Лицемерие – вязкая, тягучая маска. Я тяну ее за нос, вытяяяяягиваю, а потом резко отпускаю. С мерзким чваканьем она бьет по лицу и расползается кривой улыбкой.

Лицемерие – защитная маска. Я надеваю ее с утра, как непробиваемые доспехи, потому что знаю, иначе не выжить. С волками жить… А вечером, избавившись от нее, долго всматриваюсь в свое отражение в зеркале. Ее микроскопические частички проникают в поры, и я боюсь, что вскоре она станет моим вторым (?) или настоящим (?) лицом.

Лицемерие – очень хорошо подогнанная маска. Я пытаюсь на глазок определить границу, где она заканчивается, и начинается человек… и не могу, глаза здесь бессильны. «Зорко одно лишь сердце, самого главного глазами не увидишь» Я закрываю слепые глаза и широко раскрываю сердце

Лицемерие – это топь, которая медленно засасывает, нежно обволакивая и усыпляя бдительность. Грязная жижа забивается в нос, рот, мешает дышать, попадает в уши, и вот я уже  не слышу.

Лицемерие – это игра в поддавки, где выигрывает проигравший.

Лицемерие, быть может, самый легкий способ существовать в этом мире, главное, чтобы сердце оставалось зрячим.

Вот и прошло еще одно Лето, одарив на прощанье невесомым воздушным поцелуем и мимолетной теплой улыбкой. А на смену беззаботной чаровнице уже спешит элегантно-печальная Осень, смывающая тихими слезами яркие краски, роняющая на асфальт капли холодного дождя, устилающая аллеи и дорожки желтыми коврами и наполняющая воздух запахом прелой листвы.

Возвышенно-печальная панихида по беспечно прожитой жизни. И ты понимаешь, что Лето ушло навсегда и больше не вернется. Нет, конечно, будет другое, но этого больше не будет никогда. И тебе становится так горько о бездарно потраченном времени, которого у тебя больше нет. И вот ведь что обидно, у тебя это твое время не украли, не отобрали, не выманили обманом, совсем нет. Ты сам его растерял, растранжирил, разбросал. И теперь уже не собрать, не вернуть, не исправить. А ведь хотел, планировал, мечтал по-другому. И что теперь? Как жить с такими мыслями?

И ты идешь на веранду, садишься в старое плетёное кресло и, кутаясь в клетчатый плед, пытаешься, словно величайшую драгоценность, сохранить тепло. По крупицам выискиваешь в своей душе и собираешь в ладошку остатки летних воспоминаний, мыслей, чувств, желаний. Смешиваешь все это в бокале с красным вином. Приправляешь аппетитным запахом шашлыка. Добавляешь тихих, задушевных разговоров. Отпиваешь глоток. Смакуешь. Чего-то не хватает. Добавляешь еще немного горчинки от несбывшихся надежд. Медленно выпиваешь, и понимаешь… все-таки нужно жить дальше.

Она приходила по ночам, бесшумно проскальзывала сквозь плотно задернутые тяжелые портьеры, присаживалась на краешек его письменного стола. Ни словом, ни жестом не напоминала о своем присутствии, но он чувствовал, что она здесь. Многоликая – он знал все ее ипостаси – веселый шум дождя, тихий шорох опадающей листвы, чуть слышный шепот кружащихся хороводом снежинок, мягкий с едва заметным присвистом говорок летнего ветерка, неистовое завывание вьюги, прохладное мерцание звезд и прозрачно-молочное свечение лунной дорожки, тонкий запах метеолы и дурманящий аромат черемухи...

Она приходила и лишала покоя, заставляя покинуть нагретую постель, включить компьютер и начать писать, рождая едва уловимые образы, будоража чувства, пробуждая мысли.

С ней он становился другим человеком – он становился самим собой – чистым, словно неисписанный лист бумаги. Каждый раз он заново наполнял эту чистую пустоту знаками, буквами, словами, смыслом, красотой… В его творениях не было ничего лишнего, ничего незначительного. Казалось, они были идеальны. Она чуть заметно улыбалась на прощанье и растворялась в утренней дымке, а он на несколько часов забывался в полусне…

А утром возвращался тот, другой – умудренный опытом, и от того раздраженный и циничный. Он перечитывал написанное, и язвительная усмешка искривляла тонкие губы.

«Рукописи не горят, – усмехался он. - Просто потому, что их перестали сжигать. Сейчас для этого существует кнопка delete…»

Боже мой, как я мечтала увидеть океан! Я грезила о нем, представляла себе, как произойдет наша встреча, рисовала в своем воображении пронзительно-голубые акварели и ждала, ждала, ждала… Ждала с нетерпением, со страхом, с замиранием сердца, до боли, до дрожи, до удушья. Душа рвалась туда, за много стран и километров, заставляя сердце биться, а измученное тело вставать по утрам и идти на работу.
[ читать дальше → ]

В некотором царстве, в некотором государстве случилась эта история. Когда случилась, никто уже точно и не помнит, только старики сказывают,  что деды их дедов были детьми, когда это произошло. А дело было так…

Если бы кто-нибудь спросил у меня о том, что я умею делать лучше всего, я бы ответил – ждать. Ожидание… неторопливое, спокойное, умиротворенное, всепоглощающее, бескрайнее,  бездонное, бесконечное… такое оно, мое ожидание. Мое время тягучее, словно расплавленная смола. Мой день длится вечность, а моя вечность – это один день. Один день без нее. Один день в ожидании ее.

Если бы кто-то спросил у меня о том, что она умеет делать лучше всего, я бы ответил – бежать. Бег… стремительный, безудержный, изматывающий, изнуряющий, и, в конечном счете, бесцельный… таков он, ее бег. Ее время сжато, словно пружина. Ее день длится секунду, а ее секунда – один день. Один день без меня. Один день бега от меня ко мне.

Если бы кто-то спросил у меня, что у нас общего, я бы ответил – ночь. Только ночью мы соединяемся. Только ночью время становится единым для нас. Только ночью я ничего не жду, а она никуда не бежит. Только ночью моя вечность сжимается до секунды, а ее секунда растягивается до вечности.

Она засыпает, а я баюкаю, охраняю, отгоняю демонов, нашептываю сны на ушко, и боюсь… боюсь услышать однажды: «А не пора ли мне заменить диван?»

Кофейник шипел на плите ароматными пузырьками свежесваренного кофе. В углу раскаленным воздухом задыхался и кашлял вентилятор. Телевизор злорадно сообщал, что погода в ближайшие дни не изменится, и с притворным сочувствием выдавал глупые советы, как спастись от жары. Распалившееся уже с утра солнце скалилось на безоблачном небе. Столбик термометра, добежав до отметки +50◦ С, готов был и дальше продолжить спринт, но было уже некуда – шкала обрывалась. Подкрашенная жидкость в замешательстве решала, не взорваться ли…

Звонок возвестил о чьем-то приходе. «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро» - промелькнула озорная мысль. Даже не посмотрев в глазок, я распахнула дверь.

На пороге, старательно нацепив дружелюбную улыбку, стояла девица в весьма легкомысленном одеянии. Не дав мне опомниться, девица застрекотала:

-Здравствуйте, я – корреспондент газеты «Непознанное» - Ирина Миллер. Нам стало известно, что в том месте, где построен Ваш дом, повышенная паранормальная активность. Я пишу статью, и хотела бы взять у вас интервью, и сделать несколько снимков.

В доказательство своих слов она продемонстрировала весьма неплохой фотоаппарат, и видимо решив, что этого вполне достаточно, не обращая больше на меня внимания, зашла в квартиру.

- Скажите, - продолжала она, - Вы замечали какие-нибудь необъяснимые явления в квартире?

- Нет, - раздраженно ответила я, - все явления в моей квартире я вполне могу объяснить. Кроме одного, пожалуй, - она встрепенулась и с интересом уставилась на меня, - какого черта Вы здесь делаете?!

Схватив ее за руку, я попыталась выставить ее обратно за дверь, где ей было самое место. Однако помимо легкомыслия девица была щедро наделена настырностью. Она вырвала руку и довольно резво кинулась на кухню, откуда доносились какие-то звуки.

Дальше события развивались весьма стремительно. Вентилятор удивленно повернул голову и, увидев незваную гостью, выплюнул на нее заряд обжигающе-горячего воздуха. Столовые ножи вылетели из сушки, где они мирно дремали, пролетели через кухню и выстроились свиньей в опасной близости от лица наглой корреспондентки. К ним с возгласами негодования присоединились вилки и ложки. Шкафчики захлопали дверцами, кастрюли загремели крышками, чашки и блюдца пустились в воинственный пляс. Даже мусорное ведро, безучастно стоявшее в углу решило внести свою лепту в выдворение нарушителя спокойствия и пребольно стукнуло девицу по ноге.

Опасаясь повернуться спиной к столь решительно настроенному войску, корреспондентка попятилась задом по направлению к входной двери.

В коридоре ее поджидал еще один сюрприз – шкаф открыл дверцы настежь и из его недр к насмерть перепуганной девушке потянулись рукава аккуратно развешенной на вешалки одежды.

Но решающий удар нанес телефон. Словно кобра, вставшая в боевую стойку и в любой момент готовая к атаке, телефонная трубка мерно покачивалась в воздухе и грозно шипела.  «Вон!» - неожиданно раздался металлический скрежет. Ирину Миллер – корреспондента газеты «Непознанное» не пришлось просить дважды. Она пулей вылетела в заботливо открытую мною дверь.

- Пока, - прокричала я ей в след.

- Ну ты даешь! – обратилась я к невидимому собеседнику.

- И ходють, и ходють, - по-стариковски недовольно пробубнил Домовой, - позавтракать спокойно не дадут.

- Кофе! – вспомнила я.

- Да не волнуйся ты, выключил давно.

- И что бы я без тебя делала?

- Что-что? Давала бы интервью газете «Непознанное».

- Ладно, - рассмеялась я, - пойдем, попьем кофе.

Посвящается    Соломон Ибрагимовичс уважением:-)

Однажды Гарольд работал в саду.

Гаспар проходил мимо, споткнулся и упал.

- Почему ты никогда не смотришь под ноги? – Спросил Гарольд.

- А что интересного я там увижу? Только грязную землю и камни, - искренне удивился Гаспар.

- Камни можно убрать с дороги, а на земле вырастить цветы и деревья.

- Глупости! - Отмахнулся Гаспар. – Зачем я буду пачкать руки, если могу смотреть на  прекрасное небо?

- Но если ты посадишь цветы, небу тоже будет приятно смотреть на землю.

Иногда случаются такие дни… странные дни, когда ты вдруг очень ясно и очень отчетливо понимаешь, нет… осознаешь, что жизнь со скоростью экспресса проносится мимо. Люди, города, страны, события мелькают, ускользают, пролетают, исчезают в неведомых далях. И вот однажды утром ты просыпаешься с такими мыслями, тебе, в общем-то, несвойственными, и начинаешь суетиться, искать спасительный стоп-кран, чтоб хоть на несколько мгновений остановить этот сумасшедший бег. И тебя не пугают последствия. А, в самом деле, какие могут быть последствия? Высадят на заброшенном полустанке? Маловероятно. Ну, максимум, оштрафуют, а то глядишь, только выговором отделаешься или предупреждением. Вот… лежишь ты и так судорожно начинаешь придумывать, что бы такое сделать…такое… ну, как это правильно выразить? ГРАНДИОЗНОЕ, чтоб если уже не на века осталось, то хоть перед смертью вспомнилось и от этих воспоминаний стало понятно, что все не зря было, что не совсем уж ты никчемный человечишка, раз смог, не испугался, не отступил, ну и так далее. И начинаешь перебирать, и вдруг с ужасом обнаруживаешь, что дом уже построен, сын рожден и деревьев целый сад, и, вообще, больше вроде как и не к чему стремиться, программа минимум выполнена, даже перевыполнена, а программу максимум тебе никто не удосужился задать. И получается, что опять все самому додумывать приходится. Ну что? Что еще сделать? Роман написать – таланта не хватает, картину – да ты и кистей в руках не держал ни разу, отправится в кругосветное путешествие – а как же дом, ребенок, сад, жена, любовница, работа в конце-концов… на кого все оставишь? А, может, влюбиться? – вдруг приходит сумасшедшая мысль. И словно разряд электрический сквозь тебя пропустили. Удар, вспышка, прозрение! Да, да, именно! Вот он выход! Влюбиться! Но так, чтоб по-настоящему, всем сердцем, не просчитывая и не выгадывая, бескомпромиссно – либо пан, либо пропал. Стать героем своего собственного кинофильма. Испытать ненадуманные, истинные чувства – глубокие и прекрасные… и обязательно, ОБЯЗАТЕЛЬНО взаимные. И лежишь ты, и придумываешь свой сценарий черно-белого фильма. Почему черно-белого? Да Бог его знает! Просто ты знаешь, что фильм этот должен быть именно таким, концентрирующим внимание на чувствах, а не на красках. Еще лучше, если это будет черно-белое немое кино. Чтоб не было слов, отвлекающих от сути, чтоб все читалось в глазах. Немые, многозначительные диалоги… взгляды, пристальные, долгие, выразительные, красноречивые, попадающие прямо в душу. И ты рисуешь в своем воображении эти сцены, тщательно продумываешь декорации, выставляешь свет, до мельчайших подробностей прорисовываешь костюмы… Ты сидишь за столиком в каком-то зале, с циничным прищуром человека, отягощенного жизненным опытом,  с сигаретой (даже если не куришь, все равно сигарета должна быть) а напротив сидит ОНА…та, которая перевернет твою жизнь, сделает ее значительной и оправданной. И вдруг… опять это дурацкое «вдруг», вдруг понимаешь, что у нет такой актрисы, чтоб сыграла главную роль. Не то чтобы, она есть, а ты ее не знаешь. Ее вообще НЕТ - не существует в природе.

Все… пролетело… и опять мимо… будто ушло наваждение… и не будет никакого фильма… и грандиозного ничего не случится… и вообще, ничего уже не случится… так... маета одна.

Павел Иванович, или дядя Паша, как звали его все знакомые и даже некоторые незнакомые люди, открыл глаза и посмотрел вверх. Вернее, он думал, что посмотрит вверх. А куда еще можно посмотреть, лежа на спине? Конечно, повернув голову, можно посмотреть в сторону, но голову поворачивать не хотелось. Да и смотреть, если честно, он тоже никуда не собирался, просто глаза открылись сами по себе от какого-то внутреннего толчка.

Она постоянно рядом, крадется подлым охотником, выслеживает добычу,  всегда неожиданно наносит удар.  Подходит все ближе, сужая круги, затягивая петлю, сжимая кулак. Расставляет силки, капканы, изощренные ловушки. Заманивает в сети, подстерегает в засаде. Не щадит, не прощает, не торопится. Методично выполняет свою работу чистильщика. Хвастливо оставляет метки - напоминания о себе.

И вот уже куда не глянь кресты, кресты, кресты. И я начинаю бояться ночных звонков. И мне больше невыносимо смотреть в опухшие от слез и бессонницы глаза. И я изо всех сил всматриваюсь в любимые лица в страхе еще раз увидеть ее отметину на одном из них. И который раз мне становится стыдно за свое малодушие…

Меня измотала эта игра…

Вам может показаться, что я не люблю Гертруду. Это не так, хоть на следующий день после ее ухода единственное мое желание – прибить эту чертовку. В остальное время я отношусь к ней со снисхождением, словно к неразумному ребенку. Конечно, она далеко не ребенок, но неразумная, от этого никуда не деться. Можно предсказать ее появление, спрогнозировать поведение, но никогда еще мне не удавалось справиться с ней. А все оттого, что Гертруда и разум – жители параллельных миров. В лучшем случае, она отмахивается от логических доводов, словно от надоедливых мух, в худшем – просто их не слышит. Мне же достается роль статиста, с ужасом наблюдающего, как своевременные мысли остановиться, словно сигналы SOS, посылаемые моим организмом, растворяются в пустоте, так и не достигнув цели. И вместе с тем, она легка, весела, беззаботна и беспечна, любит весь мир, а отдельных его представителей особенно, и в отличие от меня, не боится обнажать душу, умеет строить грандиозные планы, не лишенные новизны и оригинальности и не видит преград их реализации.

Уходит она всегда по-английски, не прощаясь, предполагаю, просто засыпает где-то в уголке. Та, которая приходит на ее место, вынуждена мучиться похмельем, недоумевая, за что так страдает. «Не пей вина, Гертруда!»… она лишь шкодливо улыбается, ожидая очередного удобного случая хотя бы на один вечер стать главной.

Иногда Гарольд и Гаспар играют в Тоску

В такие дни Гарольд становится грустным-прегрустным.

Уголки его губ опущены, а из глаз в любой момент готовы политься слезы.

Гарольд не смеется, а только тяжело вздыхает.

Он даже забывает положить сахар в чай и совсем не ест конфет.

Мир тогда становится серым и унылым.

Небо делается свинцовым, а Солнце боится выглянуть из-за туч.

Холодный, пронизывающий Северный Ветер безнаказанно разгуливает по улицам.

Косой Дождь долго плачет о чем-то своем.

Когда Гарольд тоскует, Гаспар идет к себе домой.

Он достает кисточки и краски и начинает рисовать.

Ярко-желтой гуашью он рисует улыбчивое Солнце.

Прозрачно-голубой акварелью – чистое Небо.

Изумрудной зеленью раскрашивает деревья и траву.

Многочисленными яркими мазками рождает цветы.

Когда Гарольд выглядывает в окошко, он снова видит разноцветный мир.

Он улыбается, и побежденная Тоска уходит.

Гарольду нравится играть в Тоску, ведь Гаспар так любит рисовать.

Я стою посреди комнаты, растерянно оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, что я здесь делаю? Здесь в чужом и чуждом мне мире, в мире, где нет ни одной вещи, ни одного человека, о которых я могла бы сказать: «это - моё». Зачем я здесь? Что меня сюда привело? Какой сумасшедший забросил меня сюда? Зачем отобрал воспоминания о МОЁМ мире, заменив хрупкими, стеклянными, прозрачными, призрачными иллюзиями? Для чего мне пытаются внушить, что вся эта мишура, окружающая меня, это то, что мне нужно? Временами я поддаюсь на уговоры, и начинаю верить, что это действительно так. Но кто-то или что-то внутри меня тихонько нашептывает, что все это - морок. И вот сейчас пелена спала с глаз, наваждение рассеялось, я вижу, понимаю, чувствую, что я здесь чужая, не на своем месте, ненужная, выкинутая, забытая, а все эти люди-вещи вокруг меня служат одной-единственной цели – усыпить, убить, уничтожить в зародыше это прозрение. Ни хрена у вас не получится! Я знаю, что все это не мое, и значит, я могу все это уничтожить. Я ни на минуту не испытаю угрызений совести, жалости, я не испытаю вообще ничего. НИЧЕГО, только пустоту. Я могу взять нож и начать методично резать дерево, кожу, ткань, оставляя глубокие раны на поверхности не моей мебели, я могу языком-жалом вливать яд в души не моих людей, я могу резать лезвием не мои пальцы, запястья, и смотреть, как вместе с не моей кровью уходит не моя жизнь. Кап, кап, кап…. Но зачем? Я ведь знаю, что пустота, которая ждет впереди, тоже не моя………

Первый день осени. Жара, еще вчера терзавшая город, за ночь сменилась проливным дождем. Казалось, природа устроила панихиду по незаметно пролетевшей жизни.

Однажды в моей душе поселился Пришелец. Как и когда он туда попал, я не знаю, просто заметила чужака и испугалась. Он вел себя по-хозяйски, заглядывал в самые дальние, самые темные и потаенные уголки моего внутреннего «Я». Он срывал замки и отпирал засовы, отворял давно запертые двери с проржавевшими, скрипучими петлями, бесцеремонно вторгался в тайные комнаты, недоступные другим и с безумным фанатизмом первопроходца осваивал TERRA INCOGNITA моей души. Несмотря на мое яростное сопротивление, он день за днем, миллиметр за миллиметром проникал все глубже во внутрь, живо интересуясь, как все устроено. Он безжалостно препарировал меня изнутри, обещая, что от этого мне станет легче. Обессилив от неравной борьбы, я сдалась и действительно почувствовала облегчение, и уже сама, с каким-то мазохистским удовольствием показывала то, что долгое время было скрыто от чужих глаз. Словно индеец, обезумевший от вида блестящих безделушек, я отдавала себя в обмен на обещания, и радовалась, радовалась, радовалась…

А потом, изучив меня досконально, он ушел, оставив после себя стерильную чистоту и ПУСТОТУ…

Ночь шуршит над головой как вампира черный плащ,

Мы проходим стороной - эти игры не для нас.

Пусть в объятьях темноты бьется кто-нибудь другой,

Мы свободны и чисты, мы проходим стороной.

«Пикник»

Когда-то давным-давно Гарольд был рыбой.

И Гаспар тоже был рыбой.

И все были рыбами, потому что не было тогда еще человеков.

И были все счастливы и довольны.

И не задумывался никто: «А хорошая ли я рыба?»

«А правильно ли я проживаю свою рыбью жизнь?»

И вообще, «А рыба ли я?»

Но потом пришел Дарвин и сказал, что рыба, в конце концов, сделается человеком.

Те рыбы, которые поумнее, послали и Дарвина, и теорию его куда подальше.

Живут себе по сей день, горя не знают, плавают в море-океане.

А любопытные Гарольд и Гаспар захотели проверить и человеками сделались.

И тут началось…

Дарвин-то не рассказал им, как это – быть человеком.

Он ведь только механизм придумал, а как с этим жить не объяснил.

Может, забыл, а может, специально, кто же знает?

Вот и мучаются теперь Гарольд с Гаспаром, сомневаются, правильные ли они человеки?

Хотели даже просить Дарвина придумать, как им обратно рыбами сделаться.

Только не успели…

Умер он.

Такая вот история. Да…

Заспорили однажды Гарольд и Гаспар, что важнее, форма или содержание.

Гарольд и говорит:

- Вода не станет хуже, если подать ее в глиняной крынке, точно так же, как уксус не сможет утолить жажды, оттого, что налит в хрустальный бокал.

- Да, - согласился Гаспар, - но воду все же приятнее пить из бокала…

- Эстет, - ухмыльнулся Гарольд и пошел искать бокал.

День, когда маленький Тёма нашел в дальнем углу пыльного чулана неизвестно кем и когда позабытый сачок, предопределил его дальнейшую судьбу. Конечно, в тот миг он даже не догадывался об этом, а, как любой нормальный ребенок, обрадовался новой игрушке и побежал на улицу ловить бабочек. Первым его трофеем стала желтовато-белая капустница, имевшая несчастье залететь на бабушкин огород. Тёме вдруг захотелось оставить ее себе на память. Но как это сделать? Бабочка явно не собиралась сидеть на месте, а, наоборот, отчаянно била крыльями, в надежде вырваться и вновь обрести свободу. Тогда-то папа и показал Артёмке, как лишить бедное насекомое воли, всего лишь пришпилив его булавкой к деревянной оконной раме. Так было положено начало богатой коллекции бабочек, которую Артём с азартом и упорством собирал вот уже без малого двадцать пять лет.

Однажды выбрав свой путь, он уже ни на йоту не отступал и не сворачивал с заданного курса. Посвятив себя изучению бабочек, он, несмотря на юный, для человека науки, возраст, защитил диссертацию и имел некоторую известность в университетских кругах. Из многочисленных экспедиций и командировок в разные уголки земного шара он неизменно привозил новые экземпляры для пополнения своей коллекции.

Поймав очередную бабочку, Артём усыплял ее эфиром, затем насаживал хрупкое, податливое тельце на длинную, острую иглу-шпильку и с любовью укладывал на ватную подушку. Некоторые бабочки, очнувшись от действия эфира, начинали, как когда-то в Тёмкином детстве, с остервенением бить крыльями. Однако случалось это нечасто и продолжалось обычно недолго. Большинство же маленьких красавиц засыпали и засыхали, так и не сумев осознать своего конца. Высушенные бабочки помещались в деревянные коробочки со стеклянными крышками – некое подобие саркофагов, и выставлялись на полки, где о них вскоре забывали – погоня за новыми экземплярами уже занимала все мысли Артёма.

Ника появилась в его жизни внезапно – просто впорхнула яркой бабочкой-однодневкой, нечаянно задев своим невесомым крылышком какую-то, доселе неведомую, струнку его души. Своими нежными, изящными руками она будто бы накинула прозрачную марлю сачка. Своим глубоким, насыщенным голосом, дарящим надежду, своими мягкими, пухлыми губами, обещающими безумные ласки, своим грациозным телом, манящим в неведомое, она, подобно эфиру, усыпила его, лишила воли и сил. И, наконец, своим высоким, тонким каблучком, который по иронии судьбы назывался «шпилька», она пронзила его сердце насквозь, навеки лишив надежды вновь обрести свободу.

А потом…потом она потеряла к нему всякий интерес, начав поиски нового экземпляра для своей уже немалой коллекции.

На следующий день лето решило взять отпуск и укатило из наших широт, оставив себе на замену осень – хмурую и дождливую. А может, лето сбежало вместе с внезапно исчезнувшим Волшебником? Скорее всего, так. Наверное, у них завязался бурный роман, и они поехали к морю.

Пан Бромовски был обычным демиургом. Обычным в том плане, что ничего необычного за свою жизнь не создал – обычные миры, населенные обычными живыми существами. Однако за годы работы он, несомненно, достиг высокого профессионального уровня и имел шестой - самый высший квалификационный разряд. Начальство ценило пана Бромовски, ведь миры, созданные им хоть оригинальностью и не отличались,  сделаны были качественно и на совесть. Бесспорно, он был большим мастером своего дела.

Моя мама была начальником. Точнее, она была заместителем директора на заводе, но в детстве мне было трудно выговаривать «заместительдиректора», поэтому я всем говорила просто: «Моя мама – начальник». И всем сразу становилось все ясно и понятно. А что тут непонятного? Мама-начальник, с кем не бывает.

Однажды Гарольд решил, что жизнь его бесцельна и превратился в мячик.

«Вектор – это направленный отрезок,» - отчего-то подумал Гаспар.

«Любое движение должно иметь направление и конечную цель» - подумал он дальше и пнул ногой катившийся мимо мячик.

От удара мячик приобрел ускорение и полетел в цель…

О цели знал Гаспар, а мячик так и остался в неведении.

Можно ли сказать, что в жизни мячика появилась цель?

«И зачем только я стал мячом?» - подумал Гарольд.

Этот наглый тип явно задался целью вывести меня из равновесия, иначе как можно объяснить его хамский ответ на мой, вполне безобидный, вопрос. Подняв упавшую книгу, он очень резко спросил:
- А вы что, в живописи разбираетесь?