Лайт-брутл-трэш пароди. Оригинал здесь

Мое похмелье будет происходить в немного солнечный зимний вечер, когда пожухлая листва нервирует своей пошловатой аляповатостью. На церемонию придет человек... или пятнадцать. Недруги будут почти все из парикмахерской: визажисты, массажисты и прочие модные казуисты в гламурных нарядах. Трудно себе представить, как они будут веселы и торжественны, а некоторых даже вырвет, вспоминая мою чудную манеру беспричинно рыдать.
Совершенно ожиданно для всех придут еще три очень известных человека, которые впоследствии окажутся обычными вуайеристами. Здесь, преодолев врожденную немоту, они произнесут какие-то речи, но их никто не поймет, а некоторые, немного стесняясь, даже рассмеются. Это будет невероятно смешно и празднично! А одна моя подруга, внезапно очнувшись от обморока, скажет, что любит травку, грибы и кое-что потяжелее, а затем опять потеряет сознание.
Когда глаза у всех будут уже в кучку, компания дружно тронется окучивать кафе "Бандаж" (дерьмовая кухня, лажовая музыка, космические цены) - продолжать банкет.
В это время:
Тот, которого я ненавидела так же, как и его сестру, будет учиться завязывать шарфы узлом, а затем, плюнув на узлы, начнет составлять бизнес-план приобретения новых носков и подтяжек.
Тот, кого я не выносила как не вынесенный мусор, будет запоем пять дней разгружать мусоровозы, а потом не вынесет - и снесет к чертям «Виндоуз».
Тот, кого я не могла терпеть… О! Я знаю, что с ним будет. Мне кажется, он уже опохмелился, и вот-вот придет охмелять и охмурять меня. Во всяком случае, мне очень этого хочется.

Он: допустим, парикмахер, лишенный всякого смысла.
Она: допустим, неизвестная прохожая, известная ему своей внешностью с тыла.

Каждый раз, провожая глазами ее уплывающий силуэт, он проговаривал, скрипя ножницами: "Вы умная, красивая и, допустим, стройная женщина. Можно сказать, я всю жизнь и каждый день о такой мечтал. А теперь вы уходите. Что же это, как же это...".
Так случалось приблизительно каждый раз. И вот однажды произошло, скорее всего, как-то иначе. Да просто обязано было что-то произойти! А что - это мне неизвестно. Я, допустим, не дождался и ушел кататься на речном трамвайчике.

Паук Максим вырос очень нездоровым. Даже бледным. Виною тому были не родители Максима, не климат, и даже не любимая паучиха Зажигалкина, а слабость характера на фоне сопутствующего насморка. Насморк был настолько сильный, что входил без стука и галстука утром, а к вечеру не спешил удаляться. Как ни старался Максим выпроводить незваного гостя, но силы всякий раз покидали гостеприимного хозяина и насморк брал своё. А своё и ближе всего был организм паука Максима, который пытался протестовать голосом изо рта.
Рта у Максима не было, поэтому есть приходилось вприглядку. Однажды Максим так нагляделся, что его чуть не вырвало. На самом деле его и вырвало, только он не заметил. Потому что его взгляд чересчур увлекся трапезой.
Внешне Максим выглядел растоптанным и отвратительным. Об этом кричал даже не его глупый вид, а скоропостижно подмоченная утренняя репутация. Субтильность и вычурная плюгавость – такова была главная из двух черт его характера. Которого, разумеется, отродясь не водилось. Водился все тот же чудный насморк и потерянное настроение. К тому же прогрессировало косоглазие от напряженных экспериментов с едой.
И все-таки единственное, чем мог обладать Максим – паучий ум и смекалка. И он им обладал не на шутку. Правда, отчего-то совсем не пользовался. Видимо, догадывался, что с помощью ума можно не только наломать дров, разгадать кроссворд, но и включить смекалку. Однако сегодня Макс предпочел включить радио. Измученный дешевой литературой голос из радио сообщил: «А яблоки я не ем, от них только разруха в доме: хрустнул пару раз – бросил огрызок на пол...». На что, к своему удивлению, Максим заметил голосом, очень похожим на собственный: «Товарищ! У нас же с вами одно общее благое дело!». А после, подумав, добавил: «Какое же у нас может быть общее дело? Что-то не совсем понятное...».
До самого вечера Максим думал, размышляя о чем-то важном и приличном. И только с приходом ночи заметил, как уснул отравленный пустотой бытия. Неизвестно, сколько длился сон, однако утром Максим встал, почистил зубы и внезапно захотел пойти на работу. Работы у него не было, поэтому Макс исчез в неизвестном направлении…

Бывалые люди говорили, что слышали его на аттракционе «Комната страха»: паук Максим работает там пауком, сморкаясь и пугая детишек голосом изо рта.

Ко мне подошла фрау Шульц, когда я сдуру икнул, и быстро спросила:

- Что ты?

- Да нет причин, meine liebe, - успокоил я ее, - У нас так бывало, что когда-нибудь да сможется.

Далее я увидел, как на её пунцовых щечках проснулось смущение, граничащее с толикой провинциальной наивности. Надо сказать, при этом я завелся, как уши кролика-алиментщика, и вскользь успел поинтересоваться:

- Сударыня, утратили ли вы свое былое, некогда совершенное естество?

- О, да! – оживилась Шульц, - Это было чрезвычайно трудно - но я старалась, как могла. Тра-ля-ля...

- Вы моя муза, а я ваш пошлый негатив целомудрия. Донна миа! Доктор Шульц!.........

Спустя какое-то время я обнаружил себя женатым на фрау Шульц. Доктор она, похоже, никудышный, а я все такой же безнадежно развратный пациент. При этом мы сказочно счастливы: Шульц готовит диетический суп из спаржи, после которого мы на пару забавно икаем.

У меня есть один знакомый, который меня не знает. Да и я его, собственно, тоже не знаю. Слышал, правда, что его Зурабом кличут. Или Макабром... не помню. У Зураба все хорошо. Машина есть, квартира, кажется, тоже. А еще он знаменит тем, что знает один секрет успеха, который, естественно, никому не рассказывает. Секрет успеха заключен в позитивном словосочетании "как продавать пончики". Зураб - продавец пончиков, забыл я упомянуть. Или он мукомол... хлеборез... не помню, да и не так это важно. Самое главное в жизни Зураба, что он счастлив, и людей делает такими же - сытыми. Молодец этот Зураб!

Но так уж случилось в моей жизни, что пончики я совершенно не покупаю. Можно сказать, на дух не переношу и тех, кто симпатизирует распространению подобного товара. Впрочем, пару раз я проходил мимо лавки Зураба, хотел даже решительно прикупить его знаменитой выпечки - но забывал, как его зовут, Макабра этого. Приходилось незамедлительно удаляться восвояси.

Иногда я думаю: и как же это хорошо, что не знаком ни с одним Зурабом. От этой мысли моя жизнь становится похожа на вкус свежевыпеченного пончика - такая же неуловимая и глубокомысленная.

К читателю. Эта запись совершенно не выглядит и не читается как МПП. Более того, она вообще не является каким-либо ПП, а здесь она - лишь по одной причине (и по второй - тоже). Но первую я, кажется, забыл - пока думал о второй. Вторая же - поднять ростом и калибром свой ник в метках любимого комьюнити. Кстати, была вроде еще пара причин... но я, похоже, еще не успел их придумать. Такой вот у меня теперь меркантильный пунктик.

[ Обратиться взором к нелепой записи → ]

Из бара я вернулся весь в крови. Единственное, что я не учел - она всегда носит с собой острые ножницы в кармане для ножниц. Умелым и легким движением она отпорола мне уши и нос, когда я предложил выпить саке за ее счет, комплиментарно назвав ее своенравной жабой. Я не мог слышать ее красивые реплики по этому поводу, и водопад красновато-соленого вкуса заливал мой язык, живописно заполняя отрезанные уши на полу.
Вечером я рассчитываю снова наведаться в этот проклятый бар. Мне осталось лишь зализать раны кельнской водой с эстонским пластырем и на ходу выдумать кучу новых предложений на жабьем языке.
Без сомнений - она уже почти моя.

...предварительно написав сценарий для голливудского блокбастера.
[ Пособие → ]

У меня в спальне долгое время жила жена. Жена, не имеющая тормозов и кнопок выключения. Собственно, жила она не только в спальне. Она была повсюду: на кухне, в коридорах, в гостиной, в ванной, на антресолях... Пространство ее деятельности по обнаружению себя не заканчивалось и там, где начиналось мое личное. Иногда, оставаясь один, я все равно ощущал ее доскональное присутствие вокруг. Даже во сне я не отрицал, что, внезапно обернувшись, увижу ее фигуру, ее вопросительные глаза, ее чуткий нос, вынюхивающий улики моего редкого комфортного одиночества.
Однажды я разбил ей этот нос. Но даже это не помогло. Впрочем, это отдельная история, пока не имеющая отношения к делу.
Можно сказать, временами нам бывало совсем даже неплохо: иногда она кормила меня завтраком… да и ужином – тоже бывало. Встречала с работы, заглядывая в душу прямо сквозь лицо. Веселила умопомрачительно примитивными шутками. Покупала телевизоры, которые я иногда смотрел. Залезала ко мне в ванну, окучивая обоюдным плесканием. Водила в театры и далеко на природу…
Но теперь я где-то потерял ее, или она – меня… не так важно, даже к лучшему. Была и сплыла. Может, разбитый нос тому причина? Не знаю… Иногда я вскакиваю с кровати, пробудившись ото сна, и кричу: «Жена! Жена! Как там твой нос?!». А затем спокойно ложусь спать. Потому что нет никакой жены у меня. И, кажется, не было. И все кругом замечательно.

- Если со мной не поговоришь, то... сразу - по зубам. Или потом?
- Лучше после.
- А что так?
- Щас я что-то ем.
- А-а-а... ну, ешь. Конечно. Потом-то - нечем и незачем будет.
- А что так?
- А ничего. Еще и по рогам получишь.
- Ясно.
- Ты, видимо, не понял, друг. И обижайся не обижайся, а…
- Угу...
- Что промычал там?
- Тогда… пойду я, что ль?
- Я бы не советовал тебе туда ходить.
- Куда?
- Да. Там чудовищно отвратительно.
- Ладно... Не хочешь - не пойду.
(Пауза)
- Почему?
- Мне расхотелось...
(Пауза)
- Нет, ты уж сходи!
- Да чего я там забыл?! К тому же не советуют туда ходить...
- Ну, смотри сам…
- Да.
(Пауза)
- Знаешь, а мне, вообще-то, было бы интересно посмотреть на тебя, когда ты там окажешься. Может… Сходи, а?
- И не уговаривай, не пойду.
- Да. Верно. Не ходи...
(Сидят. Молчат.)
- Но, знаешь, я, кстати, вчера там был.
- Ну и как?! (интересуясь.)
- Как? Скучно - вот как!
- Что ж, понятно, скучно… Тем более не пойду.
- Но в общем мне понравилось! А вот ты - какой-то незаинтересованный... Сидишь тут, высиживаешь чего-то, мозги мне пудришь... Мотива у тебя нет, вот что!
- Я ем…
- Ест он… Вялый, блеклый, аморфный и совсем бесполезный ты человек. Спать иди, что ли,
демагог хренов… (Уходит спать.)

Трое мрачно сидели вокруг. Один носился около. Было очень тихо. Но – так, что слышалось невозможное шуршание тапочек того, что бегал. Один – тот, что сидел – вдруг построил брови домиком, немедленно показав это остальным. Вероятно, он был Бегемотов, не иначе. Во всяком случае, на это указывала фамилия в паспорте. Суровому виду Бегемотова добавляло наглости то, что его паспорта никто никогда не видел. Двое притихли хуже прежнего, ожидая, как минимум, неоправданно кровавой драматики.
– Сядь, – сухо бросил Бегемотов, – Не маячь.
Тот, что суетился – очевидно, Пустышкин – нервно осклабился, быстро и как-то по-страусиному сев на пол. Его уши, хоть и являли собой вершину эстетики и великолепия, безвольно поникли, аморфной лапшой повиснув в трагическом императиве. А глаза, не считая, что были и без того глупо посажены, глупо вылупились.
– Суетишься много. Дятел в тапочках. – резюмировал Бегемотов, руша недолгие домики бровей и завязывая губы бантиком.
Тишину более ничто не нарушало. Только одна драная кошка орала что-то невнятное за окном... Но понять, как и взять с нее было нечего.
Прошел день… А может, два.
– Я бы... – начал выражать беспокойство один из сидящих, но тут же осекся, вспомнив паспорт Бегемотова, и продолжил думать о чем-то трудном для понимания.
– Итак, кто-то должен покинуть нас в ближайшее время; обозначим его как Командированный – начал дискутировать сам с собой Бегемотов, но очень быстро замолк, вспомнив, что он не один.
– Мы можем сидеть так часами, но ты, Хрящов, должен, наконец, сказать свое бестолковое слово, – забубнил вдруг один Кулебякин, повернувшись к другому Хрящову.
– Я уверен, что... – вымученно изрек тот, что был похож на Хрящова.
– Тогда молчи! – отрезал Бегемотов, – Молчи и слушай, что другие думают об этом.
Трагическая пауза продолжалась еще один порядок времени.
– Глупость какая, – не выдержал первым Кулебякин, – Давайте уже договоримся и пошлем Хрящова к чертям, в командировку. Я, например, за! – утвердился поднятой рукой Кулебякин.
– А вот Хрящов, как всегда, не уверен! – подхватил мысль Хрящова Бегемотов.
– Хрящов, ты, как самая настоящая подлая крыса, должен помочь нашему прекрасному коллективу своим отсутствием. Пойди и самоликвидируйся где-нибудь, – предложил Кулебякин.
Наступила адская тишина. Воздух наполнялся удушьем развязки.
– Итак, я наконец предлагаю, – закричал во всю глотку Хрящов, – В отставку Бегемотова! Смерть самодуру и конъюнктурщику!

Далее случилось нечто уж совсем непоправимое, и мне – как человек другому человеку – не хочется об этом рассказывать… Говорят, кого-то якобы покалечили; кого-то, лишив премии, вытолкали подзатыльниками через парадную; а кое-кому повезло чуть больше: его видели в прошлую субботу во Фламандии – он кормил в зоопарке ручных бегемотов, был чрезвычайно доволен и не хотел вспоминать прошлое.

Автор: elk-man .

[ читать дальше → ]

Они встретились, и он вдруг признался:
«Когда тебе станет холодно – я накрою тебя газетой, когда тебе станет жарко – я куплю тебе морозильник, когда тебе станет грустно – я притворюсь Петросяном... В общем, нам будет хорошо и уютно вдвоем».
Она, не желая ему верить, напоследок изображает сцену ненависти. После, растроганная сценой, она уходит к настоящему Петросяну, который вчера купил холодильник по объявлению в газете. Они очень довольны новым холодильником и друг другом. Но каждую ночь она вспоминает Лжепетросяна и заливает слезами подушку: ей кажется, что первый Петросян был выше ростом и более искренний. С утра она ест невкусные сырники и уходит на работу. На работе ее уважают.

Однажды была зима, а мне казалось, что это – лето. И я сказал тебе, что мы всегда будем вместе, где бы это не случилось. Затем, недолго думая, позволил небу нарядиться в мгновенно-осеннее. Ты ушла в другое лето, а я остался в осени. И дождливей неба еще не существовало.
Тени неслучайных прохожих шептали морально устаревшее о том, что "надо как-то добрее и человечнее". Слушать не хотелось, но – и не надо. Надо продолжать жить, но жить некуда. Кругом неугомонные утюги-шатуны: придут, расшатают, распахают, проредят… после разгладят, оформив на свой манер, и – давай шататься дальше. Иногда, реже редкого, они похвально молчат: собираются и о чём-то своем одиноко пьют водку, разбавляя горечь похмелья трагической паузой в стиле «Дежавю». Мне бы такое усердие...
Но я думал о другом. О другом – которого нет ни в этом, ни в другом. Возможно, прав был Рильке, когда сказал... впрочем, какая теперь разница, что он сказал. Важно только то, что никогда не будет сказано. И об этом лучше молчать, делая вид, что важнее пафоса закрытого рта ничего не бывает. Еще лучше – пойти к демиургам-острословам, патентующим гениальные отрывные дни-календари, и поинтересоваться, что тебя ждет после вечно-осеннего провала. Ответ очевиден и осторожно молчалив. Или пойти прямо туда, где есть ты. Но тебя, кажется, уже не существует в природе моего близорукого воображения. Ты возникла в сомнительном мгновении тревожного сна, в котором мы переплетались подобно скользким ядовитым змеям, совокупляясь с усердием последней брачной ночи. Мы – отрицающие границы сладострастия и пределы опустошения, терпеливо доводя до бесконечности желание взаимного обладания.
Затем я обозначил у себя на стене черту. Черту-змею между тем и этим. Она, очнувшись, сонно зашипела и, добавив каплю яда в мой лексикон, обернулась исчезновением под ковром горьких сожалений. В суете я рассказал первым людям о потере веры: в добро, в себя. Люди посмеялись надо мной. Я посмеялся над людьми. Мы стоим и смеемся друг над другом, понимая, что наш смех направлен соответственно. Но даже мертвый незрячий заметил бы в этом смехе отражение пожара отчаяния.
Одно лишь: теперь я безвременно отравлен, утерянной навсегда в себе тобою. А мы с тобой вместо "вместе" превратились в "ты" и "я". Мы – столь далекие местоимения. Так далеко не вместе.

Однажды прилежный неразумный ученик подошел к великому Мастеру Самого Железного Гвоздя и заговорил:
– Наставник, я обучаюсь вашей нелепой науке уже 44 года, но так и не научился завязывать ушами гвозди в узел! И хоть я абсолютно не вижу в этом никакого здравого смысла, мне все же хочется овладеть секретами ремесла – возможно, чтобы стать живописным и брутальным, как ржавая подкова вашего любимого осла.
Мастер улыбнулся, почесал умный затылок скакавшего неподалеку мула и сказал:
– Так слушай же, недоросль безмозглая, древнюю мудрую притчу. Господин Стомильон сидел на полу и вбивал в него гвозди. Делал он это очень быстро и проворно, но – так, что нельзя было разглядеть, чем. Однако всякому, кто мог случайно наблюдать за действиями виртуоза (хотя таковых и не было) оставалось думать, что – головой: ведь тела, рук и ног у господина не было в принципе. Рядом стоял могучий предмет: ящик, в котором, судя по всему, лежало сто миллионов гвоздей.
«Вот забью все до единого – стану истинным и прямым, как зубочистка» – приговаривал забойщик, методично наяривая лбом. Когда последний гвоздь был аккуратно вбит в паркет, господин почувствовал, как нечто тупое и тяжелое опустилось на его беспокойное темечко. Затем, отчаянно крякнув в стиле «crack-crack», он навсегда исчез над проклятьем загвозденного пространства, оставив вместо себя расплющенную шляпу на полу.

– В чем же мораль, господин учитель? – спросил туповатый ученик своего гуру.
– С молотками, девочка, всегда нужно иметь дело осторожно, – мудро усмехнулся старый Мастер.
– Я не девочка… – обиженно сказал мальчик.
– …особенно, когда они тупые, а гвоздей много, – добавил учитель и скрылся в неизвестном, шумно звеня гвоздодерами в карманах.

– Ну что, давай дружить, что ли? – сказала мне одна тощая щербатая баба, когда я залез к ней в огород.
– Еще бы! – крикнул я ей в ухо, – Еще бы мне с тобой не подружиться, вобла-баба!
– Меня Зося зовут, – сходу назвалась подруга.
– Я Коля, и мне – приятно, – равнодушно сказал я и вытащил из кармана бутылку смирновки, – Насыплем по капле?
– Пожалуйста, Коля. У меня и закуска есть, вон – помидоры... – указала она на грядки.
– Уважаю, – сказал я, накапывая жидкость в стаканы, – Овощной продукт, опять же, всегда имеете под рукой.
– Я хозяйственная... – криво улыбнулась Зося, – А еще я красавица и умница вдобавок.
– Точно, – отметил я, – И как я раньше этого не видел…
Мы выпили. Потом еще… Потом я уснул…
Наутро, проснувшись в Зосиных помидорах, я пошел к другой соседке, Досе. У нее, говорят, марципаны с цитрусами на деревьях растут.

– Скукотища, доктор. И хочется, пожалуй, кого-нибудь удавить. Что посоветуете?
– Такие случаи бывали в нашей практике. Не могу вас заранее не порадовать: как правило, это не лечится.
– Что же мне делать, доктор? А если я заведу домашнего питомца – скажем, пингвина – мне полегчает?
– Вообще-то, нет. Ну задушите вы, допустим, десяток-другой пингвинов, и что дальше?
– Согласен, душить пингвина – дело хлопотное, грязное, безнравственное... К тому же, замечаю, склонен к сентиментальности: как-то раз я задушил одну старую жабу – две минуты потом рыдал и даже плакал, а соседские дети и вовсе смеялись над моим глупым видом.
– Они вас просто не поняли. Знаете, современная молодежь вообще как-то склонна к вспышечному сарказму, нетрадиционному садизму, к доморощенному волюнтаризму, если хотите. Но, уверен, люди опытные, постарше, оценили бы ваш смелый поступок по достоинству.
– Вы так считаете, доктор?
– Абсолютно. Как раз сегодня я написал докторскую по колбасоварению. Там говорится... Впрочем, это не имеет отношения ни к вам, ни к колбасе. Кстати, займитесь спортом на всякий случай.
– Я со спортом как-то не дружу…
– А никто с ним не дружит. Но я скажу вам по секрету: он есть! И вам подойдет один его замечательный вид: «Ловля трехруких карманных тараканов в концептуальном тумане кафкианского даосизма с помощью одновременного хлопка двумя ушами».
– Действительно… Но, доктор, у меня же нет рук! А уши я потерял еще в детстве – когда ими хлопал на уроках прикладной физкультуры.
– Это ничего… Это даже хорошо! Вы в курсе, что некоторые люди добиваются в жизни неслыханных успехов, не имея даже усов и бороды? А вы – руки... Смешно, право.
– Смешно, доктор. Ну, так я пошел?
– Куда?!
– Ну, как же? Хлопать там…тараканы…кафка, и все такое…
– Да, больной, идите в процедурную – и хлопайте на здоровье… Дверью не хлопайте!... И уши, уши берегите!

Как-то раз Хил Хилыч поссорился с Сил Силычем. Сильно поссорился. Там, вообще-то, был еще один человек – Модест, но он не играет никакой роли в той ссоре. Он здесь только для того, чтобы показать независимое третье лицо. И вот, показав его, Модест исчезает с поля зрения в небытие. А если кто и успел его увидеть, то он ошибся: Модеста здесь вообще никогда не было.

Как и обычно, после ссоры с Сил Силычем, Хил Хилыч был жутко раздосадован – и вышел на балкон, чтобы громко выматериться в окружающую природу. Какого же было его удивление, когда вместо порядочного бранного слова из его рта вылетело: "Человечество размножается со скоростью сельдерея. Кто-нибудь! Остановите сельдерей!".
Непонятная фраза, глупая даже. Если бы здесь ненароком оказался какой-нибудь Модест и услышал подобное, то… Но с Модестом, к счастью, покончено, как и упоминалось выше.

Еще более удивился Сил Силыч, когда услышал такие странные ругательства, сидя перед открытым окном и поедая девятую порцию сельдерея со спаржей. Он, конечно, не ждал такой выходки от соседа. Ведь все свободные дни и ночи напролет Сил Силыч выращивал балконно-оранжерейным методом сельдерей, огурцы всякие и патиссоны. А теперь, когда дело всей его светлой вегетарианской жизни было опозорено грязными речами соседа, Силыч разозлился пуще прежнего. Надо сказать, что Силыч никогда не злился сильно. Да и хило – тоже. Хотя, может, и злился, только никому не показывал. А тут прямо разошелся: спаржей кидается, сельдереем размахивает, помидоры топчет… ужас, как возмущается! Хорошо, что Модест его не видел. Но Силычу – все равно, не знает он ни одного Модеста.

Ну, поругались, как водится, да и разошлись по домам. Соседи все-таки.

В общем, ссора громкая была, и жаль, что вы ее не слышали. Я ее, собственно, тоже не слышал. Мне один человек рассказал. Модестом его звать. Так и сказал: присутствовал лично и видел все своими глазами. Правда, не знаю, стоит ли верить Модесту всякому…

Пришла как-то буква "Я" к букве "А" и говорит:
– Ну что, первая, всё, амба? Закругляемся?
– Нет, последняя, это только начало.
Ну и разошлись по своим местам. А где их места – уже забыли. Гуляли-гуляли, приковыляли к букве "М" и говорят: "Тебя-то, уважаемый, мы и искали".
Только расселись по бокам, смотрят, а внизу – яМа. Туда и провалились. Больше никто их и не вспомнил.
А наверху один "И" остался. И "О" вроде бы. Правда, на "И" кто-то сверху тотчас нагадил. Он теперь повсюду ходит и кричит: Йо! Йо!... – ищет вроде бы что-то.

Мораль: посередине хорошо – когда не нужно никуда идти.

Мы поехали куда-то зачем-то. Ехать было далеко, поэтому, напрочь заблудившись, мы остановились у Шварцмана. Мы что-то слышали о его чудесном нраве.
Подошли к заборам и свистнули. Шварцман вышел на порог, окатил себя водой из блюдца и проснулся. Мы ему говорим: «Шварцман, вот и мы. Приехали, значит. Рад ты нам или нет, а ночевать будем здесь».
«Спокойно, ребята, – говорит Шварцман, – А только участвовать я в этом не буду». Затем почернел как утюг, надел фрак и уехал на велосипедах в город.
Шварцман – продавец блюдец, и где-то, похоже, удачливый. Вообще, история о том, как он стал блюдечным магнатом, древняя, длинная и скучная. А вкратце выглядит так: проснулся как-то Шварцман утром, залез в карман своего фрака, а там – блюдце. С тех пор всегда так: раз – и блюдце. Оттого и продает. Куда ему столько…
Делать нам нечего – заночевали. С утра проснулись, махнули по чайному блюдечку, засобирались снова в дорогу. Собирались быстро: чтобы успеть до темноты и до Шварцмана. Дорога-то впереди долгая. А Шварцман, понятно, уже близко. Никакого резона встречаться с ним у нас не было.
Вышли мы на дорогу, решили закурить. Думаем: может, как раз и Шварцман подтянется – из вежливости вместе постоим, покурим. Залезли в карман за сигаретами, а там – у каждого по блюдцу… А на блюдцах – свиньи сплошь изображены. Шутка ли: был табак – стал не табак. Ясное дело, шварцмановские штучки. Вот так свинью подложил нам блюдечник! Делать нечего, сели мы на эту свинью брошенную да и домой поскакали резво.

Иногда мы вспоминаем тот случай и размышляем: ведь если бы не Шварцман с фокусами свинскими – мы бы совсем заблудились в лесу каком-нибудь.

Автор: elk-man.

[ читать дальше → ]

....я собрался, вышел на улицы и пошел к магазинам. Вроде мне надо было что-то купить, а что именно – я забыл по дороге...
Я подумал: ведь если не помню, что мне нужно, может, это вовсе без надобности – вещь надобную, я бы не забыл ни за что. И решил вернуться в квартиры – лень мне стало припоминать о тех безнадобностях, да и ходить по улицам тоже стало лень.
А придя в свои комнаты, я вспомнил, что мне было нужно. И подумал: выйти опять или плюнуть, да и занять себя чем-нибудь полезным? Стал я думать об этом... и так мне скучно стало об этом думать, что не стал более этим заниматься: лень.
Потом зазвонили телефоны, я начал было напрягать свое тело для ходьбы к ним, но мне стало ленно подходить к аппаратам – ведь мало ли кто там звонит – может, ошиблись номерами или еще кто-то мне бесполезный... и я остался, сидя в креслах, тяжело размышлять о забытой вещи... Затем, после двух часов переживаний в креслах, мне захотелось есть и я решительно выступил на кухни. Сделав себе невеликий, несложный бутерброд, я собрался было его откушать, но подумал, что мне и жевать-то лень... и не стал искать в бутербродах удовольствие насыщения, а пошел опять к креслам.... по дороге к ним я обо что-то споткнулся и наткнулся на входные двери из квартиры. Я спешно выбежал на улицы, сел в электропоезд и уехал в Переделкино – смотреть на нелегкую дачную жизнь великих писателей и поэтов нашего времени.

Метроном лежал на полу и ждал. Ждал случая. Где-то, со стены, прокукарекало полвосьмого. "Ого! - воскликнул Метроном, привстав, - вот мой час и пробил". Затем призадумался: "Если теперь полвосьмого, то где остальные полчаса?".
Прошла секунда, затем вторая...
- Тридцати минут тоже не хватает! - грязно выругался облезлый прикукуй Мандриан, грузно вылезая из стены. И, подождав минуту, отозвался снова, - Может, пивка?
- Не... обойдется, - безнадежно махнул Метроном и осушил стакан бургундского. - Закурить бы... а там, глядишь, и полчаса пройдут. Или придут? Этот вопрос поставил Метронома в математически неоправданный тупик: если полчаса потеряно, кто-то непременно должен куда-то их вернуть. Но вокруг никого не было, кроме Прикукуя и его рациональной супруги - спящей и деревянной по пояс кукушки.
- Буди свою подругу, павлин-семьянин! Пусть скукует полный час для меня.
- Просили не тревожить. И вы ложитесь спать. - настоял на своем Прикукуй и залез к себе в гнездо Кукушкино.

Все поют заунывную колыбельную и ложатся спать, не дождавшись своего полного часа. Потому что нельзя вот так - просыпаться на половине чего бы то ни было.

В темной-темной каморке, что у каморки за каморкой, в светлом здравии и некотором покое, жил да был светлячок. Жил, светил, дымил-курил, в магазины не ходил (не за чем и не за чаем), а вечерами кофе пил. В общем, имел самое настоящее бытовое благоустройство. А какой теперь светляк живет по-другому?
Все бы ничего, но однажды в дверь его каморки, что у каморки за каморкой, кто-то тихо и навязчиво [ постучал → ]

Комната. Пасмурный день. Тикают часы на полках. Портрет Сигизмунда. Сидят двое в тишине. Он лицом к окнам, она - в креслах, равнодушным боком к нему. Он - Спичкин, она - Креветкина.

Сп. (внезапно): Если будет нужно - откушу себе язык...

Кре.: Что?

Сп.: Язык, говорю, откушу!

Кре.: Кому?

Сп.: Себе.

(Пауза.)

Кре. (задумываясь): Мне?

Сп.: Себе!

(Пауза.)

Кре.: Что себе?

Сп.: Язык.

(Пауза.)

Кре.: Кто?

Сп.: Что кто?

Кре. (делает задумчивый лоб): ...Сделать.

Сп.: Что сделать?

Кре.: Ну... язык, наверное...

Сп.: Кому?

Кре.: Себе.

Сп.: Зачем?

Кре. (Молчит. Думает.): Нам.

Сп. (Не выдерживает: откусывает себе язык. Кровь стекает по галстуку на ковры): Ве...Бве... шоп....ква...?

Кре.: Потому что ты Жаба! Испортил вещь. Пойду куплю новый галстук.

(Уходит навсегда в бутики.)

Анна стоит посреди квартиры и обращает на себя внимание. Потом ей это надоедает и она начинает бегать по коридорам и кричать:

"Шуши, шуши! (вдруг останавливается, задумывается) Нет. Шушки!"

В дверь стучат. Анна открывает, а там - А.П.Чехов собственной персоной! в очках и пакетик продуктовый подмышкой держит.

- Вот, сударыня, Шуши заказывали? Принес свежих...

Анна Бэлл так и повалилась наземь... Шутка ли: сам Чехов шуши на дом доставляет. Пригляделась она, а это вовсе не Чехов, а мужик какой-то чужой, к тому же то ли на обезьянку, то ли на капитана дальних плаваний похож.
"Вы, - говорит Анна, - совершенно не Чехов, но за свежие Шушки шпасибо. Давно вас ждем. Проходите, Александр Сергеевич, чай будем пить, стихи читать и Шушки трескать".
Что было дальше - трудно сказать, но уже с утра я слышал, как Анна Белл кричала с балконов: Еще Шуши, еще подать, ай да Пушкин, еще!

- Я могу вам рассказать, как устроена пожарная пушка. Только я не буду этого делать.
- Только попробуй!
- Что-то слов пока не подберу... Позже. А хотите, расскажу, как устроен всякий холодильник?
- Я тебе расскажу!
- Ладно, оставим... (Пауза.) Вот! Я знаю откуда происходит движение ветра. Не хотите?
- Давай-давай, заливай! Знает он...
- Я видел! Я могу маршруты показать. Впрочем... да. (Роясь в карманах.) Ага, вот, сейчас расскажу, как деньгами можно пользоваться.
- У тебя их и не было никогда. Ты на рожу свою посмотри - откуда у тебя деньги...
- Понимаю, не верите... (нервно кусает кулаки). Да, не было! Ну и что?! Я, зато... многое знаю. Меня уважают и любят, и ценят везде. А хотите, научу вас плавать по-рыбьи, а?
- Иди спать, рыба. Может, птицей еще взлетишь?
- Раз плюнуть! Вот смотрите, как я умею... (Взлетает. Падает.) Не, не сегодня... Ветер, что ли, не оттуда... не пойму.
- Ветер... В голове у тебя ветер! Голову мне тут морочишь. Летун гибралтарский... (Собирается уходить.)
- Постойте! Еще я всё знаю про, про синематограф. Вот смотрите, как нужно снимать... Черт, кинокамеры нет... Где-то...
- Может, еще скажешь, что ты водитель автобуса?
- Еще бы. (Гордо.) Я знатный и почетный водитель! Знаете, как нужно управлять машиной...
- Ну всё, брат... Ты меня достал, пиявка карловарская. Я ухожу... (Уходит.)
(Пауза.)
(Тишина.)
(Возвращается, запыхавшись.)
- Стой-ка. Что это ты говорил про автомобиль? Ты водитель?
- Да. Я - водитель (важно). И капитан вон той подводной лодки. Видите, вон там стоит? Через 2 минуты отходим.
- У-у-у-у.... (убегает, хватаясь за голову).

Занавес

Фасона спиною оглядка,
кособровием утра споткнувшись,
языками престижа волнение.

Примерная времень
затишьем приталена и отстранима,
зеркальной иглою пробежен обман.

Щеколды настигнут испугом
сопранотревожный голос поэта -
взахлебное слово братства воды.

Наскок придорожья сюжетом и
акварелью мистик-текстур, всласть
разливаясь стыдливо, по-крабьи походкой
и небом-гребцом в остракизме просед.

Мысли, всполохи, наживки сверло -
мемуарность оседланной искры
корежит предсветьем глазастым нутро.

Клеопатр Шахерезадович проснулся среди ночи. От пробуждения. Пробуждение застало его врасплох: в холодном поту и внезапно проснувшимся. Судорожно перебирая события сна и летающие перья от подушки, он обнаружил одну странную особенность: особенную бессонницу.
"Раньше такого ведь не было" - подумал Шахерезадыч, почесывая затылочные участки. "Раньше ведь спал, как мертвый муравьед, подлизавший все муравейники острова Пого-Пого. А теперь... может, возраст нехороший наступил?"
На работу с утра он не пошел, сославшись - самому себе и телефону с начальником - на щеки и глаза, покрытые нездоровым румянцем и лопнувшими сосудами, а вызвал "скорую".
Приехали санитары с медикаментами и рецептами. Рецептов было много: как правильно спать, как вставать, как не просыпаться, чистить ли зубы... Затем поставили диагноз: "Бессмысленные попытки обнаружения себя бессонного во время первополезного сна". Затем уехали.
"И чо?!" - задался Клеопатр вопросами степени класса "А", просматривая бумажки. Тишина лишь потешилась безмолвием.
После он сел за компьютеры и, открывая "Слово", настучал на клавиатурах обозначенные ниже стихи:

ъхзщ, ъхзщ
олджэ юбьт
ъхзщ, ъхзщ
фыва екуц, фыва екуц.

павыф ячсми
тимсчя ждло
йцуке некуц
юбьти, юбьт.

Вот, собственно, такое гениальное стихотворение. Легко может быть заметно - в нем автор повествовал о нелегкой, в общем-то, судьбе монгольского партизана в условиях полинезийского зноя и искусственного билингвизма на фоне упадочных рыночных отношений с поправкой на бессонницу. Затем он лег и уснул - сном беспокойного треухого пустынного кролика, который наконец-то решил теорему Ферма.
В газетах после написали, что некто заяц Клеопатр запросто решает насущные теоремы века. И повалил народ гурьбой к Шахерезаду, уже известному как прорицателю-сказочнику и владельцу частного кабинета.

Армагедон Бенилюксов стоял у стены и вслушивался. Тревожные мысли искажали его помятое страхом лицо: за стеной стоял звук. Звук был тихий и нехороший. Временами кошмарный.
Прошло 8 дней - звук не становился лучше. Это навевало еще более мрачные мысли на лицо и лоб Армагедона. "Я так просто не сдамся", - решил он, - "Буду стоять на своем - ухом к стене и на полу ногами".
Спутся две недели за стеной кто-то слабо хрюкнул в стихотворной форме и невысоким штилем. Вроде бы размером неопытного хорея.
- Это точно не к добру, - в панике отметил Армагедон. Он знал, что такие стихи произносят, когда должно случиться что-то уж совсем нехорошее, либо Новый год. От этого у Бенилюксова обострился слух и слегка изменилось мировоззрение.
Наступил Новый год - президент за стенкой поздравил слушателей с праздником, а в конце добавил: "Как заверили меня официальные лица стран Бенилюкса - Новый год уже наступил. Так что Армагеддона, граждане, в скором не предвидится". Это отвлекло Бенилюксова от стены и привлекло к окну. За окном неслышно шел снег и стояла елка. На душе у Армагедона стало спокойно и хорошо. Странным было только одно: за стеной кто-то упрямо продолжал нахрюкивать оптимистичные песни, объедаться салатами и стрелять пробками из под шампанского.

Мсье Арчибальд натянул лук, выстрелил, но не попал. Лук был старый, проросший, репчатый. "Пойду, займусь полезным" - сказал мсье и пошел засеивать луковые поля. Выросло исключительно луковое горе. Горе позднее принесло беду: слезы и несносный запах, которые заполонили всю Шампань. Мсье принял это как знак и занялся виноделием шампанского толка. Толка он в этом не знал, поэтому вино делалось всегда кислым. Арчибальд принял это как данность и сделал очень кислую мину. Мина была прыгающая и тотчас ускакала в ближайшее болото. Там она, видите ли, с лягушками устраивала соревнование по прыжкам и отрыжкам в длину. "Нехорошо это" - решил мсье и сделал харакири местного характера. Себе. Потому что никого поблизости не было. Харакири не получилось - вышел Харуки Мураками с горячим хачапури. Они присели, вместе перекусили и пошли заниматься каждый своим делом. Мсье точно не знал, какое у него выйдет дело. Поэтому он смастерил велосипед, сел на него и уехал в Америку. Там, говорят, теперь сильная нужда в изобретателях.

Морозным осенним утром в двери здания вошел ловкий молодой человек. На табличке значилось «X-пресс услуги От и До».
– Зарегистрируйте смерть, пожалуйста, – обратился он к девушке за столом и в деловом костюме.
– Чью смерть? – спросила бодрая не поутру регистратурная барышня.
– Мою смерть, чью же еще?
– Смеетесь, молодой человек? Не выспались, не позавтракали, а уже шутки шутите...
– Отнюдь. Разве вы не видите всю серьезность моего похоронного костюма и купюры в сто четыре рубля на услуги?
– Хорошо. Когда умерли? Чем докажете? Кто свидетель?
– Умер я одним прекрасным вечером зимы, доказательство – вот, – удостоверил он, показывая фотографию, на которой зима и некто умирающий, – Свидетелей я не заметил.
– Да, вижу, все сходится. Но момент! Зачем же вы тогда симулируете жизнь? Обретались бы себе где-нибудь в райских кущах, наслаждались бы освобождением от забот земли грешной...
– Рай меня не интересует. Мне бы в такие места попасть – где плывет неугомонная черепаха, удерживая семерых беспечных мамонтов, на спине которых покоится устроенное для меня пространство, а туда без подписи и печати не берут. Формализм, как видите, и там случается, – показывая глазами туда, деланно скривил рот молодой человек.
– Вот вам печать, – кассирша положила что-то бесполезно-канцелярское в конверт и, профессионально прикусив зубами, запечатала его, оставив кровавый след от губной помады на бумаге.
– Спасибо, леди, – сказал молодой человек, положив конверт в подкладку своей шляпы, – Скоро сезон весенних дождей: черепаха уплывет в другие миры, а слоны потянутся к югу от небес; необходимо успеть до упадания и наступления нового цикла вселенной.
– Да, мироустройство теперь чрезвычайно шатко. Приходите к нам еще – когда найдете слонов с черепахами, и приводите их к нам. У нас очень дружелюбные дрессировщики в цирке работают. Они хоть и старые, маразмом страдающие, но все как на подбор помнят, сколько нужно бегемотов для устойчивости одной черепахи.
– Всенепременно! – сказал молодой человек, и, достав из рукава маленькую водную черепашку, посадил ее барышне на нос, – Это вам. Чтобы всегда видеть, что ваш мир всегда остается здесь, прямо перед носом. Прощайте! – и вышел в последнее утро нового дня.

– Так грустно и скучно, что плевать тянет, – сказал великолепный, как каракатица в период неизлечимой катаракты, Мольберт Пичкок, и сплюнул на кинокамеру, неслучайно попав в кинооператора.
– Так ведь... не сезон, – пытался, было, оправдаться заплеванный кинокамерщик, как на него сплюнула вся съемочная бригада и пара престарелых операторов из дома ветеранов глухослепого кино.
– Что же вы, бездарные мыльные актеришки, делаете? – кричал гениальный, как сам Альфред, Пичкок, – Хотите, чтобы я вас отправил обратно – на Порномаунт пикчерз – зарабатывать осветителями постельных и остеклителями кухонных сцен? – и сплюнул на постель, которую снимал за 2 доллара в день какой-то заплеванный оператор, – Мы тут кино снимаем, а не порногалантерей занимаемся! На сегодня все уволены.

К великому режиссеру кино подбегает невеликий журналист, назревает интервью.
– Мольберт, скажите! кажется, вы сняли картину "Летающая птичь" в 1863 году. Как это отразилось на вашем заметно подорванном здоровье и телефонном балансе?
– Картину? Хм-м.. Действительно, мой автопортрет – я так давно его не снимал. Нужно снять, смести пыль, отдать на реставрацию и снять весь этот процесс на кинокамеру.
– То есть это означает, что в роли Альбрехта будет занят сам Мольберт, снимающий свою картину со стены?
– Это будет семейная психофуга с элементами комичного саспенса и ржавым лобзиком в роли главной улики. Пока это все, что я знаю – сценарист потерял ручку для записи скриптов и находится третью неделю в поисках и запое.
– Не хотите ли вы этим сказать, что недоразвитое лицо главного негодяя появится на первых минутах фильма, но по причине сломанного лобзика оно так и не решится устроить массовую резню в молочной лавке, а все последующие два часа зритель будет наблюдать, полные трагических слез, бредовые переживания героя в пункте проката металлолома?
– Не хочу.
– Замечательная идея! А вам не кажется, что это довольно скучно, мрачно и серо? Вам не жалко своего зрителя?
– Конечно, кажется. Но я приготовил сюрприз для наблюдателя: на 119-ой минуте действа главный герой случайно царапает палец ржавым лобзиком и в дурном предчувствии и мягких тапочках удачно набредает на травмпункт "Скорая инсектологическая помощь", где ему предстоит пройти сокрушающий курс лечения от пространственной дезориентации, а заодно и дезинсекции своих тапочек с последующей вивисекцией уродливо развитых надбровных дуг. Но это, естественно, будет уже во второй части похождений Маньяка-лузера2.
– Кстати, этим вы мне напомнили художественный фильм гениального режиссера Бромдзэнштейна о вечной теме человечества: роль потенциально блудного Карлсона в жизни Малыша и латерально мыслящей домработницы Фрекен Бок.
– Интересная мысль. Но к чему бы это?
– Просто захотелось плюшек, а заодно и пообедать. Что ж, спасибо за интересное интервью, Мольберт, и за продолжение дела, начатого еще слабоумной прабабушкой Аменхотепа III – запугивание детишек на ночь с экранов домашних кинотеатров. Что вы хотели бы пожелать почитателям вашего таланта и просто по ошибке купивших абонемент в кинотеатры на ваш нелепый сериал?
– Никогда не путайте настоящий талант с селедкой или прокисшей сметаной, как никогда не покупайте и водку вон в том буфете – она вечно у них дурно пахнет рыбой.

Автор: elk-man.

[ читать дальше → ]

- Видите ли, если я отпущу вашу руку, то, вполне естественно...
- Хватит философствовать, Обрывов! Вытащите меня отсюда!
- Сударыня! Я держу вас одной рукой, а другой рукой я держусь за этот предательский кустик, и если я отпущу наше последнее растение-спасение, то мы с вами в течении 17 секунд окажемся на дне этого обрыва...или вы предполагаете, что я, отпустив вас, успею добежать до подножия горы и, как ни в чем не бывало, буду стоять и замечательно ждать вашего мягкого приземления ко мне на руки?[ продолжение → ]