Вход
Обсуждения
Сортировать: по обновлениям | по дате | по рейтингу Отображать записи: Полный текст | Заголовки

Она


Она надевала платье, чтоб спрятать осколки сердца
и в сногсшибательных туфлях плясала смешливое скерцо.
И в танце несла надменно свою тяжелую душу,
прикрыв очевидным соблазном из шелковой пены рюши.

Бессонницу (в старой сумке) откладывала на "после" -
туда, где встретятся рельсы с перроном, и встанут подле,
и станет коллоидным время, и все параллели сольются
в ту страсть, что выходит за рамки, придуманных кем-то презумпций.

Заказывала свободу на бонус "сейчас и в вечность".
Фальшивым дыханьем целила израненную сердечность.
В Винде открывала окна, как в солнечной несистеме,
напялив на тело тучи от тысячной эритемы.

В кровать попадала с тенью, и постоянно "валетом".
Фантазии рисовала известным лишь ей трафаретом.
Своей "нелюбви" портреты вставляла в ажурные рамки.
И даже шагая с белых - не попадала в дамки...



Вона...

Вона одягала сукню, щоб прикрити розбите серце,
На дуже високих обцасах танцювала на табакерці.
Вона гордовито несла у танці важенну душу,
Яку прикривали із шовку звабно кокетливі рюші.
Безсоння в туребку від бабці пакувала, щоб трапились потім,
Де рейки зійдуться і станції, якщо не запізниться потяг.
Як стане колоїдним простір, то всі паралелі зіллються
У пристрасть, яка виходить за межі всіляких презумпцій.
Вона замовляла роумінг із акцією на вічність,
Гоїла диханням штучним свою покалічену дійсніть.
ВіндУ прочиняла, як вікна у сонячну несистему,
Напнявши на тіло хмари від частої еритеми.
У ліжко втрапляла із тінню, завше чомусь "валетом",
Творила малюнки фантазій за відомим лиш ій трафаретом.
Своїх некохань натюрморти вкладала у липові рамки,
Коли ж починала білими, - не втрапляла ніколи у дамки.

Лана Сянська

Метки: Марина Кузнецова, переводы

Я - последняя пуля...

Я последняя пуля в его магазине...
Я мала. Я глупа, так испуганна.
Он не молит уже ни Отца, ни Сына,
шепчет небу беззвучно:
" Нет, не погибну..."
Я? Не плачу...
это всегда бессмысленно

Я мечтала застежкою стать на платье,
или лучше - блестящей пуговкой,
очевидицей стать поцелуев памятных,
ждать, когда он проникнется мыслью,
что любовь как прекрасная музыка...

Я хотела бы быть перезвоном, звоночком,
в погремушке ли бусинкой,
чтобы утром будить его сыночка
собирая сны и сказки совочком,
оплетая счастье его паутинками.

Я последняя пуля...
мой путь в патронник,
дальше пекло ствола...

...а вокруг зима.

Я погибну сегодня - мечтам не сбыться...
Но надежду оставлю...
ему

Знать бы только, что сберегла...

что не зря...
я...
сгинула




..я остання куля...

Я остання куля в його магазині,
Я маленька, дурна та налякана.
Він не молиться нині ні Батьку, ні Сину,
Лиш до неба шепоче:
«Ні, не загину…»
Я не плачу…
Нема сенсу плакати.

Я воліла б застібкою бути на сукні,
А ще краще – блискучим ґудзиком,
Бути свідком цілунків його незабутніх
Та чекати коли він дістанеться суті,
Що кохання чарівна музика.

Я хотіла би бути малим дзвіночком
Чи у брязкальці намистинкою,
Щоби зранку будити його синочка
Та збирати сни і казки до візочка,
Щастя в’яжучи павутинками.

Я маленька куля …
Мій шлях у набійник,
Звідти в пекло ствола…
А надворі зима…
Я загину сьогодні, не здійсняться мрії
Та залишу йому хоч маленьку надію…
Тільки б знати, що згинула…
Недарма...
(С) Ника Неви

Метки: Марина Кузнецова, переводы

сорок на шестьдесят

Дождался. Она шла, решительно чеканя шаг, словно солдат на плацу. Губы сжаты в линию, как и взгляд: в тонкую белую линию от ее застывших глаз до моих. Она резко остановилась, почти коснувшись меня.

- Здравствуй! Я не простилась с тобой до сих пор… Прости. Глупо было бы срываться на глазах у мужа к тебе. Глупо. Он бы не понял и никогда не простил. Я не могла позволить тебе снова…

Она замолчала. Ее пальцы, будто сами по себе, раз за разом щелкали застежкой сумки, открывая и закрывая замок. Щелчок. Еще щелчок. Еще… еще. Она перестала смотреть мне в лицо и опустила взгляд на живущие собственной жизнью руки. Я вздохнул и коснулся ее волос рукой. Поседела. Красится, прячет ото всех, но я-то вижу каждый отданной боли волос. Она вздрогнула и отшатнулась.

- У тебя тут можно присесть? Наверное, нам нужно поговорить? Да?

Я пожал плечами и отступил на шаг. Она последний раз щелкнула замком сумки, заглянула в нее и положила на камень.

- Я бросила курить. Сын настоял, - словно оправдываясь, сказала она и присела. Ее пальцы тут же ухватились за побег лебеды и выдернули его, - наверное, я не должна тут хозяйничать. Не мое это теперь дело. Да?

Я промолчал и, прислонившись к ее спине, тоже сел.

- Глупо, да? Столько лет прошло. Я была уверено, что уже всё. Отболело. «И шквалом серых дней снесло любовь»… Ты зачем меня позвал?- она усмехнулась, - ты помнишь, как всё начиналось?

Помню. Всё помню. Тебя смеющуюся. Тебя танцующую. Тебя целующую. Помню. Преданную. С дрожащими губами, продолжающими улыбаться. С замершим взглядом глаз, так и не давших упасть слезе. Поплачь. Теперь можно… уже можно поверить, что я никогда не увижу твоих слез.

Она словно услышала и, запрокинув голову, глядя прямо в небо, заплакала.

- Как ты мог? И тогда, и сейчас! Как? Свобода?… От кого? От чего? Где она эта СВОБОДА? Здесь? – она ткнула пальцем в камень с моим лицом.., - Сорок на шестьдесят размеры твоей свободы. Свободы, которую даже нельзя оградить. Свободы, за которую заплачено моей верой в то, что ты любишь меня…

Я обнял ее в последний раз. Наклонился к уху и крикнул в наивной надежде быть услышанным…
Люблю. И тогда и сейчас. Навсегда.

Метки: Марина Кузнецова, Миниатюры

Экс к картинке






О, боже! Ну ты и шутник! Который раз гонять по кругу:
рождаться, верить и любить... терять, прощаться, хоронить.
Быть преданной! Не раз - а над-цать! И снова не поймать ту нить,
которой сшита эта шутка... Молю, скажи теперь, как другу,
меня гоняешь или скуку?

Метки: Марина Кузнецова, катрены

Падают яблоки

Звездами стылыми падают яблоки, катятся по траве...
Осень блуждает по саду растрёпанной - ветер кружит в голове.
Листья к ногам ее жмутся испугано, шепчут:" Прощай и прости..."
Предана летом, растеряна... улица плачет в немой пустоте.
Слезы горьки, как любая иллюзия, в серое красят дожди.

Яблоки падают... прямо в ладони мне...крохи ища теплоты...


Зорями хворими падають яблука,
котяться по траві.

Осінь розхристана поміж дерев блука –
вітер у голові.
Листя до ніг перелякано тулиться,
шепче: «Прощай…Прости…»
Зраджена літом, розгублена, вулиця
плаче від самоти.
Сльози – гіркі, як надії нездійснені –
сірим стають дощем.

Яблука зорями прямо до рук мені
падають, теплі ще…
© Я ЕСТЬ

Метки: Марина Кузнецова, переводы

Улыбка Джокера



Странно, что воображение всё ещё рисует призрачные замки. В них звучит клавесин, и свечи
оплывают, на тщательно начищенный еще утром канделябр, плодя миражи. Воздух дрожит,
теряя последние лоскутки тумана, и вот уже иллюзорный мир оживает голосами. Смеется шут,
протягивая мне серебряный кубок. Оглядываюсь. Беспокоюсь. «Мне ли? Моя ли это сказка?»
Крепкая рука пожимает мои пальцы. «Твоя. Здесь все твоё». Киваю, соглашаясь, подхватываю с
блюда яблоко и бегу, оставляя за спиной тепло рук и смех шута. Я спешу успеть рассмотреть
этот мир – «Мир, где я счастлива».

Мои босые ноги скользят по холоду мрамора, а взгляд по бархату штор, ликам предков. Я бегу.
Мимо. К распахнутым в счастье дверям, за которыми вечное лето, в котором вечно молодая
женщина бежит черед луг навстречу алым парусам надежды…

Взгляд опрокидывается в глазах зеркального отражения, и тонкая трещина рассекает зеркало
надвое, ссоря и навеки разделяя «Все ещё будет» и «Забудь! Это уже не для тебя»… Хохочет
шут и лицо его сминается, превращая улыбку в оскал клоуна-Джокера. Серебряный кубок
падает и рассыпается осколками стекла.

- Ну, что же ты? На выпей! – рука моего Грея протягивает мне другой стакан. Слезы капают в
воду смешанную с корвалолом - фрегат покидает гавань и дверь в лето закрывается, оставляя
меня в ноябре. В висках еще бьется « Мне больше не стоять у этих мачт на корабле, презревшем
порт смиренья», а на лице уже расцветает дежурная улыбка.
- Спасибо! Так что: чем будет вечерять? Плов? Или курицу просто запечь?
- Плов, - и муж достает казан.

… и чуть уловимо звенят бубенцы на шутовском колпаке, мешая смириться: «улыбки чужие всех
джокеров суть – никто же не знает, как горек наш путь».

Метки: Миниатюры, Марина Кузнецова

Неужели посмеем мы?

Кофе так пахнет, ... мечтами ванильными
и пока не нарушен порядок вещей.
Бьется в висках - неужели посмеем мы
свет отыскать... в тьме не наших ночей?
Тишь и жара... сладко до одури
приторность в каждом движении век.
Нежность коснулась нас жарко, но коротко -
словно в степи пролетел суховей.
Души бесплодные (в себя же не сеем мы)
в жажде глотают чужие стихи..
Бьется в висках - неужто посмеем мы
сбежать навсегда. За грань. Под дожди.




Чи ж ми посміємо?

Кавою пахне... й ванільними мріями,
Ще не порушено звичний уклад речей,
У скронях пульсує: чи ж ми посміємо
Світло здобути посеред чужих ночей?
Спека і тиша... й нестерпно солодко,
Приторність в кожному з порухів вій...
Ніжність торкнулась нас палко та коротко,
Як без дощу до землі буревій...
Душі спустошені (в себе ж не сіємо)
Спрагу вгамовують поміж чужих віршів...
У скронях пульсує: чи ж ми посміємо
Наза́вжди втекти в край цілющих дощів...

© Лия Лембергская

Метки: Марина Кузнецова, переводы

***

Начать с начала? Разбежаться и ... упасть.
Теперь не важно в небо или в бездну.
Лететь и никого не звать :
я точно знаю - помощь не уместна.

Начать с нуля. Взять в руки мел
и,тщательно чертя преграду,
круг рисовать... так чтоб не сметь
грань пересечь прося пощады...

И меряя босой ногой
границу одиночества и мира,
с самой собой вести неспешный спор
о бесполезности победы Пирра.....

Метки: Балаганчик, Марина Кузнецова

Из Василя Стуса

Не любить тебя - невозможно.
Обладать тобой – боль. И жаль,
что миг близости (пусть ничтожный) –
нам уже обещает печаль.

Вместе быть... и в плену влеченья
губы слить и сердца свои,
но волне не найти спасенья...
Плачут ночью лишь соловьи.

Ты в минуту чувственной бури
не отдайся мне, удержись,
видишь вечера крылья буры
и над нами они сошлись.

Пусть нам скажут: «Любить ведь можно
только раз», -вот того и жаль,
что и радости миг ничтожный
нам уже обещает печаль.

Не скрывайся за влажным взором -
ведь размытые берега
поглощающих трансмагорий
будут дороги нам всегда.

Нет! Найди и в чувственных бурях
не пройденную нами грань,
чтоб не помнить о днях угрюмых,
когда платим разлуке дань.

Не любить тебя – невозможно,
но любить тебя – боль. И жаль,
что минута в любви – ничтожна,
а наградою нам – печаль.






Не любити тебе - не можна

Не любити тебе - не можна.
Володіти тобою – жаль,
І хвилина діяння кожна
Випромінює нам печаль

Бути разом... в однім цілунку.
Злить уста і серця свої
Тільки хвилі нема порятунку...
Плачуть вночі лишень солов'ї...

Ти в хвилину чуттєвої бурі
Не віддайся мені, дивись,
Бачиш вечора крила похмурі?
То над нами вони зійшлись.

Хай нам кажуть: любити можна
Тільки раз. Того разу й жаль,
І щаслива хвилина кожна
Випромінює нам печаль.

Не ховайся в зволоженім зорі,
Бо розгойдані береги
Поглинаючих трансмагорій
Будуть завжди нам дорогі.

Ні! Знайди і в чуттєвих бурях
Не перейдену нами грань,
Щоб не відати днів похмурих,
Щоб не знати про гнів прощань.

Не любити тебе - не можна,
то й любитись з тобою - жаль,
бо хвилина кохання кожна
випромінює нам печаль.

© Василь Стус

Метки: Марина Кузнецова, переводы

Саркофаг

Достраиваю я новейший саркофаг
из собственной апатии к вселенной
и буду неприступно-неизменной
среди людей, цветов, зверей и птах.

Достраиваю я новейший саркофаг,
ранимую запрячу в нем я душу.
Что пропустила – выучу и сдюжу,
и «как у всех» мне станет просто в смак.

Достраиваю я новейший саркофаг –
от боли бастион, любви гробницу.
Эмоций смерть, ты согласись - крупица
на фоне обретаемых наград.

...достраиваю я новейший саркофаг,
не успеваю, сроки все срываю.
Ведь так слаба, еще люблю тебя я -
ты помоги последний сделать шаг...


Я добудовую новенький саркофаг
З бетону нечутливості до світу,
Крізь товщу стін не зможе долетіти
Ні переможців крик, ні плач невдах.

Я добудовую новенький саркофаг,
Вразливу заховаю в ньому душу:
Що пропустила — швидко надолужу,
До “як у всіх” знайду короткий шлях.

Я добудовую новенький саркофаг —
Від болю бастіон, чуттів гробницю.
Емоцій смерть, погодься, то дрібниця
На фоні безперечних переваг.

Я добудовую новенький саркофаг
Затягуючи терміни без краю,
Бо ще слабка, бо ще тебе кохаю.
Допоможи — "забий останній цвях".

©Алена Гетманец

Метки: Марина Кузнецова, переводы

Жду

Я жду, ты слышишь? Дни слезоточат,
тоскуют сны за синим заоконьем,
тревожит тень оплывшая свеча,
укрывшись под дрожащею ладонью...

Ноябрь с дождем за окнами блажат,
упрямо не давая сохнуть лужам ,
так было и две осени назад:
дожди, дожди – студены и бездушны...

Им все равно, что тает свет свечи,
что ночь без снов, что я тобой болею...
Но если есть хоть искорка в ночи –
я жду тебя. Иначе – не умею.






Чекаю

Чекаю, чуєш?
Мірно плине час.
Сумують сни на синім підвіконні.
Бентежить тіні сплакана свіча,
Ховаючись в тремкі мої долоні.

А за вікном сльозливий листопад
Малює вперто на землі калюжі.
Так вже було – дві осені назад:
Дощі… Дощі… Холодні і байдужі.

Їм все одно, що помира свіча,
Що ніч без снів, що я без тебе скнію.
Та поки світло жевріє в очах –
Чекаю.
Бо по-іншому не вмію
© Еленка

Метки: Марина Кузнецова, переводы

Нитью светлой твоей стану

Впервые я увидел ее в магазине...
Она долго стояла у витрины и, как мне тогда казалось, улыбалась разноцветным клубкам, рядами выложенным под стеклом. Ее рука легла на прилавок, и пальцы забарабанили, привлекая внимание продавщицы. Та оторвалась от чтения какой-то книжки и с явным сожалением отложила ее в сторону.

«Будьте добры...»

И вот уже витрина открыта, и на гладкую поверхность столешницы один за другим ложатся мотки с яркими этикетками. Женщина по очереди перебирает нити, гладит их, словно спину кошки, подносит к свету, потом прикладывает к щеке, и, улыбаясь, словно прислушиваясь к чему-то, живущему внутри ее. И видно, что эта ласка и эта улыбка предназначаются не рассыпанному вороху на столе, а именно тому, что сейчас в ней.

Мне невыносимо захотелось, чтобы и меня тоже взяли ее ласковые руки и поднесли к лицу. Наверное, если бы у меня было сердце, то оно бы сейчас часто-часто стучало. Но откуда ему взяться у клубка шерсти? Да и шансов попасться ей на глаза у меня почти не было. Ведь меня привезли только вчера, а любительница женских романов почему-то не особо спешила нас выставлять, оставив лежать в чуть приоткрытой коробке.

- Они все такие милые, но это не то, что мне нужно, - развела руками женщина, собираясь уйти.

Продавщица встрепенулась, наконец-то вспомнив, зачем она здесь, и окликнула:
- Погодите, есть еще. Вчера привезли!

Девушка кинулась к нашей коробке и вынула… меня.

За те несколько секунд до прикосновения к ее ладони, я распушил все свои ворсинки, став мягким и пушистым, изо всех сил желая доказать, что я достоин того, чтобы лежать в ее руках.Она слегка сжала меня пальцами и поднесла к щеке. Потерлась кожей о мои нити, закрыла глаза и... о, да!

- Я беру. Всю упаковку. Сколько их там? Десять?

... Меня спрятали. Не только меня – всех нас засунули в самый темный угол шкафа. Я был огорчен и возмущен! За что? Почему? Зачем эти ласковые руки так легко с нами расстались? Зачем?..
Я сжался в тугой комок обиды и задремал, зажатый моими братьями. Изредка, сквозь дрему, я слышал голоса: мягкий и воркующий – ее, и другой – мужской, низкий, снисходительно-вальяжный. К сожалению, они редко звучали в нашей комнате, и к тому же были слишком тихи. Поначалу, слыша ее смех, я еще просыпался, но потом смирился: «Забыла…»

...Проснулся я резко, вдруг. Чья-то ладонь шарила в недрах шкафа, подбираясь к нам, спрятанным под стопкой одежды. Пальцы сжались на целофане упаковки и потянули. Уф! Это были ее пальцы! О нас вспомнили!

Пакет, пока закрывали дверку, был небрежно зажат подмышкой, а потом нас и вовсе бросили... в кресло. Я и мои братья, распушая слежавшиеся ворсинки, торопились привести себя в порядок,– а вдруг сейчас она взглянет на нас и, разочаровавшись, снова засунет в шкаф?

Ни за что! Мы уже так давно мечтали стать чем-то большим, нам пора было расти, развиваться! В конце концов, мои братья давно мечтали повидать мир!..

А я? А я мечтал свернуться у ее ног калачиком и хотя-бы просто потереться о ее щиколотки своим теплым боком…
Я тихонько высвободился из-под вороха братьев и взглянул на неё. Приложив к уху телефон, она ходила от окна к двери, и говорила:

- Да, да... Рисунок я давно выбрала. Размеры сняла с его любимого джемпера. Да, да... я понимаю, что времени мало. Нет, помощь не нужна. Я всё свяжу сама. Я успею за две недели его командировки. Ну и что, что он не любит сюрпризов? Свитер им не будет. Я уже купила понравившиеся ему часы, вот и надену их на рукав... Да, мама, этот связанный с любовью свитер станет упаковкой для понравившихся ему часов, - ее голос, вдруг потерял привычную мягкость и зазвенел холодным звуком бьющегося стекла, - да, мам, я люблю его, а он позволяет мне любить себя. Мама!..

Телефон полетел в тоже кресло, где лежали мы, а она, заткнув уши ладонями, прошептала:

- Но я же люблю! Люблю! – и… засмеялась.

Спицы, зажатые в ее пальцах, порхали, переплетая нити в сложный узор. Мы с братьями даже оробели, глядя, как она, связывая нас в единое целое, творит настоящее чудо. А потом, усталые, расслабленные пропаркой и утюжкой, мы, не узнавая себя, смотрелись в зеркало – нас превратили в прекрасный свитер!

Все петли были одинаковой высоты, швы – безупречны.

Братья удовлетворенно повздыхали и… благостно уснули. Один только я продолжал чувствовать, вобрав все нити в себя и став с ними единым целым.

Ах! Она прижала меня к себе и закружилась по комнате в танце… А потом достала красивую коробку и аккуратно уложила меня на хрустящую белую бумагу. Защелкнула на левом рукаве браслет холодных высокомерных часов, и я погрузился во тьму. Тьму ожидания.

«Ну, и тряпка», - бесцеремонно устраиваясь на мне, презрительно процедили часы, хрустя своими бездушными шестеренками…

Долго ждать не пришлось. Коробку вынули из шкафа и, плавно покачивая, понесли. Даже сквозь толстый картон я чувствовал, как дрожат ее пальцы.

- С днем рождения, милый!

- О, спасибо! И что же ты приготовила мне, дорогая?

Крышка была отброшена в сторону, и...

- Они прекрасны! Это именно то, что я хотел!..

«Тряпка!» - надменно фыркнули мне часы, покидая свое уютное ложе. Браслет победно щелкнул на запястье мужчины, который, совершенно не обращая внимания на свитер, обнял ее и коснулся губами волос:

- Спасибо, дорогая!

- Но, милый, а второй подарок? Ты разве его не посмотришь? Примерь! Я закончила его только сегодня. Я так волнуюсь…

- Конечно, - мужчина небрежно потянул меня за рукав, встряхнул и надел. Часы тут же вцепились в мои нити, вытягивая петли.

- Черт! Так и знал, что он будет цепляться за часы, - буркнул под нос мой новый хозяин, и я, немедленно втягивая в себя свои мягко пушившиеся ворсинки, в то же мгновение его возненавидел.

- Неплохо, неплохо... Но зачем же было, дорогая, тратить столько времени на вещь, которую можно просто купить в любом магазине? И, к тому же – он какой-то колючий…

- Ко-лю-чий?..

Мы не подружились. Большую часть времени я лежал, аккуратно сложенный на полке в ее шкафу. Очень редко хозяин надевал меня, но и этой малости мне вполне хватало, чтобы я с каждым днем ненавидел его все больше.

Я злюсь, когда он меня берет в руки, и тогда самые жесткие мои волоски топорщатся дыбом. Поэтому, чаще всего я бываю снятым и отброшенным в сторону, как только мой владелец оказывается вне дома: в бильярдной ли, на рыбалке, или в чужой квартире... Почему я так непреклонен? Да потому, что каждый раз рядом с ним оказывается чужая, остро пахнущая приторным мускусом женщина с яркими пухлыми губами. Ее руки ложатся на хозяйские плечи, ее губы прижимаются к его губам. И в этих движениях нет любви, только нетерпение и азарт гончей…

Я его ненавидел – ведь глаза той, что создала меня из своей любви, тускнели с каждым днем. Не знаю, кто из нас поставил финальную точку: я или те алые, блестящие помадой губы. Но я поневоле впитал в себя вульгарность той, чужой, и когда однажды меня убирали в шкаф, месяцы обмана явно проступили на моем вороте. Я упал. Упал на пол. Потом рядом со мной звякнул замками чемодан и в его открытое брюхо полетели рубашки, брюки, костюмы того, кого я ненавидел.

А она плакала, прижимая меня к себе.

- Тебя не отдам. Ты ему никогда не был нужен, впрочем, как и я...

Руками ее матери, я был снова упакован в целлофан, убран с глаз долой и забыт на долгое время. Сколько с той поры прошло – месяцы, годы? – я не знаю. Время для меня перестало течь, а я словно попал в «никуда» и уже даже не слышал ее голоса.

Наступила пустота ненужности: иногда мне отчаянно хотелось, чтобы меня выбросили, и пусть бы я сгнил, валяясь на свалке – но все же я находил в себе силы прогнать отчаянье, в надежде, что однажды все-таки понадоблюсь ей... Понадоблюсь ей!
…Из забытья меня вырвал хруст целлофана. Он с громким треском ликовал: «Свет! Нас вынули на свет!». А я, все еще плохо соображая, пытался понять, что происходит.

- Вот! Нашла! Хватит ему валяться. Распусти и свяжи девочке платье или костюмчик. Ты же у меня мастерица!

- Жалко, мам. Он все еще такой красивый и ...мягкий, - она прижала меня в своей щеке, вздохнула, и я чуть не сомлел в ее руках.

- Вот и осчастливь крестницу, детка.

Меня распускали, сматывая в огромные рыхлые клубки, отпаривали на водяной бане, сушили и снова перематывали. Я радовался и грустил одновременно. Я не хотел! Не хотел расставаться с ней!

Но вот уже пушистым клубком я снова кручуюсь у ее ног. Ее ласковые пальцы скользят по моей нити, сотворяя очередное чудо, а я, уменьшающимся с каждым днем клубком, ни за что не желающим с ней расставаться, тем не менее, стремительно бегу в противоположную от нее сторону…

И бужу, бужу души своих спящих братьев, и учу, учу их любить ту, кого им нужно будет собой согревать.

А сам я хочу остаться. Пусть маленьким, уже никому не нужным клубочком! Пусть на дне корзинки для рукоделия, но только здесь – рядом с ней.

Уф! Закончила. Да и я не такой уж маленький! Может, сгожусь еще?

…Маленькая девочка надевает на себя самые красивые в ее жизни свитер, шапочку, гетры, варежки – и счастливо смеется, кружась по комнате. Обнимает шею той, что творит чудеса, а я прощаюсь с моими гордыми братьями. Я спокоен за них – ведь они уже любят друг друга: эта девчушка и мои братцы. Сейчас они уйдут от меня, а мне снова нужно будет набраться терпения и ждать.

Но ее ладонь опускается на меня, и гладит:

- Хорошо, что ты такой большой. Я так надеялась, что хоть что-то от тебя достанется и мне.

...Она снова вяжет. Уже не спеша и без суеты. Теперь я – носок. Да, пока – один, но она уже надела меня себе на ногу и вяжет мне пару. И тихо поет.

А я счастлив, потому что знаю: теперь я с ней до самого конца, и до самой последней своей ворсинки я буду согревать ее и заботится о ней...

Метки: Марина Кузнецова, Сказки на ночь

Всплытие на перископную глубину










Мысли, слова, рассыпавшиеся на буквы, слились в невнятное бормотание. Миллионы чужих голосов, повторяя и повторяя их, просто взрывали мой мозг, не давая сосредоточиться.

«Все! У меня уже больше нет сил! Замолчите! Оставьте меня в покое…»
Тут же перекошенные рты подхватили и эти, последние слова, пропуская их через мясорубку повторов… Я попятилась, затыкая уши, не в силах больше этого слышать.[ Читать далее...  ]

Метки: Марина Кузнецова, рассказы

Я расскажу...

Я расскажу, как ночь рисует сон,
средь сонма звезд находит сновиденья…
Я покажу, как кистью, в унисон,
вплетаю богом данное уменье.

Как средь ста сот разбросанных миров,
пишу один, рассыпанный годами.
Ты присмотрись: во множестве холстов -
моя душа срисована руками...

Ты не спеши, смакуя жизни мед,
ты рассмотри, тебя молю я:
на полотне в сюжетах чувств живет
лишь изначальное - тебя люблю я…



Я розкажу,як ніч малює сон
Й серед зірок знаходить сновидіння...
Я покажу,як з пензлем в унісон,
Вплітаю в фарби Богом дане вміння.

Як серед тисячі розкиданих світів
Пишу один,розсипаний роками...
Ти придивись - у вирії картин
Моя Душа,змальована руками!..

Не поспішай,смакуючи життя,
Дивись уважно,не прошу - благаю!
На полотні в сюжетах почуття
Те споконвічне,сховане - КОХАЮ!
©Ксюшка ( Ксения Василенко)

Метки: Марина Кузнецова, переводы

Ночных боюсь я окон

Ночных боюсь я окон, как зеркал -
они до невозможности холодны.
Там лиц чужих полуночный овал,
глаза - до нереальности голодны.
Я их коснулась ненароком раз,
скользнула тень моя по зимней льдине
стекол, что отделяют мир от нас,
но только шорохом ответили гардины.
О том, о чем бормочет дивный сон,
в котором ночь прожить еще одну бы,
не уничтожив целостность колон,
держащих недоступные минуты.
Как вымолить в том зазеркалье час?
Как поздние цветы желают лета?
Эрзац цветочный зацветет для нас
в распятии оконного скелета...



Нічних боюся вікон

Нічних боюся вікон, як дзеркал,
Вони - до неможливості холодні,
Облич чужих півмісячний овал,
І очі… До нестерпності голодні.

Я їх торкнулась ненароком раз,
Ковзнула тінь моя по зимній кризі
Скла, що від світу відділяє нас,
І сумом штора шелестіла на карнизі.

Про те, що бубнявіє дивний сон,
В котрім лиш ніч одну іще прожити,
Не зруйнувати зведених колон,
Які тримають недосяжні миті.

Як вимолити в задзеркаллі час?
Як дотик літа молять пізні квіти?
Нештучні, певно, зацвітуть по нас,
На підвіконнях збайдужілих вікон.
© Лана Сянська

Метки: Марина Кузнецова, переводы

Напомни...

Напомни купить тебе плед,
чтоб в те времена,
когда время затопчет мой след,
он ложился на плечи и душу твою,
как руки мои.
Тишины не нарушив, я буду сидеть,
привалившись спиной к твоей памяти
и тихо скрестись ноготками, соскребая былые мечты…
Прости. А пока…
можно я спрячу под пледом себя,
слушая, как ты читаешь стихи?

Метки: Марина Кузнецова, грань

Дед

Небо за лобовым стеклом заигрывало со мной такой неистовой синью, что я сдалась и не смогла отказать себе в удовольствии прервать стремительный бег своей деловой жизни раньше времени. Нажала на тормоза, прижалась к бордюру и, хлопнув дверью, сразу же перебежала дорогу. Приподняв полы пальто, переступила через невысокую ограду аллеи, каблук тут же ушёл по самую подошву в землю, а я, легкомысленно хмыкнув - «Видели бы меня сейчас мои сотрудники!..» - выдернула увязший каблук, и по жухлой прошлогодней траве пробралась к ближайшей скамейке. Села, не особо заморачиваясь проблемой грязного подола, с удовольствием вытянула ноги, и, откинувшись на спинку скамьи, прикрыла глаза. Сквозь смеженные веки просачивалось яркое апрельское солнце.

Всё! Зима сдалась окончательно, а значит завтра можно уехать на дачу. Я раскинула руки, открывая себя миру и впуская его в себя. Весна - лучшее творение создателя, кем бы он ни был. Я представила свой дом, по причуде архитектора словно бы насквозь проросший соснами и мои мысли заскакали подобно кузнечикам: про новый шезлонг и необходимость завтра же, сразу по приезду, освободить от укрытия розы, про скатерть, купленную еще зимой для стола на террасе и скрип крон над головой, про пение птиц на рассвете и…

Если бы я могла, то не покидала бы свой дом никогда. Но дорогу к стоящему, практически, в самом лесу дому переметало уже в ноябре и мне приходилось довольствоваться только полугодием… Какое-то время я предавалась солнечному чревоугодию, но потом стремительно встала – нужно было заскочить в магазин до отъезда.

Подъехав к дому, я зарылась в багажник, сортируя покупки на те, что "домой", и те что "на дачу". И уже через пару-тройку минут бодро шагала к подъезду.

Сборы были не долгими. Собственно говоря, всё уже давно было приготовлено и сложено. Я ждала только, когда весна перестанет отлынивать от своих обязанностей и возьмется за ум, а дорога к моему дому наконец-то избавится от снега. Поэтому я быстренько перетаскала в машину коробки с вещами и вышла на балкон. Можно было бы и не дожидаться утра и уехать прямо сейчас, но оставалось одно незаконченное дело – попрощаться с Дедом. Распахнув балконную раму и высунув голову на улицу, я шумно вздохнула пьяный запах только открывшихся листочков и позвала:

- Дед, ау! Выходи курить! Я завтра уезжаю на дачу. Иди прощаться!

А вот прощаться совершенно не хотелось. Хотелось забрать его с собой, но старик был тверд в своём нежелании обременять меня собственной старостью. Дед был странным якорем, связывающим меня с детством. Мне было всего лет тринадцать, когда он появился в нашем дворе и сразу же потряс моё девичье воображение. В тот день он шел навстречу нам с бабушкой, опираясь на резную трость, в каком-то немыслимом для нашего двора пальто, в темно-серой фетровой шляпе, словно Ремарк на фото у Триумфальной арки. Я остановилась, бабушкины пальцы сжались на моей ладони, а невероятный мужчина поравнялся с нами, приподнял правой рукой шляпу и кивнул. Я улыбнулась и, не задумываясь, протянула ему руку:

- Здравствуйте! Меня зовут Лиля! - бабушка дернула меня за руку и я обернулась к ней, успев заметить её поджатую нижнюю губу и сухой кивок в ответ на приветствие.

- Очень приятно, Лилия. А меня можете звать просто Дед - это мое обычное прозвище.

- Простите, мы спешим, - сухо обронила моя величественная бабушка и подтолкнула меня вперед.

- До встречи, - кивнул мужчина, и мне почему-то послышалась улыбка в его словах.

Я думаю, не следует рассказывать, что следующий час я слушала лекцию о том, что прилично, а что неприлично в поведении юной девушки? Я слушала вполуха, строя версии кто же этот загадочный Дед. Всё оказалось просто - он бывший военный, вышел на пенсию, а потом переехал в наш город. Мы подружились, чему весьма способствовало соседство наших балконов и отсутствие в моей жизни родного деда. И мы тайком, от не одобряющей нашей дружбы бабули, часами болтали, стоя или сидя у перил, каждый на своей территории, после того как она «отходила ко сну». Как-то так вышло, что наши ежевечерние беседы стали традицией, а балкон - своего рода исповедальней, в которой так легко говорить обо всем, зная, что тебя выслушают и не осудят. Именно здесь я переживала все перипетии своей первой любви. Именно здесь я сокрушалась, что почти не чувствую горя, когда не вернулись из очередной экспедиции мои родители. Именно здесь я рыдала, когда умерла бабушка, не пережив смерть сына. Именно здесь Дед мне приказал купить дом за городом и даже сам договаривался с риэлтором о покупке. И теперь я ждала его.

- Дед, ты где? – позвала я еще раз и высунулась из балконного окна, пытаясь заглянуть в соседское. Рама моего мешала толком что-либо разглядеть, но я четко видела, что его балконная дверь была приоткрыта и, значит, он дома. Странно. За почти двадцать лет наших ежевечерних посиделок Дед ни разу не проигнорировал мой зов. Холодок тревоги проснулся во мне, но я от него отмахнулась. В конце концов, Дед банально мог быть в туалете. Я выкурила сигарету, глядя на тонущее в алом закате солнце, и ушла с балкона на кухню. Заварила чаю и снова вернулась к месту рандеву.

- Дед, ты спишь, что ли? – никакого ответа. Тревога расползалась, как чернильное пятно на скатерти. Еще раз окликнув старика, я накинула куртку и торопливо вышла из квартиры. Ох, и задам я ему сейчас трёпки за свои волнения! «Всё, больше не буду слушать никаких отговорок. Сейчас приду, соберу его вещи и больше одного не оставлю. Поедет со мной, как миленький!» - думала я, заходя в соседний подъезд. Странно, но за все годы нашей дружбы, я никогда не была у него в гостях. Да и он у меня был один-единственный раз: в то утро, когда я не смогла разбудить бабушку…

Я стояла под его дверью и слушала, как трезвонит звонок в квартире. Минуту. Две. Пять… Стояла и продолжала тупо жать на кнопку. Бесполезно. Пришла неожиданная злость на себя: лет пять назад Дед как-то между прочим предложил мне ключ от своей квартиры. На всякий случай. «Какой-такой случай?» - прищурилась я, высунувшись из окна.

- Лилия, люди смертны…

- Да, да, и более того, говорят, что они «иногда внезапно смертны». Но это не про тебя, Дед. Так что не нагнетай! – отшутилась я тогда.

«Дура, ну что тебе стоило уважить старика и взять ключ? Не бегала бы сейчас туда-сюда по лестницам. Не теряла бы время... И что же теперь делать?» - размышляла я, поднимаясь обратно к себе на пятый. Открыла дверь и сразу же прошла на балкон. Но Деда звать уже не стала. Теперь мне нужно было попасть к нему в квартиру. Прямо сейчас. Немедленно. Я высунулась из окна и оценила свои возможности. Свою-то раму я могу и снять. А вот стекло в Дедовой придется бить. Иначе никак. Я вернулась в комнату и надела кеды - в тапочках лезть через балкон глупо. На глаза попалась гантеля. Во, самое то!

Створка моего окна снялась легко. Я высунулась и со всего размаха долбанула по стеклу Дедовой. Осколки осыпались внутрь его балкона. «Ничего! Потом новое закажу. Главное - успеть!» - подгоняла себя я. Ощущение стремительности утекающего времени стало нестерпимым. Несколько крупных кусков стекла остались торчать в раме. Пришлось бить ещё и ещё. Я притащила стул, проверила его устойчивость и встала во весь рост. «Так, а теперь осторожно», - я ухватилась за бельевую веревку на своем балконе и протянула руку.

- Лилька, ты чего? – раздалось с нижнего балкона.

Черт, тетя Зося, как всегда вовремя... Не ответив, я потянулась, ища опору своей руке на дедовом балконе. «Так, брусок. Ага, тоже веревка. Это хорошо…» Обхватив перегородку между нашими балконами двумя руками, я перекинула левую ногу через ограждение. Попробовала найти какую-то опору. Безуспешно. «Тихонечко сползаем. Сползаем, я сказала!» - приказала я себе, отпуская веревку на своем балконе, и рывком качнула себя внутрь чужого. «Как-то не очень изящно я завалилась, но, главное, завалилась, а не свалилась…» - похвалила себя и встала.

- Лилька! Да что же ты творишь? Видела бы тебя твоя бабушка! - не унималась «пани Зося». Я снова промолчала и шагнула в комнату.

Дед сидел на полу, привалившись спиной к дивану, совершенно бледный и тихо хрипел.

- Дед, я счас. Я помогу, - кинулась я к нему. – Скорую! Я сейчас. Где у тебя телефон?

Он слабо качнул головой.

- Нет телефона? Как нет? – я кинулась на балкон. - Зося! Скорую! Срочно! Деду плохо!

- Та ты што? – взвизгнула тетка, но тут же, оборвав себя на самой высокой ноте, совершенно спокойно добавила:

- Сейчас, Лильк, жди! Только дверь открой!

Я упала на колени рядом с Дедом и попробовала его поднять. Он снова качнул головой - нет.

- Дед! Давно ты так? Ну что же ты… Всё, ты у меня доигрался! Из больницы выйдешь - и сразу на дачу ко мне. И больше ни-ни. Куда я, туда и ты. Понял?..

Старик слабо улыбнулся и кивнул свесившейся на грудь головой.

- Знаешь, как мы с тобой славно заживем? Я новую скатерть купила для стола на террасе. Мы там будем чаи гонять вечерами - с мятой и малиновым вареньем, сидя в плетеных креслах, а не торчать, как два попугая на жердочке на этих чертовых балконах, - трещала я, нащупывая пульс.

«Слабый. Очень слабый. Где же скорая?» Я рывком встала и метнулась к входной двери.

- …А в мае пойдем с тобой за сморчками. Я из них такое жаркое делаю - пальчики оближешь, - на ходу продолжая говорить, я щелкнула замком и оглянулась - Дед, где у тебя аптечка? Дед?..

Он молчал.

Совсем.

Хрипы больше не рвали его легкие.

Он улыбался, и его жизнь догорала на стекленеющих глазах последними отблесками почти ушедшего за горизонт солнца…

…Я села рядом с ним и положила его голову на свое плечо. Взяла его ладонь и прижала к своей щеке.

- Дед, как ты мог?..


- Вы чего без света? - Тетя Зося ворвалась в квартиру, хлопнув дверью и щелкнув выключателем.

Я на миг ослепла, привыкая к свету. Подняла голову и столкнулась …с таким знакомым-знакомым взглядом. С фотографии на стене на меня смотрела улыбающаяся бабушка.

Я глядела на сияющие счастьем глаза и понимала, что совершенно ничего не знаю о даже самых близких для меня людях.

И вряд ли уже узнаю…

Метки: Марина Кузнецова, рассказы

Климатический этюд



...Одна зимы дожидалась, вдыхая безбрежность зноя,
в вульгарность вспотевших улиц входила легко, не ноя...
Ведь где-то за гранью были: метели, снега и вьюги,
подарки под елкой, сани... А жаркие оплеухи
присыпанных пылью будней - лишь вольность, сюр, не реальность.
И ночью в пылу июльском,прижавшись к окну безвольно,
мечтала о льде стекольном и думала, как привольно
вдыхать серебрящийся иней...
..........................................Но где-то, в ином окошке,
другая мечтала о солнце, цветущих лугах и окрошке,
считая, что хлопья снега - суть ложная виртуальность...

Метки: Марина Кузнецова, грань

Побег

Я столько раз уже сбегала -
и от тебя сбегу наверно,
когда вдруг неба станет мало
нам на двоих, иль просто - скверно...
Когда не хватит капли нежности,
и солнце чуточку остынет,
разлуки потекут без ревности,
а дом покажется пустынен,
и станут странно-нежеланными
твои любимые ладони,
и будем прятаться в "офлайне" мы,
где нет ни воли, ни неволи...
И без обиды, и без гнева я,
в немом предчувствии финала,
сбегу смущения не ведая,
как много раз уже сбегала.

© Марина Друзь
© Вадим Друзь


Я вже стільки разів тікала,
Що колись утечу й від тебе.
Так просто, коли замало
З тобою буде нам неба,
Й трохи ніжності не вистачатиме,
І сонце ледь охолоне,
Не будуть розлуки стратами,
А пестливі твої долоні
Стануть чомусь звичайними
Чоловічими руками,
Й ховатимемось у “дедлайні” ми,
Й зникатиме щось поміж нами...

Не ображена, не розгнівана,
Не дочекавшись фіналу
Втечу тихо і несподівано,
Як вже безліч разів тікала.

© Алена Гетманец

Метки: Мы, переводы

по мотивам "Втечi" Алены Гетманец

Я столько раз уже сбегала
и от тебя сбегу однажды:
когда нам неба станет мало,
и нежность вдруг умрет от жажды.
Ведь солнце - просто свет в плафоне,
и без утраты все разлуки,
а нежные твои ладони -
обычные мужские руки.
Пока мы прячемся в "дедлайне"
стирает время то, что с нами
когда-то было. Знаешь втайне
еще я верю ...временами.
Но без обиды, и без гнева,
не стану ожидать финала -
я убегу беззвучно, немо,
как много раз уже сбегала.

Метки: Марина Кузнецова, переводы

Ботинки

Ботинки противно хлюпали. Давно их пора было выкинуть, но это были ботинки отца. А до этого их носил брат. Купил в военторге хваленные американские башмаки и сказал, что сносу им не будет. Вот и нет сносу. Серега не успел даже ободрать кожу на носах, когда его не стало. Упал с перекрытия строящегося дома. Это перекрытие и монтировали. Упал. Весь переломался, а ботинки целы. Он в них был. После похорон мать хотела отдать их соседу, а отец не дал. Сказал: "Сам доношу". Не доносил. Отца нашли на кладбище. Рядом с Серегиной могилой. Лежал рядом, словно спал. Поджал ноги к груди и руку под голову положил. Врачи сказали - инфаркт. Теперь эти чертовы ботинки хлюпали на ногах Настёны. Пока отца обряжали, она сидела и тупо смотрела, как мать машинально гладит их кожу,а когда та опустила их на пол и сунула в них левую ногу, выхватила: "Мне отдай! Всегда такие хотела". Уже десять лет носит. С начала они болтались на ее худых лодыжках и поскрипывали, а вот теперь стали хлюпать. А что делать? И обувь стареет, даже не сносимая. И осень с ее лужами не при чем. Просто пришла пора видать.

Еще утром эти ботинки стояли под теплым боком обогревателя, а Настена спала, прижал книжку к груди, в своей кровати. Пятеро разномастных котят сбились в теплую кучку на одеяле у нее в ногах. И ноги эти были поджаты, чтобы не дай бог, столкнуть во сне это лохматое семейство. Мамки у них не было. Ушла в загул через неделю после окота и не вернулась. Видимо собаки задрали бродячие. Хорошо у Насти отпуск был. Переворошила интернет и выяснила, как спасать слепую пищащую братию. Мать ругалась на кошку и советовала дочери:

- Говорила тебе утопи сразу! И сейчас не поздно. Глаза еще не открыли. Давай я сама. Куда нам столько? Не прокормим, Настьк.

- Нет. Они теплые и живые! Не дам! - заорала она тогда, а когда мать осела на стул и схватилась за сердце, заскулила, прижавшись к материнским ногам.

- Мам, мамуль, пусть подрастут. Я раздам. Ну, пожалуйста. Как только начнут кушать сами и раздам.

И выходила котят. Грела им смеси из разбавленного молока и желтка. Так и кормила три недели. Когда кошенята глаза открывать начали, Настена радовалась и чмокала их в разноцветные носы. Они ее за мать и почитали. А вот кормилицей однозначно признали Марью. Вечно ворчащую на них, называющую их оглаедами и прорвой ненажёрной, но замолкающей, когда урча от нетерпения, эта компашка набрасывалась на еду. Тогда Марья подпирала щеку кулаком и замирала с, неведомо откуда взявшейся улыбкой, на лице. Иногда Настена ловила мягкий, давно угасший свет в материнских глазах, когда какой-то особенно отчаянный котенок карабкался на колени к матери, начиная еще на полдороге призывно мурчать, да так громко, что поднятая уже и готовая сбросить нахала на пол, рука замирала, а потом опускалась ему на спину.

- Наглец!

В такие минуты Настька всегда надеялась, что мать отменит приговор и его исполнение, но мать была непреклонна: "Не прокормим!"

Настя пыталась пристроить малышню по знакомым, но поздняя осень не то время, когда таких мальцов брали охотно. Да и любителей завести себе "чистокровных дворян кошачьей породы" становилось все меньше и меньше. Не помогли ни объявления "Отдам в добрые руки", развешенные на дверях подъездов и автобусных остановках, ни объявления, подвешенные на разнообразных сайтах. Оставалось одно - рынок и надежда, что какой-нибудь детеныш вцепится в руку матери и завопит:"Мам, купи котеночка", а мамино сердце дрогнет...

Прижав коробку с котятами к животу Настёна двинулась к свободному месту под металлическим навесом и осмотрелась. Справа от нее в клетке, на сложенном в несколько слоев стареньком, но все еще ярком пледе зевал во всю свою розовую пасть щенок. Девушка улыбнулась и невольно потянулась к клетке рукой.
- Не балуй! Брать не будешь - руки не тяни, - негромко, но очень твердо прозвучало из-за спины. Настя убрала руку и оглянулась.
-Здравствуйте, - улыбнулась она, - а это такса?
- Такса, такса... и тебе не чихать. Ты бы место это не занимала. Тут Муха торгует.
- Почему Муха?
- Потому , что привяжется намертво и жужжит-жужжит пока клиент не созреет. Ты кого принесла? Первый раз что ли? - поежилась тетка и подтянула молнию на пуховике.
- Первый. Котята у меня.
- Британцы? Персы? Сиамы? На персов мода прошла. Плохо берут.
- Не-а, - растерялась Настя, - у меня обычные, хотя два пушистых. Наверное в папу.
- Простые? И ты надеешься продать? - захохотала тетка, хлопая себя по бокам. Стоящие за другими прилавками торговцы дружно поддержали свою товарку.
- Нет, раздарить. Ведь кому-то нужна их любовь, а кому-то просто чтоб было кому мышей половить. Детям, чтобы научились любить и заботиться, тоже нужно.
- Девочка, никому не нужна сейчас любовь, за которой нужно дерьмо выносить, да еще и кормить. Проще ребенку механическую игрушку купить. Погладил - замурлыкала и никакой шерсти, запаха и утреннего мява у пустой миски, - усмехнулся щупленький невысокий старичок, - Мала еще. Мир сменял бескорыстную любовь на удобства. Вот такая Селяви...да ты ставь, ставь свою коробку, не придет сегодня Муха. Простыла. Авось найдешь своим котятам дом.
Настя благодарно кивнула старичку и поставила коробку. Потерла занемевшие и продрогшие пальцы и запустила руку в карман. Разноцветные, заранее приготовленные ленточки легли на прилавок. Настя перевернула, подмоченную в нескольких местах подстилку и поочередно завязала на шейках котят бантики. Потом взяла на руки белоносого, поправила голубой бант и прижала к груди. Тот привычно ткнулся носом в ее ладонь и замурлыкал.
- О, грамотное продвижение товара? - улыбнулся все тот же старичок и протянул руку, - Михалыч, стало быть.
- Настя, - улыбнулась она и пожала его теплую ладонь.
- Ну, удачи тебе Настя... и твоей малышне.
- Спасиб.

Время тянулось бесконечно. Изредка забредающие покупатели преображали лица переминающихся, озябших торговцев. На них расцветали призывные улыбки, а тишину серого промозглого дня нарушал зазывные голоса.
- Молодой человек вы за собачкой? Барышня, посмотрите какие котятки!
Настя никак не могла уловить тот момент, когда нужно привлечь внимание к себе, и вот уже бабулька, отдав свои сто рублей за серого обычного кота, засунув его за пазуху и ушла из ряда так и не дойдя на Насти, а до нее, ворчащая в полголоса мама, увела свою дочь с прижатым к груди котенком. Его тоже купили. До Насти так никто и не дошел. Юркая бабка с самого края прилавка перехватывала всех кошатников на подходе и, закрыв Настю спиной, запускала руку в большую плетенную корзину и вытаскивала, сжатых обеими ладонями сразу три-четыре котенка на выбор. И у нее покупали.
Настя порылась в своей сумке и выудила оттуда красный маркер. Повернула коробку и большими буквами вывела: "Дарю любовь! БЕСПЛАТНО!", а потом распахнула ворот куртки и по очереди затолкала туда котят. Те какое-nо время спокойно сидели, а потом согревшись потянулись любопытными мордочками к просвету чуть расстегнутой молнии и высунулись наружу.
- Ха! - заржали проходящие по ряду два парня.
- Ну ты девка и даешь! Место не перепутала? С таким призывом тебе бы на трассе отбоя не было... вечером! - один из них, державший в одной руке бутылку с пивом, свободной рукой схватил ее за подбородок и повернул к себе.
- Уберите руки! Я котят раздаю, - отстранилась Настя, - возьмите котеночка.
- Да за каким он мне? Мы за кобелем пришли.
- Девушке подарите или дочке.
- Гы, вот шалавы ушлые пошли. Раньше в паспорт смотрели, а теперь котеночка дарит и биографию выясняет, - второй парень пригнулся и попробовал ухватить ее за куртку. Девушка отскочила и торопливо заговорила.
- Ну не нужно, так не нужно. Идите собаку выбирайте, я же не навязываюсь.
- А как же "любовь бесплатно"? - прищурился первый и сплюнул себе под ноги.
- Эй, парни, какого кобеля ищете? Может поможем, подскажем, - Михалыч взял обоих за рукав и потянул их прочь от Насти. Отошел на пару шагов и оглянулся, кося глазами на коробку, и покрутил зрачками. Настя закивала, что поняла и перевернула коробку, а потом и вовсе убрала ее под прилавок - всё равно не нужна она сейчас.
- Вот и молодец, - похлопала ее по локтю соседка,- Не нужно нам здесь шума лишнего. Тут такого хамья, каждый пятый. А вон тому парню улыбнись, тот может и возьмет. Он уже несколько раз посматривал на твоих котят. Сомневается. Помоги ему решиться, а то всех домой повезешь назад.
Настя закрутила головой, ища того, кто заинтересовался и робко улыбнулась ему:
- Вам котик не нужен?
- Лучше кошечку, - кивнул он. Настя напряглась, опасаясь новых шуточек, но парень тут же торопливо добавил, - мама всегда считала, что кошки лучше мышей ловят.
- Это точно, - подтвердила Настина соседка и снова подтолкнула Настю под локоть. Та метнулась вытаскивая подстилку и высаживая котят из куртки на прилавок.
- Выбирайте! Вот эти три - девочки!
Настя шевелила пальцами в ботинках. Ноги замерзли. Да и вся она словно сжалась в своей курточке, будто каждая клеточка тела жалась к другой, пытаясь согреться. В животный ряд уже почти не заглядывали покупатели, торговцы потихоньку усаживали свой скуляще-мяукающий товар в коробки и корзины, а Настя упорно не уходила.
- Насть, ты бы тоже собиралась. Не будет уже никого. Я бы и сам уже ушел, да тебя бросать одну боязно, вдруг любители бесплатного вернутся.
- Я не могу, Михалыч, сама понимаю, что больше народа не будет, но мама меня с ними домой не пустит. Она и так долго терпела их. Я же все время на работе, а ей с ними одна морока. А у меня еще двое. Может все разойдутся, а кому-то вдруг...
-На ночь глядя? - Михалыч вздохнул и вдруг подмигнул Насте, а сам засеменил к той самой бабке, что ловко перехватывала желающих завести себе питомца.
- Николавна, возьми у девки котят, а? Котятки славные, ты их быстро пристроишь, жалко девку, а?
- Девку ему жалко! А меня ему не жалко. Я из-за таких дур и в дождь, и снег на рынок , как на работу - она подбоченилась и топнула ногой, - я из-за нее и половины не продала, а теперь их неделю кормить всех, да еще и еёйных? Не возьму!
- Бабушка, родненькая, возьмите, пожалуйста, - Настя кинулась со всех ног к старушке, держа в одной руке тысячерублевую купюру, а второй, вынимая котят из-за пазухи - я вам денег дам на кормежку. У вас рука легкая, у вас купят потом.
Рука торговки потянулась к протянутой купюре. Старушка приоткрыла свою коробку и заглянула внутрь и резко опустила руку:
- Нет, девка, не возьму. у меня их и так десяток. Выручила соседку на свою голову. А ты своих свези на автовокзал. Выпусти в зале. Там народ деревенский и кошки им не для забавы нужны. Авось и найдут свою семью.
Николавна поправила платок на голове и повернулась к Михалычу: - А ты не проси. Знаешь не сезон, - потом подхватила корзину и тяжело пошла прочь. Михалыч развел руками - "мол прости" и потрусил следом. А Настя так и осталась на пустеющем рынке с протянутой синей бумажкой.
- И что же мне с вами делать? - вынула из кармана сотовый и набрала домашний номер.
- Ма, у меня осталось все двое, а торговля закончилась. Ма, давай я в следующий выходной опять пойду?
- Нет, Насть, избавляйся, как хочешь. Через неделю тебе будет еще труднее с ними расставаться. Решили, значит решили. С котами домой не возвращайся. Я уже в доме все убрала. Где только не отметились оглаеды твои, - и отключилась. Настя засунула котят под куртку и побрела к выходу из рынка. Пройдя несколько метров она развернулась и метнулась к прилавку. Подобрала коробку с подстилкой и поспешила на автобус.
Всю дорогу она старалась не смотреть на пригревшихся котят. Боялась, что если еще раз погладит их или просто посмотрит, то решимости сделать, как ей велела Николавна у нее не останется. Выйдя на остановке первым делом отправилась в магазин и купила колбасы. Не могла оставить котят голодными. Поломала на куски и не глядя опустила в коробку. День катился к вечеру и автовокзал был обычно в это время полупустой. Дурацкая мысль не давала покоя - как оставить коробку незаметно? Настя шла и ей казалось, что все оборачиваются ей вслед и провожают взглядом. Шла и боялась, что сейчас кто-нибудь из серохвостиков мяукнет и привлечет к ней еще более пристальное внимание. Куда? Присесть на лавочку в зале ожидания и поставить тихонько на пол? Или зайти за один из ларьков и оставить там? А может быть пойти в туалет и, когда никто не видит, посадить на подоконник? Ну тогда придется оставить малышей без коробки? А вдруг их сегодня не заберут? Где они будут спать? На бетонном полу? Настя потянула ручку двери и шагнула внутрь вокзала. Там шел ремонт. Зала ожидания не было. Пространство автовокзала пересекала стена из полиэтилена, а несколько лавок стояли прямо около касс. Проход к туалету тоже был перекрыт, да и ларьков не было вовсе. Настя застыла в проходе, не зная что дальше делать. Не поставишь же коробку с котятами посреди зала с толкающимися людьми?
- Посторонись! Чего встала, как статуй? Я опаздываю! - дедок с огромной сумкой на плече подтолкнул девушку в спину. Настя отскочила и потеряла равновесие. Попятилась и провалилась за полиэтиленовый завес. Пустота. Девушка отступила к стене и опустила коробку на пол. Бежать! Бежать, пока никто не видит! Настёна выскочила в вокзальную суету, оглянулась, подошла к расписанию и повернула обратно. К остановке подъезжал троллейбус. И она побежала. Запрыгнула в открытые двери. Троллейбус тронулся и автовокзал плавно проплыл мимо окна.
Настя уже практически доехала до дома, тупо пялясь в окно, и, запрещая себе думать о том, что сейчас сделала. Главное, что не будет больше изводящих душу ежедневных разговоров на тему устроенной из квартиры кошарни. До дома осталось пара остановок, когда телефон у кого-то из пассажиров неожиданно замяукал.
- Кисонька моя, - замурлыкал в трубку противный до приторности мужской голос, - я уже подъезжаю.
Настя зажмурилась, а потом бросилась на выход. Едва раскрылись двери троллейбуса она и побежала через дорогу, изо всех сил маша водителю готовой двинуться маршрутки.
"Дура! Они же маленькие! Кто их ночью возьмет? Чего ты испугалась и послушала мать? Ну поорет на нас, а потом пойдет кормить. Ну выкинула она уже кошачий горшок, что ты не принесешь песка из песочницы? Совсем офонарела, идиотка! А зачем спасала тогда? Права мама, лучше бы утопила сразу. А так поиграла и бросила".
Маршрутка остановилась и Настена бросилась к автовокзалу. У входа стоял милицейский бобик и пара ребят с автоматами. Девушка притормозила и уже спокойно двинулась к входу.
- Девушка, сюда нельзя, - отодвинул ее один из парней.
- Почему? Мне билет купить нужно. На завтра, - чуть слышно проговорила она.
- Нельзя говорю. Заминировано. Гражданин один бдительный позвонил. Говорит, что видел, как женщина коробку поставила и убежала. Минеров ждем. Террористы совсем озверели. Иди давай, завтра билет купишь.
Настя развернулась и побрела снова к автобусной остановке.
Ей повезло - вскоре она уже сидела в теплом и урчащем брюхе старого пазика, забившись в самый угол на заднем сидении. Устало привалилась плечом к стеклу и закрыла глаза. Хотелось усесться на дермонтиновый диван с ногами, обнять колени и уснуть, а еще больше хотелось не просыпаться сегодня утром. Настёна вдруг вспомнила воскресные утра своего детства, свое кресло-кровать, Серегин диван... Отца, ходившего раз за разом на балкон и обратно в надежде, что любимые чада, наконец-то, почувствуют, как он по ним соскучился, и проснутся. А потом будет завтрак с блинами, смеющаяся мама, маленькая Муська, сидящая спиной к своей миске и гипнотизирующая каждый блин... Автобус качнулся и остановился.
- Конечная, деточка, - кондукторша тронула за плечо задремавшую Настю. Она открыла глаза, ничего не понимая, а потом подхватилась и заспешила к выходу.
- Спасибо, что-то меня разморило - и выскочила на тротуар.
- Это дождик, баюкает - вздохнула ей вслед женщина и махнула водителю.

Дождь действительно шел. Мягкий, обволакивающий, словно тихий голос у колыбели. В такой дождь хорошо лежать свернувшись под одеялом дома. Домой не хотелось совсем. Не хотелось видеть злую радость в глазах матери, сумевшей заставить дочь сделать по ее разумению. Не хотелось слышать о том, что стая вечно мяукающих и попадающихся под ноги котят, для нее - Насти, важнее единственного оставшегося родного человека. Не хотелось в картофельно-сериальный мир холодной и ушедшей в себя матери. Куда ушла ее всегда улыбающаяся мама? Или она не ушла? Она просто осталась там с ними: с отцом и Серегой? Настя развернулась и пошла прочь от дома. Ей тоже хотелось туда, к своей семье, к своему счастливому детству. И Настя пошла на кладбище - благо рядом. Ноги привычно отмеряли исхоженную за годы дорогу, в носу давно щипали не выплаканные слезы, а Настя уже вела разговор с отцом и братом. Жаль только ботинки, промокшие за день, и, продолжающие впитывать грязную воду луж, противно хлюпали.
Марья металась по дому. За окном давно уже раскинула крылья ночь, а Насти все еще не было. В начале было злорадное ожидание: -"Девчонке давно пора было повзрослеть! В двадцать пять лет пора кормить своих детей, а не нянчиться с выводком не весть где пропавшей Муськи! Угораздило же эту старую дуру-кошку нагулять на старости лет котят, да еще и окотиться целой оравой! Ну оставили бы ей одного для забавы, так нет - живые они видите ли! Они живые! А я? Я не живая? За что мне на старости лет в няньки к этому выводку?" Время шло. Давно уже остыл, приготовленный обед. Давно закончились ежевоскресные телепрограммы. Давно уже наступило время, когда Марья привычно накапав в рюмку двадцать пять капель корвалола, выпивала их, разбавив водой, и гасила свет, отходя ко сну, а Насти всё не было. Сердце сжала давно не забытая тревога. Марья вдруг поняла, как хранила и оберегала ее все эти годы осиротевшая в пятнадцать лет девочка. Дочь, которая хранила и защищала остатки тепла в этой, забывшей про счастье, квартире. Марье вспомнились: все принесенные букетики то первых полевых цветов, то пылающих предзимним румянцем осенних листьев; все исходящие паром чашки чая, приносимые каждый вечер в ее комнату; все книги прочитанные ей на ночь...подоткнутое одеяло, теплые носки. Все эти годы она ни разу не испытала тревоги. Дочка никогда не задерживалась в школе, потом в техникуме, потом на работе, ни у подруг. Марья тяжело осела на табурет. А есть у дочери подруги? Сейчас есть? Настя все время дома. Все время рядом, всегда мягкая и заботливая. За все время она только дважды повысила голос, даже не закричала, а просто изменила тон разговора, заставивший мать уступить: не дала забрать себе ботинки сына и не дала убить котят. "А я?", - женщина сжала руками виски, - " Я? Что я дала ей? Отняла последнюю радость? Да я жизнь у нее отняла! Ведь она живет не свою, она живет мою жизнь! Это я должна была заботиться и оберегать последнее, что у меня осталось. Что же это я? Где мне ее теперь искать?"

Дверной звонок взорвался ликующей трелью. Марья кинулась в прихожку, сбив табуретку на ходу, и распахнула дверь. Насквозь промокшая Настя прижимала к груди , замотанную в шарф мокрую кошку и плакала.
- Мама помоги. Она обессилила. Разродиться не может, - и протянула кошку Марье.
- Муська? Ты где ее нашла? - оторопела мать, разворачивая кошку, - куртку на пол брось. Сейчас, Мусенька, сейчас...
Женщина кинулась в кухню и смахнула локтем все, что стояло на столе. Подхватила полотенце и одной рукой застелила его и уложила кошку.
- Настя, ты где? Помогай! Подержи ее крепко, я счас! - обхватив краем полотенца, застрявшего котенка, Марья потянула и освободила кошку, - ну, что ты стоишь? Коробку неси, я ее в кладовку убрала. На всякий случай...
Настя метнулась из кухни, забежала в свою комнату и выдернула из шкафа старый свитер. Уложила его на дно коробки, а потом уже сняла и положила в коробку кошку.
- Настюш, ты чего плакала? Ничего с твоей кошкой не будет я думаю. Оправится. Должна, я думаю... Ты не плачь, доча, не плачь. Ну что ты? Прости меня, а?
Две женщины стояли обнявшись по среди развороченной кухни и рыдали. Настя вдруг вывернулась из рук матери и бросилась к валяющейся на полу куртке.
- Мам, у нее там один живой котенок был. Остальные замерзли.
- Где там-то? Где ты эту гулену нашла?
- У папы с Серегой. На могиле. Они под сиренью лежали.
- А плакала чего? Боялась, что ругать буду? Не буду больше, прости меня.. за всё.
- Я ботинки порвала, мам, упала и порвала. Со всем. С мясом. Когда домой бежала. К тебе...
- Да и пусть им, послужили. Давно пора тебе новые купить. Сколько можно цепляться за старое.

Метки: Марина Кузнецова, Новеллы

По мотивам Неониллы Вересовой



Одиночество - словно туман, где ты вдруг разминулся с собой или... с богом.

Или с ветром взлетел в небеса, а рассыпался пылью по нотам...

Если мысль, изорвав душу в кровь, разлетается буквами по раздорожью,

и ты тонешь в словах, вдруг застыв между криком и шепота дрожью,

и себя не согреть, прислонившись спиною к домам тем что пахнут
любовью.

В одиночку не строится мир : парой птицы стремятся к гнездовью.

Жизнь лукава в своей простоте. Просто верь - даже если судьба на излете,

может, кто-то, затеплив свечу, крохи веры в тебя сжал в щепоти.

Метки: Марина Кузнецова, переводы

Послевкусие от "94" thelonewolf

http://www.neogranka.com/fo...

Он ушел? Оттолкнулся мыслью от ненужных уже забот? Или просто свел счеты с жизнью, завершив обратный отсчет? Есть ли разница в том и этом: просто "жив", или просто "жил"? Может знает теперь ответы? .. только детство всё пахнет хлебом, мятой, папиным табаком и слезятся глаза от света в том туннеле, которым ...вслед за ним мы теперь идем...

Метки: Марина Кузнецова, ОТЦУ

Ангел упования




«Да будет милость Твоя, Господи,
на нас, ибо уповаем на Тебя»
(Псалом 32, стих 22)



- ∞
В ослепительно белой комнате, стены которой сочились мягким теплым светом, в кресле, откинув голову на подголовник, дремал человек. Несколько таких же ослепительно белых капсул, плавно качались на оси, периодически меняя горизонтальное положение на вертикальное. Интенсивность освещения сменилась на агрессивно-холодную, и веки, закрытых глаз, спящего в потертом кожаном кресле дрогнули. Гладкий лоб пересекла вертикальная морщина, брови сдвинулись к переносице. Человек сел и потер ладонями все еще зажмуренные глаза. Пальцы его скользнули в короткий ежик волос и замерли. [ Читать далее...  ]

Метки: Марина Кузнецова

В этой группе, возможно, есть записи, доступные только её участникам.
Чтобы их читать, Вам нужно вступить в группу