, пусть дрыхнет, и чем дольше, тем лучше. В ванной она плеснула в заспанное лицо холодной водой, собрала растрепанные волосы в хвост. Взглянула на себя в зеркало и поморщилась недовольно – опухшая, помятая, будто всю ночь гудела непонятно где. А на деле же легла спать всего-то около двенадцати. Стареем мы с тобой, детка – сказала отражению и отправилась на кухню. Нажала кнопку чайника, вытащила из буфета засохший бублик. Потом, налив себе чаю, бросила взгляд на холодильник – к его дверце магнитом была прижата записка. Близоруко сощурившись, Вика разобрала неровный почерк Германа: «1/4 века, дорогая! Поздравляю!!!». И ведь действительно. Сегодня тридцатое июля. Ее день рождения. Двадцать пять лет. Четверть века, подумать только!
[ читать дальше → ]

Присутствуют мат и сцены насилия

Всю нашу жизнь мы идем по одной полосе.
Даже те, кто в родильном крике еще не охнул,
Ведь мы по любому сдохнем когда-нибудь все,
Кроме тех, конечно, кому повезло уже сдохнуть.

Усталый взгляд устремлен безразлично за окно. Там, в скучной серости, как и внутри, одна минута сменяется другой, и время тянется медленно, невыносимо медленно. Одна машина скорой помощи отъезжает, а на смену ей тут же прибывает новая. Не выспавшиеся с ночи еще врачи сонно курят на проходной, отругиваясь устало от надоевших посетителей. Грустно и глупо. Уже вечер, а день будто и не начинался.
Серж вышел в туалет, закурил прямо там же, и, давясь от дешевого сигаретного дыма, привычно закашлялся. Даже здесь – среди чужой боли, среди страданий и тягот других людей, ты никому не нужен. На тебя всем плевать. Ты не приносишь пользы в данный момент, как не принесешь ее никогда и никому. Зачем оно все? Серж зло сплюнул на пол. Раздражение, зародившееся уже давно, теперь достигло той точки накала, когда из себя выводило буквально все.
[ читать дальше → ]

Автор: Юрсен Баварский.

[ читать дальше → ]

Какая она, первая любовь? Не врет ли память теперь, спустя много лет, рисуя в голове образы светлые и теплые, не волнующие больше сердце, но оставившие в нем прикосновение нежности? Прикосновение. Помню, как накрывала она маленькой своей ладошкой чашку со свежезаваренным кофе, а я накрывал теплую эту ладошку своей рукой, подносил к губам, ощущая запах кофе и карамельный запах ее кожи вместе с ним. Какая она, первая любовь? Может, как отражение неба в ее серых глазах? Глазах, устремленных будто сквозь тебя, и, в то же время, пронизывающих насквозь. Порой они будто подернуты дымкой, а порой ясны, как вода в лесном ручье. Внезапно темнеющие от гнева, и вдруг светящиеся безрассудным счастьем.
Какая она, первая любовь? Может, это лужи, полные теплой воды, и раскаты весеннего грома? Когда идешь вдвоем по мокрому проспекту и смеешься, не замечая никого.
Какая она, первая любовь? Может, это трепет первого, робкого поцелуя в темном подъезде, когда ночь уже наступила, но нет сил расстаться, когда объятия становятся чем-то волшебным и неземным?
А может, все же, память все врет? Теперь, когда наши глаза неразличимы среди сотни тысяч других, одинаковых глаз, когда утренний кофе стал обыденно-скорой условностью, когда дождь вызывает скуку, и нет счета числу зацелованных губ и бесконечных, пустых объятий.
Какая она, первая любовь?..

Автор  Юрсен Баварский
[ читать дальше → ]

Конкурсная работа 15.
[ читать дальше → ]
автор  Юрсен Баварский