Режиссер и художник – Дмитрий Черняков. Дирижер – Александр Ведерников.

Сколько уже дискуссий вокруг этого «Онегина», сколько было сказано негатива и позитива. Хотя, в сущности, какого-то большого «авангарда» в этом спектакле нет – если ждали от Дмитрия Чернякова чего-то вроде «Аиды» в новосибирском театре, то весьма ошиблись. Да и автор этих строк, признаться, шел первый раз на спектакль с ожиданием увидеть «что-нибудь этакое», но испытал приятное разочарование. Если хоть немного быть в курсе разных постановок этой оперы за пределами Москвы и Петербурга, то мировые подмостки видали куда более «авангардные» и «нестандартные» решения – к примеру, спектакль Гарри Купфера или последнюю постановку Цюрихской оперы (кстати, с Владимиром Федосеевым в качестве дирижера).

В том то и дело, что именно в Москве даже малейшее изменение «канонического» оперного Онегина будет невероятно трудным. И для публики, и для исполнителей, уже не говоря о наших музыкально-театральных бонзах. Именно в Москве состоялась премьера «Евгения Онегина» почти 130 лет назад, именно с «Онегина» началась деятельность оперной студии К. Станиславского, постановка которого и стала самой «канонической», от нее отталкивался и живой классик оперной режиссуры Борис Покровский, и режиссер Кировского театра и фильма по опере Чайковского Роман Тихомиров. И московский оперный зритель уже не может воспринимать оперу саму по себе – нет, идя в театр, он жаждет «того самого» Онегина, музыка и персонажи уже срослись неразрывно с «теми самыми» декорациями, мизансценами, костюмами. С колоннами, вальсом и полонезом, березками, мельницей и шубой Ленского… Это те же остатки «доброй старой жизни», с которыми мы не хотим расставаться, как (да простят мне столь низменную аналогию) конфеты «Красного октября» и «Советское шампанское».

Впрочем, в последнее время Москва уже видела «другого» Онегина. В «Новой Опере» в постановке С. Арцыбашева, не говоря уже об экспериментах над классическим наследием Дмитрия Бертмана. Но если вызывающе дискуссионный «Геликон» со всеми его поклонниками и хулителями давно вошел в повседневную культурную жизнь Москвы, то совершенно новый, переосмысленный спектакль в главном столичном театре – это уже слишком. Кажется, всё могли бы простить заправские меломаны, даже «снос» традиционных баратовских «Бориса Годунова» и «Пиковой дамы», но только не отказ от «старого Онегина»!

Что ж, негодование этих слушателей и зрителей вполне понятно. Как так можно издеваться над русской классикой! Все происходит на столе и вокруг стола! - даже сцена дуэли, которая похожа на пьяную драку!!! Нет ни хора крестьян, ни вальса, ни полонеза!!! Татьяна бьется в конвульсиях как истеричка! Ларина и Ольга вообще пошлы и вульгарны!...

Короче говоря, «замахнулись на святое»…

Но что есть «святое» в этой опере?

Как известно, Чайковский не хотел отдавать своего «Онегина» Императорским театрам и настоял на премьере силами студентов Консерватории. Он справедливо боялся, что обычная оперно-театральная рутина совершенно убьет главное в его произведении – стихию живого чувства. Он слишком понимал «неоперность» (если можно так выразиться) своей оперы, открыто подчеркнул ее подзаголовком «лирические сцены» и даже распорядился, чтобы клавир был издан ПРЕЖДЕ постановки – совершенно «антирекламный» в традиционном понимании ход, но настолько естественный для этого сочинения!

И что же произошло потом? Именно то, чего так не хотел автор - тонкая, интимная красота отяжелела от больших сценических пространств, пышных костюмов, ярких бальных декораций, зеркал и драпировок. Сам Чайковский вынужден был переделать сцену бала, приписав «блестящий» экосез – иначе не хватало столичного шика! И что с того, если прорвавшееся наконец чувство Онегина теперь грубо прерывается откровенно «громко-танцевальной» музыкой и стуком каблуков миманса…

Вернуть живую эмоциональность, очистить «Онегина» он наносной театральной мейерберовщины стремились и Станиславский, и Покровский. Но может ли сейчас взволновать зрителя то, что волновало его 100, 60 и 40 лет назад? А ведь сам Чайковский подчеркивал, что ему нужен сюжет, который сможет быть близок и понятен ему, тогда он сможет своей музыкой тронуть зрителя. Музыка Чайковского, разумеется, может и сегодня взволновать чуткое ухо сама по себе, но способствует ли этому «музейная» постановка? То, что было близко, понятно зрителям и исполнителям 19 и 20 веков, трогает ли того, кто сейчас идет в театр, не превращается ли в мертвое, слепое подражание «парикам, но без тех голов, на которые эти парики сидели»? (Шуман)

А на представлении «Онегина» в большом наблюдается следующее: возмущенные и чертыхающиеся пенсионеры и живо реагирующая молодежь (и даже люди средних лет). Значит, объектинвый результат – получилось то, чего хотел Чайковский. Зритель реагирует, сочувствует, сопереживает! И при всех минусах и «натяжках» этой постановки (которые, безусловно, присутствуют), главного режиссер добился. А то, что есть в ней моменты вульгарные, резкие, даже грубые– в сценических эффектах, мизансценах и поведении актеров – так ведь и время сильно изменилось с 1879 года! А театр должен быть – в этом мое убеждение – для сегодняшнего зрителя, стыдливо опускать глаза, будто не замечаешь окружающей жизни – это стыдливость ложная. Кто тоскует «по старине» - пусть смотрит фильмы и записи старых спектаклей, а сегодняшний режиссер не должен забывать о том, что Татьяна очень скоро перестала слушать няню…

Другое дело – как сделать оперу, написанную в определенное время при определенных условиях современной для публики сегодня, при этом не «модернизируя» ее искусственно?

(Продолжение следует...)