В степи^*^


Н. Д. Телешову


Вчера в степи я слышал отдаленный
Крик журавлей. И дико и легко
Он прозвенел над тихими полями…
Путь добрый! Им не жаль нас покидать:
И новая цветущая природа,
И новая весна их ожидает
За синими, за теплыми морями,
А к нам идет угрюмая зима:
Засохла степь, лес глохнет и желтеет,
Осенний ветер, тучи нагоняя,
Открыл в кустах звериные лазы,
Листвой засыпал долы и овраги,
И по ночам в их черной темноте,
Под шум деревьев, свечками мерцают,
Таинственно блуждая, волчьи очи…
Да, край родной не радует теперь!
И все-таки, кочующие птицы,
Не пробуждает зависти во мне
Ваш звонкий крик, и гордый и свободный.
Здесь грустно. Ждем мы сумрачной поры,
Когда в степи седой туман ночует,
Когда во мгле рассвет едва белеет
И лишь бугры чернеют сквозь туман.
Но я люблю, кочующие птицы,
Родные степи. Бедные селенья —
Моя отчизна; я вернулся к ней,
Усталый от скитаний одиноких,
И понял красоту в ее печали
И счастие — в печальной красоте.

Бывают дни: повеет теплым ветром,
Проглянет солнце, ярко озаряя
И лес, и степь, и старую усадьбу,
Пригреет листья влажные в лесу,
Глядишь — и все опять повеселело.
Как хорошо, кочующие птицы,
Тогда у нас! Как весело и грустно
В пустом лесу меж черными ветвями,
Меж золотыми листьями берез
Синеет наше ласковое небо!
Я в эти дни люблю бродить, вдыхая
Осинников поблекших аромат
И слушая дроздов пролетных крики;
Люблю уйти один на дальний хутор,
Смотреть, как озимь мягко зеленеет,
Как бархатом блестят на солнце пашни
А вдалеке, на жнивьях золотых,
Стоит туман, прозрачный и лазурный.

Моя весна тогда зовет меня, —
Мечты любви и юности далекой,
Когда я вас, кочующие птицы,
С такою грустью к югу провожал!
Мне вспоминается былое счастье, Былые дни…
Но мне не жаль былого:
Я не грущу, как прежде, о былом, —
Оно живет в моем безмолвном сердце,
А мир везде исполнен красоты.
Мне в нем теперь все дорого и близко:
И блеск весны за синими морями,
И северные скудные поля,
И даже то, что уж совсем не может
Вас утешать, кочующие птицы, —
Покорность грустной участи своей!

1889

Как тонкое весеннее кружево
Нежной листвы на фоне высокого синего неба,
ЗалИтого радужным солнечным светом
Эта любовь…

Не блики отражаются в лужицах -
Счастье – забывшись – звонко – в фонтанах, капели и в рЕках
Смеётся – тот смех серебристо-напевный –
Это любовь…

От ветра заигравшего жмурятся
Древние львы, несущие стражу у серых подъездов –
Как сфинксы, - но мудрости сфинксов бессменных –
Сильней любовь…


Ананда Бек

Пришедшее ночью навеянное:
сегодня сад трепало дольше
чем длиться бы любви с тобою
чем обыкновенно
об эту пору (о сломанной груше в саду о к лицу по обоям
метнувшемся блице грозы) ты видишь
я совершенно спокоен
и могу сравнивать: дольше чем я б ослепленный с движением воздуха
сверял расстояния в комнатах чем сердцу успеть в резонанс со стекольным заводом напротив всю ночь соревнуясь в расплавленных звонах
невидимой смены (светает кончается ливень) чем сердцу
отпущенной вычерпать форы в напрягшихся коммуникациях города
мне ведомы скорости всяких агоний и всех вивисекций
длительность – дольше о дольше любимая вне категорий
время и здесь не о буре влетевшей но об опасениях времени
коему должно вернуться застав (будет осень все та же от плит
за причалами зыбкость пространств эстуария та же беззвучность на рейдах огней
их за створы смещаемых контуров к морю с наставшим отливом)

она не ведьма – ветер: ознобом
отстреливая волосок (как близко, как безотносительно
к таким вот мелочам (я настаиваю): что лучше – нарезное
или с гладким стволом они забыли спросить но там ещё было ситечко
золотой предмет для просеивания высоты – этих запахов кухни кофе
воздуха от заката, скользящего кромкой брандмауэра
и разбивающегося о витражи где-то уже в эмпорах сиречь на хорах
оканчивающего полет но все это были модели от маленьких
как модель самолета (в камин, комплектами, поэскадрильно) –
как таблички с названием города я настаиваю как реки которые
минуешь, не замечая – в тех местах где ты не сможешь меня услышать
да, ну и что, я не смогу тебя услышать, у нас сумерки, конторские
расходятся по домам не то в нашей конторе вот что:
в углу, где эфиру легче всего проникать (при засыпании:
любимый, любимая музыкой, теплые сосны) возле
надорванной по шву обивки – напряженье воды всех трех этажей я
настаиваю
ритм насосов изматывающая кода шлягера учиться не отмечать времени:
прошлое не имеет слуха и ты не сможешь меня услышать
зато я буду слышать, как падает твой черепаховый гребень
мы так и назовем это место: здесь прошелся загадки черепаховый гребень
или гряда безмолвных прощаний где ты не сможешь меня услышать
потому что всё сбылось именно здесь или в другом месте; немного
левее, где некто, свернувшийся калачиком, просовывал под обивку свой
таинственный ноготь,
и ты навещала его, отлив с ближайших к тебе могилок немного водки или
другого спиртного,
и вы оба смеялись над твоими словами что вот, мол, умру – тогда можно хоть голой
кидаться в окно
* * *

все избываемо почти все моя смерть и даже твоя
.этот тяжкий ворох
смертей отпущенных любому из нас в их двоящейся
логике в имеющем ли быть смысле чья сводит
с ума но случается и пространствам (вышеизложенное не более чем
попытка
прелюдии к настигающему как любой метод утоления страсти
к воображению пространств как то: на всем протяжении лестницы ль
пюпитрам
стучать о перила кататься ль в снегу друг по друге и прочие странности
такого же ряда подобные тщетным попыткам в превентивной утрате
переставляя слова и связки и что мне о них известно
докричаться до ваты в ушах у пространства) случается и пространствам
сокращаться сжиматься в некую точку стремиться к формату Завета
к фолианту, где есть только то что есть: кожа и кожа
в ее ослепительном смысле в стремлении к золоту по кратчайшей
в касании что больше соития; да сколько-то слов, тоже
написанных лишь для того чтоб суметь докричаться

там там там я серьезно
в подражание бабочкам и виолончелям – нимало не
краткой жизни, где повторения не успевают даже начаться
едва как намокшие крылья бражника приподнимая
крылья над [нрзб] там там там – означает:
в слегка несовпадающих пространствах, где над одним потоком
рыдая, мы не видим друг друга там там там что-то не совпадает:
ты давала
мне время для смерти, себе для вдовства, но всё бездарно на потом
оставлялось на когда-то там там там в каком-то из скорых, раздевая
на ночь оставшееся от себя после касаний одежд твоих, ридикюля
с копилкой
и предметов туалета; после двух-трех местечек в приморье, их шпал,
пансионатов, кофеен и всех почти городских маршрутов – раздевая и т.д.,
или
как-нибудь по другому в темноте ощупывая впадинки,
ямки: подвздошная, подключичные; сгибы – локтевой и т.п. когда ударит
там там там когда-то там надевались шпоры: Франц Кафка
тормозил спешащего по вечернюю душу Франка (лошадь) не далее
как вчера там там там когда-то там иначе лучше точнее не скажешь –
подражая музыке, сверяясь с краткими записями чьих-то боевых
действий,
обнаруживая поразительную сметливость.. если бы не седативный
эффект повторениий. Между горлом и временем нет между губами
и детством
был мех или воздух всё равно – две парные кольцевые рифмы
для дефективных

…и шрифт когда бы точный (как рыба, да) шрифт:
оптимальный, соответствующий определяющий соотнесенный с
(я консультировался я знаю я подползал) о! с вертикалью кож так некие пейзажи
бывают вертикальными как чаши изнутри;
с тем еще, господа, что называют «стоять на пальцах» с висками и проч. к оным
приложимым с биением ее пульсацией нет
с биением неких стай и вышних клиньев
отдельных представителей небес (кто первооткрыватель птиц?) под кожей неба ж (наконец!) уходящих исчезающих тающих пернатых тлеющих темных бескровных.
такой или подобный шрифт (вот с этой кожей неба и жилкой бьющейся куда) способен
лишь в малой мере изобразить похожее на: инъекции Господь инъекции
а далее
непонятней неразборчивее прекрасне точнее непревзойденнее
очаровательно– двусмысленнее но чаще
все ж Господь всю (?) ночь (?) шептал с соседней койки бормотал Хабаровск брат
Большой Шаман (грозил) с соседней некто в треххвостой шапке (два хвоста
из коих никому и никогда не принадлежали в последней был опознан хвост
сбежавшего из цирка опоссума
в двух дюймах от меня (здесь расстоянья тоже доложу что здесь лежать могли б… да кто угодно)
инъекции инъекции Господь инъекции Господь как чашки
крошил ломал как чашки как фарфор гортань и рот крошил рвясь сквозь чужой язык как зверь
в язык как зверь сквозь до-язык как зверь до сквозь-язык как человек, намеревающийся
предстать перед своим Японским Господом будучи жестоко
прикрученным к койке и
невероятно обоссанным
а жил так долго не раздеваясь ( по ночам особенно долго) оттого что кушал гуталин
…несколько дней тревожит неясная близость слов «цейс» и «лоботомия»,
блин.

И в дождь, в болезнь, в беззвучности и в вымок-
шей, как плакать, перелистывая, пере-
шептывая старость - жизни, где от первых
ливней до последнего, на выбор -
ожидание, и всех метафор
скученность, и невозможность вариантов
в дождь, в болезнь и в церемониально-
сти и скудности событий и деталей;
связь и невозможность спазм и спален,
сквозняков и спазм, и по диагонали
ливнем рваных листьев, ливнем начисто
веток обрываемых, как пальцев;
ливня и дождем простертых кладбищ
дивной нежности пред их соитием -
невозможность тем уже, что ими
полнилось, что - повторяемость, от края
и до края, от ограды и до липких,
вяжущих, и тех, как приступ малярии,
в тяжесть и прозрачность глицерина
вписанных, как в невозможность - ливней;
тем - и это главное - что пере-
плет от переплета окон в вязкой глине
облаков; шпалеру от шпалеры
отделяют красные павлины

Владимир Маяковский

Земля!
Дай исцелую твою лысеющую голову
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот.
Дымом волос над пожарами глаз из олова
дай обовью я впалые груди болот.
Ты! Нас — двое,
ораненных, загнанных ланями,
вздыбилось ржанье оседланных смертью коней.
Дым из-за дома догонит нас длинными дланями,
мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней.
Сестра моя!
В богадельнях идущих веков,
может быть, мать мне сыщется;
бросил я ей окровавленный песнями рог.
Квакая, скачет по полю
канава, зеленая сыщица,
нас заневолить
веревками грязных дорог.

1913

как елку наряжать как путать в кружевах
как страсть запутывать в предмете обожанья
иззябнувши когда все не дождаться чаю
все не согреться и - как с поезда - с камней
как страсть - сходя и путаясь у шей воротников
у кружевных страсть молит примечанья:
какой замерзши выйти на перрон
сопутствуя в любви какому содержанью
так: вечеру ль с окном оцепеневшим в
узорах ли звонку ль
кому переживая о страсти путанной как путать в кружевах
как елку наряжать тоску переливая
из кадыка в кадык как орден или вздох
рубиновый с мечами и бантами
и лентами - тотчас за поездом меж птиц
или пустыней или птиц и путаясь в деталях
(не главное) а все ж какою резедой
надушен ваш платок и что метель на стыках
звенит так жалобно и чем на этот раз
оправданы кошмар и с блестками оврагов
простор где за семь дней у вязкости пространства
ни станции и долго ли тоске
быть в неизвестности: о чем любовь и с кем
в беспамятстве: что и она старалась
о страсти путанной когда на волоске
от поезда когда как проза снилась - выгорая

дом выстужен, но все не разойтись
гостям моим.
спросить огня и перьев
у тонких рощ похолодевших птиц -
я Рим поджег.
а город так неспешен…
он - куст сирени: пенится у рта,
и тьма бежит, как ласковый истерик
в свои шероховатые постели -
на площади,
где мах вороний так
пронзителен,
где все пернатый снег
на лисьи шубы валится снопами,
и мир горит за кладбищем Моне,
то озером, то сном, то листопадом,
и смерть светла.
успеем же и мы
к аукциону века-скупидома:
здесь розовые потроха зимы,
и розовые лампы с Купидоном,
поэтам - страсть! как расточителен
сей голый мальчик, сей пожар в часовне -
все лучшее!
как по странице соли -
все лучшее из чащи красных чисел.
небесный мой
алеющий верхом,
неразличим в аллеях от Матфея -
столь тонок век!
так светляку в траве
не объяснишь: убийство что такое,
так поздних стай над станциями лет
свивается, бессмысленный, на горле
у пригородных первых куполов…
я Рим поджег,
а так неспешен город.

Я ходил меж кострами Геенны Огненной, наслаждаясь ощущением царящей там атмосферы духовной свободы, принимаемой Ангелами за мучительные страдания и безумие, и собирал бытующие в Аду пословицы, полагая, что, подобно тому как особенности национального характера лучше всего раскрываются в народных поговорках, точно так же наглядное представление о Преисподней можно получить из Пословиц Ада — и намного более полное, чем из подробных описаний устройства Подземного царства или же рассказа о том, какие там носят одеяния.
Вернувшись домой, на землю, я, до предела напрягши все свои пять чувств, стал всматриваться в то место, где плоские края обрывистой кручи хмуро высятся над нашим миром, и смог разглядеть очертания могущественного дьявола, окутанного черным облаком, нависшим над краем скалы, и дьявол тот испепеляющим пламенем выжигал слова, обращенные к людям и ныне прочтенные и уясненные ими. Вот эти слова:

так скажет ребенок «халва» – так сладко, так сладко!
так вязнут в зубах, так липнут
две строчки – такие вот, с ними бы
споткнуться на дымной аллее:

вкус спирта у сердца,
вкус спирта.

и повторится ли таяние
прерывистых, словно фламенко,
двух пальцев у воротничка?
и прочеркнет ли ласточка?

и в десны лизнет ли любовь – так сладко,
так сладко

осеннее солнце прощально
греет стену дома напротив:
оранжево-призрачный экран
кирпичной кладки с сеточкой
трещин-морщин
растекающегося
времени.[ Читать далее... → ]

Не вижу птиц

Автор текста: Алексей Хвостенко
Автор музыки: Алексей Хвостенко

Не вижу птиц я в ветвях больших деревьев,
Не слышу птиц я в ветвях больших деревьев,
И твари пернатые высоко
Летят туда, где прежде не были,
Летят они на юг.

Не слышен щебет листвы в ветвях деревьев,
Не слышно щебета птиц в ветвях деревьев,
Лишь в водах недвижимых лунный блеск
Струится ввысь снегами белыми
И падает вдали.

В холодном небе стволы дерев пылают,
Осенний ветер огонь листвы срывает,
И листья угасшие улетят,
Как стая птиц, пути не ведая,
Неведомо куда.

Ты слышишь голос с небес исходит дальний.
Ты видишь ангел летит с небес печальный.
И облаком солнечным обоймет,
И унесет в страну далекую
Тебя, любовь мою.

Тебя, любовь мою.
Тебя, любовь мою.

* * *

страхи темной реки, и туманов, и ланд,
о помедлите у золотых изголовий!
жизни не было… льется и тянет коллодий
музыки у керосиновых ламп.

о утешьтесь молочными стеклами ламп
от дождя, облепившего дом и качели,
жизни не было… но не поспеть отреченью
от дождя и от скрипа веревок качельных,
и души, и ее зачарованных ланд…

нам у музыки - смерти б учиться, а мы - все качелям,
мы - душе, и ложбинке в ее золотую никчемность,
этой связи окна и дрозда в воспалении гланд,
где за тысячу верст по зрачку его и придыханью
жизнь лилась, как в затылки царей - золотым опахалом,
как из шума лесов - в мотыльки керосиновых ламп.

жизни не было - это мясник все никак не закончит картинок в альбом,
только - мясо, душа, свежекрашенной яхте в кильватер,
как на палубу строчки, бросает горстями любовь,
только ланды мерещатся в вантах, и так оживают.

...лепим из плоти трепета стонов
слепую свою любовь
ладонями путаясь в локонах
вольных и влажных волос
вязко блуждая взглядами во блуде
впитывая губками своих тел
потную глупость
лепленную веками
далёким и близким прошлым
слушаем пошлость шёпота губ наших
и прочие далеко не робкие праздные упругости
из низких мыслей
и высоких помыслов
из радостей и печалей
вдохновенно творим
подобных себе потомков
твари творящие...

«Ты эту бабочку приметил в прошлой жизни…» –
так мне детектор лжи в теченье лета
твердил на ухо – мне! в режиме ада! – но
будто сам Господь на ухо наступил: клянусь,
я ничего не слышал! Не слышал, и не видел, и не знал, что рай…

… нет – бабочка!

… но — улетела.

I

«- Елочка, елочка,
что у тебя на щеках?»
«- Не выговоришь:
амальгама, -
что в руки бабочку взять,
разбить серебряный шар
или плакать в локоть…»



- А что внутри,
в красном, как сердца кусок: -
неужели ствол?
- Там дом бумажного принца.
Три лакея, пюпитр и камин.
В камине слезки горят
жарко-жарко.

II

Ни зимы, ни метели, ни крупных хлопьев.
Много нищих, но их порадовать нечем:
не отдашь последнего – не прогонишь.
Под двойным прищуром богемских стекол
кабинетных полок чужой квартиры
так и хочется в изморозь юркнуть птичкой,
меж сосулек лететь и замертво – там,
о,
где на город наставлен глушитель снега,
где зима-метель и черные диски,
где мой взгляд, твой голос и память деда,
бьется в стельку пьяное опахало
и всю ночь кораблики тонут -
падать,
рассыпать монпансье по ковру в гостиной,
собирать кубышки с пристывшим ворсом
и бежать к окну
одаривать нищих.

III

сухо и холодно: ни мандаринной корки,
ни змейки очереди. холодно и пустынно
пара карих глаз (непутевый Генрих,
что, и здесь встречаются самарянки?)
что, любовь имеет место под этим ветром?
кто ж тут дышит в ухо, целует ноги,
гладит волосы (отвечай, несчастный!),
для кого дворы застилают марлей,
водосточные трубы рисуют сажей -
знаешь? знаю ли? мы никому не скажем…

IV

и это в прошлом больше не встать в парадном
не ждать порцайки слипшихся поцелуев
не прыгать голубем между чужих окурков
все это в прошлом в лучшей будущей жизни
не встать в парадном даже не выпить водки
отпетыми на рождество колыханьем капель
тащиться к церкви горланить «Чау, Мария»
а после долго трястись в ледяном трамвае
идем обедать нам больше не встать в парадном

V

вновь просыпается город
снег
как ворох ресниц
прикрывает витрины
сплетаются и расплетаются руки
что рынки базары
пусты
и наглеют извозчики
за восемь рублей предлагать вороных до больницы
на это плевать
как мохнатые бражники
и мышки в кармане пальто
я пропал на углу
среди звона сосулек
начинается
вечер

VI

так и быть уйду как прикажешь понять так быть
пропуск в царство мертвых выписка из РиРаРо
я во сне припадал щекою к твоим стопам
но никогда не чувствовал как от сердца вниз
ты холодна как мрамор но колотый лед
жалит как крапива и жжет больнее свечи
может быть – - – - я к тебе прикоснусь
проведу рукой от светлого к темному рту
ты задрожишь белая желтая алая
- – - – - – - – молчание рыб

VII

Здравствуй, утро любви и день тишины.
Возгласы серых птиц и сеть на карнизе.
Дождь, который красит асфальт в коричневый цвет.

Да разве расскажешь все…

Брат, шей рубаху, брат,
лей себе, брат, свечу -
не говори ничего
той,
чьи волосы – сырая листва,
а руки из снега.

Завтра в доме праздник, мы будем петь:
чижики в штатском пингвинам и альбатросам -
старые песни -


Если выживешь, можешь иметь всегда
лодку в море, крепкого парня на веслах,
тушки солнечных зайцев,
сачок для птиц,
а также разовый пропуск в теплые страны.

VIII

я в Латвии брошен забыт и разъят по частям
под утренний крик петуха не встаю на работу
и надо еще объяснять сумасшедшим гостям
поверишь ли Лотта?

я что-то напутал не Леттланд а Руслянд и там
сквозь шелест листвы вспоминается прозвище чье-то
которое долго и нудно за мною идет по пятам
поверишь ли Лотта?

о как тяжела и томительна осень майн готт
я псих а не стоик как тайный советник фон Гете
но более всех нас страшит наступающий год
и мысли о Лотте

до правды ли здесь если старые письма несет
в утиль как в очко о талоне насущном забота
и рук наложенье на щеки уже не спасет
поверишь ли Лотта?

мой сладкий мой небесный папа я чем-то виноват
как родилась во мне
печаль отпрыгнувшей гиены глухих составов дрожь на
снегопад бессонницей бредовым ли биеньем
в саду саксона, лизанного всласть
мне в рот глядеть больничной ночи власть
вороньей ветки тяжелее к родам
заглядывать как в роль как в чашку с бромом
в заботе о прикручиваньи ламп
и боже мой и перепутав роли:
колониальным спившимся зверком при нежности
безногого сержанта?
как у перин застыть и как прижаться
и как - дрожать?
мой сладкий мой небесный что же с ней
с игрой тоски зачтен ли будет нолик от черных губ
затем ли выпал снег,
что ночь в карнизе оставляет ногти,
и не добресть к огню из этой ночи
и скоро смерть.