Андрей Андреич поймал на похоронах венок.* Все вокруг тут же зааплодировали: «Браво, Андреич, ну… Ждем, ждем! Наконец-то, и тебя пристроим!» Андрей Андреич сильно смутился и спрятал венок за спину. Потом пригладил лысину:

- Ну… Чего вы и правда? Посмотрим, как сложится…

- Никаких просмотров! Это тебе не хухры-мухры – венок поймать! Сколько лет уже все маемся, переживаем за тебя. А тебе будто и дела нет. Живет себе, ни о чем не думает… О ближнем не думает!

- Да, да, - вступил приглашенный на отпевание священник, - Тебе, сын мой, о ближнем подумать пора! А про венок забудь – глупости все это.

Вернувшись домой, Андрей Андреич принялся думать о ближнем. До чего же это оказалось тяжело! Представал ближний в его воспаленном водкою сознанием то секретаршей Маргаритой с ее неуемными грудями, то Родиной-матерью с плаката. «Нет, так дело не пойдет, нужно что-то пожалостливее», - подумал Андрей Андреич. И ему тут же представилась сначала псковская странница из «Собачьего сердца», а потом бурлаки на Волге. И понял Андрей Андреич, что не его это дело – о ближнем думать. Вздохнул он, потянулся и на лежащий в углу венок посмотрел. «Не дождетесь», - подумал Андрей Андреич.[ читать дальше → ]

Утро. Облако. Медуза.

Маленькое розовое облако с нервными прожилками. Увеличивается, как взбитая подушка, превращаясь постепенно в грозовую тучу. Прожилки набухают, посверкивают и дергаются от пробегающего по ним тока. Твою ж мать – началось утро. Я как красная медуза, даю разряд каждому, кто трогает меня. И мой гладкий с виду бок дергается, шевелится множество похожих на порванный полиэтиленовый пакет ножек. Блонди говорит, что в жизни деньги – не главное. А Аутлетка о том, как прекрасны брендовые вещи, а вот в Италии... А все вместе они говорят, как же повезло девкам из Кемерово, с кем же они спали? Девки, конечно, а не Блонди с Аутлеткой. Хотя про это они тоже говорят. Иногда. Нет, надо как-то успокоиться. Все хорошо!




День. Постоянный ток/Переменный ток.

Обед, можно отдохнуть. Вроде отлегло, рассеялась грозовая туча, желтыми перьями прорубается солнце – как растопыренные пальцы торчат в воздухе. Блонди приходит и говорит про чмоки и чпоки. И про свою машинку тойотку. Аутлетка о детях-дебилах, рожденных от сантехников в Кемерово – с кем же они спали, если щас гендиректора? Ток опять бежит по моим венам, но чашка крепкого чая и Интернет чуть останавливает, оттягивает ожидаемый момент короткого замыкания. Наступает период относительного комфорта и ровного состояния. Относительно чего? – Относительно утра. Блонди сыпет цитатами из мировой сети про эм и жо, потом, вдохновленно закатив глаза, рассказывает свой новый статус ВКонтакте: "Кому-то для счастья нужно 2 грамма, кому-то 2 бутылки, кому-то 2 лишние тысячи, а мне - только 2 твои любимые руки, обнимающие меня". Аутлетка – срывается на ультразвук, рассказывая о брендах. И я чувствую – вот оно, опять задергалось, за (шкалило). В висках молоточками стучит кровь, язык почти сверлит нёбо. Сигарета и пара строчек в Агенте – мой ток снова тише. Река вошла в свои берега.




Вечер. Пошли вы…

Приходит шеф и шевелит усами. Задает один и тот же – изо дня в день – вопрос. Стараюсь быть вежливой, натянуто улыбаюсь. Он уходит, и я хочу выплюнуть, заскрипевший на зубах песок – но не комильфо. Одни и те же движения и мысли. Одни и те же рожи. Приходит Митек – пляшет и поет, хватает за руку: "Машуля! Споем? Машууууля...". Хочется сказать ему – пошел ты в жопу! – но не комильфо. Нервы уже не похожи на прожилки, они натянутые до последнего предела суровые нитки. В горле шевелится маленький вулканчик, в пальцах – елозят пули. Блонди катается от смеха при слове «проститутка», Аутлетка кокетничает с Вассаном: он, зависнув над ней, бормочет что-то на ухо и кладет руку на коленку. Еще несколько доставших рож – и все. Извержение наступает. Извержение моих нервов, сил и неспособности терпеть. Как же вы меня все достали – говорю я – и! Да! Свободно и легко. И тишина. Свобода и легкость вырывают меня на улицу. Таким родным, приятным кажется запах выхлопных газов, ласковыми лапами голые ветки деревьев, а гремучая, ядовитая Москва – как рай священный.

- Слууушайте! А давайте разыграем теть Зою! Я кое-что придумала, - Светка поерзала на лавке и ее угольные цыганские глаза вспыхнули каким-то очень подозрительным огнем, - Будем переодеваться, ну, там, в разное и в дверь звонить!

Вокруг все загалдели:

- Ну дык… Дык, и дальше-то чего?[ читать дальше → ]

Автор - Мария Мосиевич
[ читать дальше → ]

Миллениум мы встречали вместе с Костиком, в компании его друзей. Тогда мы уже года 3 были вместе, полные юношеских планов и забав. Но тогда мне казалось, что вся жизнь впереди, а Костик – ну что Костик… Проходной этап. Я даже не замечала, насколько он нужен мне. Накануне 2000 он ждал меня в метро на станции «Молодежная» почти полтора часа, потому что я, отметив Новый год на работе шампанским, дома тупо завалилась спать. Я спала, а Костик ждал. А потом он, злой, звонил из телефона-автомата:

- Ну, ты где?
- Эээ… Ой.. Я сплю.
- Твою мать! Нас люди ждут!
- Я щас! Костя, я щас быстро!

Я приехала – прилетела – на «Молодежку» через час. Было почти 11 вечера и я, еще выходя из вагона, увидела на перроне его одинокую, очень раздраженную спину. Плюшевая обезьянка в спартаковской форме немного спасла положение:

- Это тебе. Ну простиииии!
- Ладно уж. Пойдем, опаздываем – писец!

Потом Костик застрял в лифте, когда мы выходили пулять петарды, а после нырял по пояс голый в ледяную ванну – доставал зубами сырое яйцо. Он нырял и нырял, а я все думала, что заболеет. Он и заболел и надолго. Но это было потом. А яйцо он все-таки достал и сидел потом, трясущийся от холода, а я терла его махровым полотенцем, пытаясь согреть. Я говорила, что он дурак, а Костик смеялся, хватал меня за шею и целовал холодными, пьяными губами в губы.

А потом была весна и лето, и мы каждый день гуляли, взявшись за руки. Шарахались взад-вперед по району. Однажды нас застал дождь и мы спрятались на детской площадке в домике с горкой. Там мы занимались любовью. А когда кончился дождь и на площадку высыпала детвора с мамами, те всячески пытались не пустить детей в «наш» домик. Дети не понимали, почему дядя с тетей все еще прячутся от дождя, а мамы, как могли, увещевали: ну они просто еще не знают, что дождь кончился, детка, подожди немного. Мне было ужасно стыдно выходить потом оттуда. А Костику весело. Мы были счастливы тогда. Я почему-то запомнила, что выглянувшее после дождя солнце, через щель в крыше домика, белой полоской просыпалось на нас. Пеленой воздушной пыли, которая внезапно стала видна. Она шевелилась, как живая.

Костик пропал внезапно, как будто исчез в толще прошедшего времени, в послешкольных буднях и первых дней новой, взрослой жизни. Были глупые отговорки и странное молчание неделями. Наверное, он почувствовал, что я его всерьез не воспринимала. Свою боль я занимала, отвлекала разными делами, поездками и мужчинами. Костик прошел по моей жизни как легкая, светлая полоса, ничего не значащего, но такого важного и нужного света. Она иногда шевелится во мне. Как живая.

Когда ты вернулся вдруг, случайно как будто,
Я была вся – целиком сделана из тины,
Словно та девочка с голубой, прозрачной кожей.
Ундина.

Ты на пороге застыл, о чем-то болтал, размахивал
Свежими и мелкими подмосковными розами,
Разве ты не видишь? На мне растут кривые, болезненные деревья.
Березы.

Ты, наверное, думал, что все прекрасно, чудесно и даже
Ночь любви и романтику-свечи в мечтах лелеял.
Ты будто не видишь, что тело мое оплели кувшинки.
Змеи.

Ты улыбался, как солнце, как полдень июньский, мохнатый,
От такой лучезарной улыбки любой не выдержит – воскреснет.
Но ты забыл – во мне топь глубокая, ненасытная - жижу черную
Месит.

Я и смотреть не могла на тебя – ведь в глазах моих живые
Пиявки ползают, боятся света – им подавай глухое дно, пучину.
Я как та девочка с колючими слезами и белым взглядом.
Ундина.

В старом кашпо горшочек глиняный,
Как унылые тени, сухие цветы
Краски давнишние наших сплетений
Широты, долготы
И сплошных невезений.
Поздно – отмечено где-то по Гринвичу,
Тонкой зарубкой заметной едва
по стеблю усталому, пусто звенящему
Его здесь не вылечат
Свет и вода
Даже белая птица, до солнца летящая.
Жмутся письма в бутылках, как джинны бессильные,
Размокает сургуч у дорожки экватора,
Не прибьется ни с пеной, ни с волнами к берегу.
Здесь цветы только пыльные
И кашпо – alma mater
И странные, неожиданные – координаты.

Зебра разлеглась в траве, задрав голову к небу и шмыгая носом:

- Вот же. И лето кончается. Как всегда. Вот так и думаешь: зачем оно заканчивается? Неужели ему плохо тут, с нами?

- Загрустила?

- Ага… Думаю вот, - Зебра повернулась на бок и принялась разглядывать уже чуть пожухлые травинки. – Думаю, как мы так живем? Каждый раз, когда все сереет, хмурится, лысеет и улетает, - мы же как-то это переносим. Ведь все грустят - такая большая-пребольшая грусть в одном месте скапливается.

- Ну, слушай, расфилософствовалась ты ни на шутку.

Зебра вздохнула:

- Ну а как иначе? Каждый год все медленно умирает – только и остается думать и размышлять. Я не могу просто лежать неподвижно, ничего не чувствуя, вот как этот камень.

Зебра ткнула копытом в лежащий неподалеку пятнистый камушек.

- Простите… - раздалось оттуда, – Но я вовсе не камень. А вовсе и Черепаха я.

- Ой… – Зебра вытянула шею, - извините, пожалуйста. Я же не знала.

Камень вздохнул:

- Ничего страшного. Меня часто, знаете ли, путают с разными неодушевленными предметами. А я вовсе и живая. Вот!

Зебра поджала губы:

- Чего же вы там сидите? Вылезайте наружу что ли - живая вовсе Черепаха!

Камень зашевелился, задвигался из стороны в сторону и со всех боков показались когтистые лапки, а спереди большая, сморщенная и печальная голова с чуть прикрытыми глазами.

- Здрасьте, - сказала Черепаха.

- Добрый день! А не скучно вам там сидеть вообще в этом вот эээ.. домике?

Черепаха зевнула:

- Вот еще. Спала я ваще-то. Сейчас к Кроту в гости собираюсь, вылезти на часок обещался. Партия в бридж у нас сегодня.

- С Кротооом?.. Так он же слепой!

- Кто слепой? Пряма… Притворяется он, шельмец, вовсе он все видит распрекрасно, - Черепаха надменно дернула носом.

Зебра улыбнулась:

- Ого! Ну хорошей вам игры тогда и удачи!

- Спасибо! И зря вы думаете, что все умирает. Вот и про меня решили, что я камень неживой, а я очень даже! И картежница между прочим. И выпить вовсе не дура. Вот и оно, - Черепаха показала глазами на дерево, - в корягу мертвую превратится только на время. Живое – всё на самом деле.

И Черепаха, покачав головой вверх-вниз и пошамкав губами, медленно поползла прочь.

- Вот и я так думала, - важно кивнула головой Зебра, - просто не знала, как сказать.

Мальчик и девочка едут в электричке – в Можайск на пикник. Они первокурсники. У девочки нежная белая кожа, красивое, очень юное лицо, маленькая грудь. Но ее красота расплылась под дурацкими очками и не выщипанными бровями. У нее обкусанные под корень, не ухоженные ногти. И совершенно чистые, как лебединое озеро, глаза. Мальчик смазливый, очень разговорчивый и деловой. У него модная щетина, складная речь и чувство юмора. Девочка смотрит на него, как завороженная – она влюблена. И, похоже, безответно, потому что мальчик во все глаза смотрит только на лучезарного, бесподобно выдающегося себя. Девочка восхищена мальчиком, он собой. В ее взгляде чернеющая от нежности синева, в его - только голубая, холодная лужа.

Мальчик рассказывает о своих приятелях, которые будут в компании: очень живо, весело, размахивая руками и время от времени дотрагиваясь ладонью то до плеча девочки, то до коленки, то проводит пальцем по руке. И я вижу, как трепыхается сердце под футболкой, а прозрачная кожа покрывается колючими пупырышками, дыбом встают волоски.

И он говорит: «Знаешь, там одна девчонка будет, она за мной, ну, как бы… эээ так, бегает. Гы. У нас с ней шуры-муры и всякое такое, моя девчонка она короче. Она ваще-то и хозяйка дачи, где мы будем. Но ей сказал, что однокурсницу привезу – она не против. Там мальчиков просто намно-ого больше получается, надо девочками разбавить». Мальчик весело смеется. И с интересом наблюдает за реакцией.

И я вижу, как почти останавливается сердце под футболкой, как опускаются бессильно плечи, по горлу прокатывается горячий камушек. Она - как снежная кукла, в груди которой тикают часики*. Ее мечта, которая грела и не давала заснуть ночью, подбрасывала в воздух все утро – сейчас валяется на грязном вагонном полу раздавленной вишней.

И хочется сказать мальчику, что нельзя, ну нельзя так говорить девочке, в тебя влюбленной. Ты как ползучий гад сдавливаешь ей шейную жилку.

А девочке хочется крикнуть: беги, выскакивай на ближайшей станции! Нельзя, ну нельзя ехать на веселье, где ты рискуешь превратиться в ручную обезьянку на плече любимого, который будет милостиво позволять фотографироваться с ней всем. А может, потом и сам соизволит сделать фото на память.

______________________
* из сказки Катаева

Иногда мне кажется, что я рыба. На коже мешаются чешуйки, глупо шлепают губы, а по венам течет рыбья кровь. Еле-еле. Мутно-серая. А где-то на дне желудка, а может еще глубже, уже дергается, рвется рыболовный крючок.

В жизни Лизы Канарейкиной мало что происходило. Как и в жизни обыкновенной желтой птички. Институт, как институт, а дом как дом. И даже подружки как подружки и женихи как женихи, на недостаток которых Лиза, кстати, не могла пожаловаться. Тогда Лиза надумала побриться наголо. Это ей никак не помогло. Все поудивлялись и забили. Жизнь по-прежнему не блистала красками. Было Лизе и муторно, и скучно. Тогда Лиза решилась на отчаянный шаг – взяла и уехала в Питер одна, на электричках, зайцем и почти без денег. В Питере Лиза, таскаясь по Невскому проспекту, познакомилась с местными неформалами. Они Лизе очень понравились: веселые, лохматые, пьяные, они даже покормили ее макдонольдсовскими объедками. А один шестнадцатилетний неформал занялся с ней сексом в подъезде. В него Лиза даже почти сильно влюбилась. Потом Лиза еще несколько дней вписывалась в какие-то неизвестные хаты, где кишели бородатые чуваки с гитарами, ходила по церквям и просила поесть. Ее везде кормили и довольно неплохо. А в одном большом соборе даже дали с собой банку варенья. Литровую. Но и это Лизе не помогло никак.[ читать дальше → ]

Лето, деревня, ночи еще теплые – и мы гуляем почти до утра. Печем на озере картошку и купаемся в лунной воде. Хотя на озеро нас ночью еще не отпускают – но мы убегаем тайком, пока все думают, что мы сидим на бревнах посреди деревни. Один раз, вернувшись после такой прогулки, я прокралась в дом, осторожно прикрыла дверь и включила свет. Надо мной что-то заухало, зашелестело – и пронеслось, едва не касаясь макушки. От неожиданности я присела на корточки – мой взгляд остановился на занавеске. По ней ползло что-то черное, с лоснящейся шерстью, размером с мужской кулак. Оно совершало обезьяньи движения – а с боков, вниз свешивались плотно сложенные перепончатые крылья. Второе что-то летало вокруг лампочки… Мое сердце заколотилось, как бешеное, я закрыла глаза и закричала: дедааа![ читать дальше → ]

Митьку за пятьдесят, но он хорошо выглядит. Бодрый, подтянутый. Вообще-то он Дмитрий Николаевич, но мало кому приходит в голову так его называть за глаза. Митёк и все тут.

Митёк обычно приходит с утра и врывается в кабинет с громким криком: «Тук-тук-тук!! Здрасьте, девчонки!» Потом Митёк прохаживается взад-вперед, размахивая документами: «Сегодня среда! Среда сегодня, девчонки. А среда – это маленькая пятница! Эх, среда ты моя среда!» На этом моменте я напрягаюсь, потому что Митёк дальше частенько начинает приватную беседу со мной: «… Да, Машуль? Сегодня среда!» Потом Митёк подходит очень близко и встает сбоку, вплотную ко мне: «Как оно, Машуль? А?.. А? Споем, может, Машуль?» И Митёк начинает петь, при этом пытаясь ухватить меня за руку, прерывая соло и приговаривая «дай ручку, Машуль! Ну ты чегоооо такая грустная? Улыбнись же ну! Как оно? Я вот думаю, туда? Или сюда? А, Машуль? Ты как думаешь?» Я пытаюсь отодвинуться от него подальше, отнимаю руки, даже не пытаясь вникнуть, чего туда и зачем сюда, начинаю медленно закипать. А Митьку все одно, потом он начинает танцевать, дергаясь всем телом рядом со мной, ну и, конечно, предлагая присоединиться. Потом, сотрясая собою пространство, Митёк уходит, при этом задавая всегда один и тот же вопрос: «А куда документики положить?..» Нервов хватает не всегда, если учесть, что «документики» кладутся в одно и то же место… Даже уходя, Митёк уносит себя не сразу. У двери он еще что-то говорит, намахивая рукой, как те, кого снимает скрытая камера, в коридоре еще болтает без умолку. И всегда взывает к слушателю громким криком: Тук-тук!

Митёк хороший человек. Он добрый, веселый. Занимается хоккеем с мячом и очень любит свою дочь. Но он совершенно невыносим. Когда его визиты продолжаются чаще, чем два раза в день, - наступает черное время для моей психики. Но иногда, под настроение, я могу с ним пошутить и посмеяться. Но это, как правило, - плохая идея. Митёк прицепляется намертво, накрепко – на целый день. Он говорит без остановки, хватает за руки, пляшет и поет… А последний раз он вообще ввалился в комнату, где сидят одни пожилые женщины, громко завывая: «Вот и молодость прошлааа…»

А вообще Митёк хороший.

Мы встретились на Библиотеке у памятника Достоевскому. Я издалека увидела его тощую и длинную фигуру. Ноги, плотно обтянутые джинсами, напоминали две черные итальянские макаронины, а штаны, как это часто бывает в таких случаях, были безбожно коротки. Кожа его была цвета желтого пергамента, высокий лоб был так сильно ею обтянут, что, казалось, - кожа вот-вот треснет. Он подошел, смущенно кивнул головой, улыбнулся, обнажив ряд гнилых зубов, а потом широким жестом выбросил руку в сторону памятника:

- Дофтоевский![ читать дальше → ]

Кот был беспардонно полосат и нагло счастлив, в каждой его шерстинке сквозило полнейшее удовольствие. Он лежал, вытянув лапы вперед и блаженно улыбаясь. Его намокшие в молоке усы слегка подрагивали, и он едва заметно перебирал задними лапами, будто потягиваясь. Зебра недовольно покривилась, повернулась и, вытянув хвост, пощекотала кисточкой Котовий нос:

- Разлегся, ну! Лентяй! А еще полосатый…

Кот высунул кончик маленького розового языка, быстро спрятал его и чуть напряг правое ухо. Зебра наклонила голову и тихо игогокнула, раздувая ноздри.

- Вот не люблю я ленивых мужчин! От них никакого толку совершенно. Вот, посмотри на него, посмотри! Молока напился – и больше ничего ему в жизни не надо.

- Ну, знаешь… Вспомни Бобра: толку от него вагон и маленькая тележка. Гвоздями все стены утыкал – и что? Работает мужчина, не покладая рук. Нравился он тебе? А толковый – дальше некуда.

Зебра вздохнула. Поскребла копытом землю.

- Ну, вообще-то, да. Ты права. А этот тип – исключительно симпатичный. И полосатый главное, ну!

Зебра улыбнулась, задорно махнула хвостом.

- И вообще. Оказывается, я все-таки лентяев люблю. Лентяев, всяческих обормотов и нахалов! А уж полосатых-то…

Кот приоткрыл один глаз, шевельнул усами и расплылся в улыбке. Он сладко потянулся, зевнул и открыл второй глаз. Зебра хмыкнула, наклонилась, разглядывая длиннющие усы и мягкие, как бархатные тряпочки, уши; а Кот вытянул лапы и осторожно, подушечками, погладил Зебрину морду.

* Основано на реальных событиях. Имена в целях безопасности изменены))))


- Алло, это квартира Зайцевых?
- Нет...
- А почему уши из трубки торчат


Он сидел на своем рабочем месте, ерзая. Спина потела в районе лопаток, потели ладони. Телефон, который он крутил в руках, был заляпан бесчисленными отпечатками. Время от времени он дергал плечами и улыбался: в странной манере – вытянув губы в одну прямую, строго перпендикулярную носу линию. Он выдохнул, еще раз набрал номер. Который уже за сегодня? Да раз десятый уж точно. И вчера раз 8 за вечер, даже ночью вызванивал. И позавчера… и по… Заяц Сваровски упрямо смотрел стеклянным глазом и нервно напрягал стеклянное ухо. Нет, не берет трубку. Сучка малолетняя.[ читать дальше → ]

Тонкие ноги штатива,
Застывшей слезой объектив,
«Щелк» птичкой слетает пугливой -
Размытой улыбки нарыв.

На фоне пустого пейзажа
Кудрявых теней переплет,
Фотограф излишки замажет
Усталость в углах подотрет.

Как будто лизала бессменно
Корова дурным языком,
Как будто без связок колено
Торчит узловатым суком.

И вы мне ничуть не знакомы,
И лес за спиной - чей-то тын.
И все наши страсти, изломы –
Сюжеты вчерашних картин.

Нигде нет случайных огрехов,
Распахнуты вздорно глаза.
Латает горчинку-прореху
Стекляннейшая бирюза.

Я чувствую - мокрые листья
Ссыпают на шею озноб,
И стелется шелковой высью
Прохладный и чистый сироп.

Удачны фигурки на фото
И свет лёг, и позы легки,
И только сомнительный кто-то
Мазнул под глазами круги.

Усталость на белом
Коркой горелой
Шаткие поручни
Безжалостно сточены
В болотистой местности
Жить – не воскресну я
Отчеркнуто красным -
Итого баланса
И косы распущены
Райскими кущами
Может быть вырвется
В небо синица
Тихо – над наледью
Крошево скатертью
Усталость прогорклая
Черною коркою
Канва беззащитности
Сыплется, сыплется
С неба крупицами
Крыло полуптицы –
Защита некрепкая
Снятыми мерками
У входа валяется
Когда же состарится
Усталость – кромешная
Прогулка неспешная
По бывшей, затихшей
По ранке зажившей
Ничто не шевелится
Усталость – метелица
Углы все пригладила
Осталась лишь впадина
Под горлом обычная..
Щитовидная, личная.

Автор - Мария Мосиевич

[ читать дальше → ]

Стэнли Кубрик "Сияние", 1980. Джек Николсон, Шелли Дювалл, Дэнни Ллойд

В уголке экрана замигал конверт – он все-таки прислал мне свою фотографию. На ней он похож на вернувшегося из похода туриста. Куртка с капюшоном, немаркого болотного цвета, свежевыбритое лицо с довольным выражением. У него мужественный подбородок и черные, глубокие глаза. Паша. Павел. Его внешность чуть грубовата, но мне нравится брутальность, а голос в трубке – хриплый, прокуренный. И всегда чувствуется, когда он улыбается. Это заводит.

Мы договорились встретиться недалеко от Арбата. Я предложила сквер напротив начала улицы, рядом с салоном «МТС». Я шла, забыв про шапку и капюшон, на мои волосы падали снежинки, сердце колотилось, как бешеное. Может быть даже оттого, что я давно не была на свиданиях.

Я заметила его почти сразу – точнее, болотную куртку с капюшоном. Она кружила вокруг большого рекламного щита: кружила как-то странно. Будто бы это барабанщик-заяц из рекламы батареек никак не может угомониться. Я сделала к нему несколько шагов и остановилась. Он увидел меня и резвым, широким шагом пошел навстречу. Я улыбалась.[ читать дальше → ]

Он такой милый, удивительно привлекательный молодой человек. Высокий, стройный, с большими плечами и чувственной нижней губой. Уголки рта его смотрят чуть вниз, придавая его лицу некоторую загадочность. А еще большую загадочность ему придает взгляд: голубоглазый, прямой и, кажется, будто слегка безумный. Или захваченный водоворотом страстей?

Ему нравится со мной беседовать, он улыбается мне и всегда останавливается, если встречаемся в коридоре. Он чувствует – определенно чувствует мою симпатию. Но он так скромен, что не может решиться на первый шаг. Он из хорошей семьи, элегантно одет и с истинным восхищением рассказывает о своем отце. Но как же он скромен. Хорош, хорош – но не нудноват ли? Да нет, это просто смущение.

Решаю брать дело в свои руки и барашка за рога – ну а что? Что я теряю, в конце концов? Вечером он выходит со мной в курилку. Я улыбаюсь, смотрю на него, не отрывая взгляд и, стараясь говорить чуть приглушенно, спрашиваю: ты сегодня домой? Увы… Молодой человек идет с папой на чей-то юбилей, семейный праздник. Вздыхаю, выпускаю дым. Очень жалко, а я хотела пригласить тебя куда-нибудь посидеть, поболтать, выпить кофе… Он смотрит на меня лучисто, голубоглазо, чуть безумно и начинает говорить. Он говорит много, быстро, литературно.

Сегодня я вышел на улицу и понял, что сегодня – не так, как вчера. Очень холодно. А по мне всегда видно, когда холодно. У меня лицо краснеет и уши. Но там сегодня правда очень холодно. Не помню, когда последний раз было так холодно. Вообще надоела зима. Холод этот. Я люблю другую зиму. Мне нравится, когда зима сухая, тогда не так сильно чувствуется мороз. Тогда и уши не мерзнут. Когда зима сухая, не так холодно…

Я курю и продолжаю улыбаться. Но мысли мои уже где-то далеко. Хотя я, в принципе, согласна. Вчера было холодно.))))))

У Мишки Каримова было широкоскулое татарское лицо, светлые, густые волосы, пушистые ресницы и обескураживающая, такая подлинно-самобытная наглость. По весне Мишка покрывался рыжими конопушками весь – даже руки и становился похож на перепелиное яйцо. Учительница французского к девятому классу стала говорить нам, девчонкам, что Мишка страшно похорошел. Насчет этого не знаю, но поскромнел он точно и даже где-то выучился краснеть. Мишке это очень шло, но колючая хитринка в глазах у него так и осталась, несмотря на новоявленную застенчивость. Повзрослел Мишка быстрее всех мальчиков, а вообще-то взрослая лихость в делах амурных за ним наблюдалась с самого детства.[ читать дальше → ]

 Автор: Мария Мосиевич 
[ undefined → ][ undefined → ][ undefined → ]

Помимо Ерохина, со мной в школе училось достаточно прикольных персонажей. Чего стоил Петька Петуховский. Да, именно так его и звали. Нам его имя казалось смешным, а ему самому очень мелодичным и, кажется, даже гордым. Во всяком случае себя он называл не иначе как Пьооотр Петухооовский.[ читать дальше → ]

Заплесневела сыворотка дня,
Недавно сунулся украдкой
Туда больной и чахлый вечер.
Зачем?
Вопрос пустой и вечный.

Отравой вылились дожди,
Полоской свет срезает кроны.
Перестарался друг сердечный.
Устал.
Расправил складки вечер.

Дырявый ком луны творожной
Подцепит крючковатый палец.
И насладится яством вечер.
Легко
Ночь раны старые залечит.

Объедки бросит на столе,
На скатерти оставит крошки,
Дернет юшкой млечной,
Впереди
Растает дымкой белокрылой вечер.

Сожмется в синий бархат сна,
Царапнет щеку веткой,
Сгорбит молча плечи,
Навсегда
Себя рассветной ржавью изувечив.

Страноведение у нас началось в середине первого курса – и мне этот предмет казался ужасно романтичным, интересным. Приключения, города и природные ландшафты, всякие прекрасные уголки мира, оазисы и тайны. И преподаватель представлялся каким-то таинственным, обветренным заграничными ветрами и даже красивым почему-то. В любом случае будущий предмет казался жутко привлекательным. Учитель вошел в аудиторию – и она остолбенела. Конечно, одни девки все-таки! Страновед, Михаил Сергеевич, был высок, строен, с густой, мягкой каштановой шевелюрой. Его глаза были похожи на кусочки расплавленной меди, а небрежная щетина чуть выше безупречно белого воротника рубашки заставляла дрожать коленки. Он был великолепен. На первом же уроке, элегантно засунув руки в карманы тонких, шерстяных брюк, которые необыкновенно ему шли, он рассказывал о французской Бретани и германском Штутгарте, о Большой Австралийской пустыне и атоллах, о том, что язык мяо-яо имеет свою собственную, отдельную группу, а самый малочисленный народ в России, нивхи, насчитывает чуть ли не 5 человек… Я сидела, уронив челюсть и выпучив глаза. Уж не знаю, капала ли мне на колени слюна, но похожая поза была практически у всех девушек нашей группы.[ читать дальше → ]

Слова и словечки
На сердце насечки,
Желтой окалиной
По краю сажали мы
Осоты и лютики,
Темнело до жути,
Серело оскоминой,
Бледнело заломами,
Неважно, где спрячешься,
В небо вырвешься мачтами,
Оплетут
Берега,
Как тогда
Осоты и лютики
Ржавело до сути,
До голой похабщины,
Ноги жизни ледащие
Пусты как соломины,
Испаряемся что ли мы…
Под проколами лазера,
Бесконечными мазями
Ожоги зализывать
Вышло худо.
Записывай:
Больные не мнимые,
Раны …
Несовместимые,
Жалко птичку,
Напрыгалась,
А по краю все видятся
Осоты и лютики
Пусто тело – до мути,
Тишина полуночная
Словно в детской песочнице
Растоптали куличики,
Новый день хрупко вычленил
На стене объявление:
Не сдается, но временно…

Обмельчала вода
Прикрывает едва
Каменистое дно между
Речья.
У больной головы
Расползаются швы,
Стонут рваные раны пред
Плечья.
Интегрируйте сон
В мягкий шелк и коттон
Где игла не кусает за
Пястья.
Передвиньте плиту
Ближе к черному рту
Обезличьте скорее не
Счастье.
Списан вечер в архив,
Заживает нарыв.
Лезет подлая жаба у
Душья.
Повторяет канкан
Ряд зализанных ран.
Грязный бинт больше дамам не
Нужен.

Сова сказала «У-у» и сильно округлила глаза. Зебра вздрогнула:

- Ой, мама… Вот ведь вылупилась, а! Эй, Вы чего это? Мне как-то не по себе… Как будто у меня за спиной что-то страшное. Вы что-то видите?

- У-уу! – Сова чуть шевельнула перьями на груди, глаза ее еще больше расширились…

Зебра обернулась, боязливо дернула ноздрями:

- Вы, наверное, чрезвычайно умная. И, кажется, очень загадочная.

Сова распушила перья, чуть прикрыла веки, а на широкой шее забился живым комком зоб. Зебра сделала два шага назад и встала, недоуменно переминаясь с ноги на ногу:

- Поразительно, насколько некоторые дамы бывают привлекательны! Вот бы и мне такому научиться! – Зебра мечтательно зажмурила один глаз, - Умная, красивая, пушистая. Да еще и летает.

- Ну, знаешь, не все так просто! Зато она дрыхнет весь день, а по ночам носится одиноко над пустыми полями и выискивает в траве мышей.

- Да? – Зебра задумалась, - Хм… Зато она видит, как распускаются черные ночные цветы, как цветет огнями папоротник…

- Ага, и русалки поднимают к небу бледные, несчастные лица. Сказочница ты!

- Может быть, - Зебра улыбнулась и подошла к совиному дуплу совсем близко, протянула морду.

- Уу-ууу! – вдруг громко крикнула Сова, вытаращив желтые глазища и даже чуть приоткрыв клюв, а потом молча развернулась и уселась задом, подергивая куцым хвостом.

- Ого! – Зебра отпрянула, - А если бы я так со всей дури заржала в дупло?! Интересно, что бы она почувствовала?

- Думаю, экстаз от соприкосновения с прекрасным!

Зебра широко улыбнулась, обнажив два ряда крепких белых зубов:

- Я тоже так думаю!

Ерохин жил в моем дворе, а учился в параллельном классе. Он был очень длинный и худой. Таким же длинным, как его тело, были нос, шея и руки. Зимой Ерохин ходил в потертом клетчатом пальто, из которого уже года два-три, как вырос: рукава были ему жутко коротки, а карманы находились где-то под мышками. Когда Ерохин запихивал туда руки, они задирались вверх согнутыми локтями, как крылья ощипанного гуся. Вкупе с длинным ерохинским носом создавалась довольно веселая картина. Будто захлопает сейчас Ерохин локтями-крыльями, вытянет тощую шею и прогогочет что-то. В таком виде, с руками, втиснутыми в карманы, Ерохин заходил за мной, деликатно тренькнув звонком, снова растопыривал острые локти и деловито осведомлялся: гулять пойдешь? А под кожей на горле ходил вверх-вниз выпуклый, мелкий кадык, когда Ерохин взволнованно сглатывал. Он вообще был неимоверно труслив. После каких-нибудь совместных хулиганских выходок вроде обкидывания чужих окон снегом или звонков в дверь с последующим убеганием, Ерохин зажимал зубами кулак с побелевшими костяшками, весь сгибался и издавал слабый звук, похожий на «иии». При этом его зрачки превращались в две крошечные черные точки, а тело принимало форму буквы «зю». Весь его вид говорил об одном: что же теперь будет-то… А в случае «шухеров» Ерохин, как правило, не знал, куда спрятать свое шнурообразное тело: за нашими спинами это было сделать проблематично. А бегал Ерохин быстрее всех.[ читать дальше → ]

Часть 1

Часть 2

Часть 3

«А где раки зимуют? - папа рассмеялся и ущипнул меня за нос, - Маняш, да мы всего-то на пару деньков, ну! Зато раков привезееем! А они, знаешь, какие вкусные?» А мне было все равно, что раки вкусные. Папа уезжает – это было главным на тот момент, а все последующие за этим радости меня не интересовали. Жутко не хотелось оставаться в пансионате с чужой тетей, хоть и на два дня. Да еще и в день перед папиным отъездом началась жуткая гроза. Сосны грозно шумели высокими кронами, тревожно сверкало. Грозы я боялась, но не всегда. В три года я вообще отличалась недюжинной смелостью, открывала окно с криком «салют!», доводя бабушку до белого каления. А сейчас, когда папа уезжал, я решила так: «пусть меня убьет молнией, тогда все узнают, как плохо менять детей на каких-то раков». Я вышла на улицу и встала под козырек веранды, вздрагивая при каждом ударе грома. И почему это папа не может взять меня с собой? Обидно… Когда позвали пить чай, я пошла, но сидела надутая и не отрывала глаз от чашки. «Будешь дуться, Маняш, попрошу рака, чтобы он куснул тебя за нос», - папа улыбался и гладил меня по голове. А я уже почти успокоилась и только делала обиженный вид. Два дня, в конце концов, это не так уж и долго. И у меня есть друзья. И Яныш.[ читать дальше → ]