ВНИМАНИЕ!Конкурс
«НАПИСАНО ПЕРОМ»
 Конкурсе может участвовать любой автор произведения объемом от 5 а.л. на русском языке. Возраст, цвет кожи, вероисповедание – не имеет значения.

ПОДРОБНО ЗДЕСЬ>> http://napisanoperom.ru/Konkurs/

ДЛЯ ЛЮБИТЕЛЕЙ ФАНТАСТИКИ есть отдельная номинация:
http://napisanoperom.ru/trend/



Награды!

1. Победитель в каждой номинации получает контракт с издательством на издание и распространение книги в электронном и бумажном виде.
2. 01 сентября 2012 года после подсчета купленных конкурсных произведений объявляется размер Призового Фонда Конкурса, который делится поровну между победителями.

ВСЕМ УДАЧИ!

ПРИВЕТ,ВСЕМ ЧЛЕНАМ ЭТОГО СООБЩЕСТВА И ТЕМ ЛЮДЯМ,КОТОРЫЕ ХОТЕЛИ БЫ ВОЙТИ В НЕГО. Уже не раз поднимался вопрос о том,что бы вы хотели видеть в этом сообществе,и как улучшить его?
Жду ваших комментариев и после этого займусь своей работой.
Ну а пока без темы даю вам фотки,как обычно.
На этот раз из т/с "ДНЕВНИКИ ВАМПИРОВ".
НО А ВЫ НЕ МОЛЧИТЕ!Я жду ваших пожеланий.Любая информация может появиться на наших страницах сообщества,но условие:фантастического или мистического содержания.ВСЕ КРОМЕ ЭРОТИЧЕСКОГО СОДЕРЖАНИЯ!

Через пару дней Новый Год!Поздравлять всех еще очень рано,но можно обсудить то: кто и как готовится к этому Новому году.
Я бегаю по магазинам и покупаю всем подарки...но столько милых вещичек,что глаза разбегаются...
Но все же каждый подарок должен быть мистический...ведь следующий год- Год Дракона))))
Делимся своими переживаниями,мыслями.
А пока ловите картинки:

это пример..Таксь мне в голову прищла бредовая идея, сделать в фотошопе или в какой другой программе или самой сделать на реале и сфоткать себя в виде вампира...
у кого лучше, выбераю Я и Елена, мой лучший модератор, и  дарим этому человеку по 10 подарков каждая, подарки простые..
 

http://anime-zone.ru/manga/... -Том 1
http://anime-zone.ru/manga/... -ТОМ 2
http://anime-zone.ru/manga/... -ТОМ 3
http://anime-zone.ru/manga/... -ТОМ 4
http://anime-zone.ru/manga/... -ТОМ 5

Там же можно найти и все остальные главы:
ГЛАВНАЯ ССЫЛКА:
http://anime-zone.ru/manga/...

Итак, вижу вам не особо нравится читать Кровавые игры..Что ж тогда пишите название реальной книги и желательно автора, и я буду выкладывать каждую главу...=))

ГЛАВА 3

 


Осень стояла теплая, одаривая последними ласками семь
римских холмов перед замешкавшимися холодами. Празднества урожая продолжались
дольше обычного – людям хотелось воспользоваться великолепной погодой. Игры по
приказу императора также продлили, и Рим возбужденно гудел. Церемонию
награждения предполагалось провести под звуки нового водяного органа; кроме
того, Вителлий пообещал отпустить всех победителей на свободу, и римляне заключали
пари.


Кошрод, все еще плохо владея поврежденной рукой, осваивал
новую упряжь. Повернувшись к хозяину, он сказал:


– Восемь поводьев, конечно же, не четыре, зато лошади
под контролем с обоих боков. Мне нравится твое новшество. – Перс ободряюще
похлопал по крупу рослого жеребца. – Повышенная маневренность – залог
победы в бою. Ради этого стоит тренироваться.


Сен-Жермена позабавила эта вспышка воинственности, и он
спросил:


– уж не намерен ли ты после сегодняшних скачек
предложить себя армии?


– А ты дашь мне вольную, если я приду к финишу
первым? – парировал перс. Вопрос прозвучал шутливо, но лицо возницы
несколько напряглось.


– Боюсь, мне не оставят выбора. Вителлий торжественно
пообещал освободить всех победителей. Не думаю, что он сделает исключение для
кого-то. Ему не позволит толпа. – Только тут Сен-Жермен сообразил, что
перс всерьез озабочен. Он рассмеялся. – Но ты уйдешь от меня лишь тогда,
когда захочешь этого сам. Мы теперь одной крови, Кошрод. И будем ею повязаны до
нашей истинной смерти.


– Тогда мне не о чем беспокоиться, – улыбнулся
Кошрод.


– Это не совсем так, – возразил Сен-Жермен,
помрачнев.


– Разве? – Перс огляделся по сторонам, проверяя,
нет ли вокруг лишних ушей. – Интересно, что же мне угрожает? Я ведь
переменился и могу не бояться падений.


– Кошрод, – укоризненно произнес Сен-Жермен, –
публику не обманешь. Еще одно чудесное воскресение, и люди начнут шушукаться у
тебя за спиной. Нет, помолчи. Я хочу, чтобы ты сам все понял. Ты уже обучился
многому, и я доволен тобой. Но настоящее осознание своего положения к тебе еще
не пришло. Все твои действия должны быть продуманными, иначе этот мир отторгнет
тебя.


– Что ты имеешь в виду? – Перс рассердился. –
Я живу так, как ты учишь. Крови ни у кого против воли не требую. Близко к себе
никого не подпускаю. Где скрыта угроза?


– Везде, – уронил Сен-Жермен. – На тебя
смотрят тысячи глаз. Уже одно это требует осторожности, а сейчас надо быть
осмотрительнее втройне. Допустим, тебя схватят, похитят, бросят в узилище. Как
ты сможешь объяснить тюремщикам, что не нуждаешься в пище? Где найдешь пропитание?
Что скажешь мучителям, когда те увидят, что пытки не действуют на тебя? Чем
объяснишь наличие почвы в подошвах твоих сапог? Ты это продумал? – Он
смолк, ожидая ответа.


– Тот шпик убрался, – взорвался Кошрод. Он
сознавал, что хозяин прав, укоряя его за ребячливость и горячность, но ни за
что не хотел ему в этом признаваться.


– Надеюсь, что так. Мы знаем, что некто похожий на
Арашнура уехал из Остии через пару дней после моего с ним разговора. Тем не
менее кто-то донес на Кирилла, и тот томится в тюрьме. Арашнур, возможно, и
боится меня, но, полагаю, уймется не скоро. Он сделает все, чтобы тебя заполучить.
Я отпустил его и теперь жалею об этом.


Кошрод потупился, изучая носки своих скифских сапожек.


– Возможно, ты прав, господин. Но ты, наверное, забыл,
как начинал сам. С тобой перемена произошла очень давно, со мной, можно
сказать, на днях. – Он попробовал усмехнуться. – Что же мне теперь
делать? Тащиться в хвосте? Проиграть?


Сен-Жермен спрятал улыбку и сказал глубоко сочувственным
тоном:


– Оставляю это на твое усмотрение. Но помни: еще один
удар о барьер – и твоя цирковая карьера закончена. Будешь тренировать
возниц. – Он положил руку на смуглое от загара плечо. – А завоюешь ты
первенство или нет, не так уж и важно. Ты и так свободен – все эти три года. Но
хочешь драться – дерись.


За их спинами раздались предупреждающие окрики. К вратам
жизни повели упряжки для экзотических состязаний. Кошрод презрительно глянул на
них.


Первой шла высокая колесница, запряженная двумя страусами.
Возница крепко держал поводья, зная дурной нрав своих птиц. Вторую удерживали
шесть дюжих рабов. Два темно-коричневых скифских медведя мотали мордами и
горестно взрыкивали, пытаясь сбросить с себя хомуты.


– С тех пор как Нерону вздумалось запрячь в повозки
верблюдов, эти дурацкие гонки сделались популярными, – в сердцах сплюнул
Кошрод. – Позорище, да и только! Умения никакого не нужно, надежда лишь на
удачу. Толпа воет, животные бесятся, колесницы трещат! А настоящее искусство в
загоне.


– Ты слишком строг, – сказал Сен-Жермен. –
Нет смысла так изводиться. Но я согласен с тобой. Кто еще выставляется с ними?


– Антилопы и леопарды. Не многим доведется вернуться
через те же врата. – Кошрод положил ладонь на бок жеребца. – Он
потеет. – Перс повернулся и крикнул стоящему в отдалении юноше: – Эй,
Бурс, отведи-ка моих лошадок в конюшню! Они боятся зверей.


Бурс кинулся исполнять приказание, а Кошрод, глянув на
своего господина, хмуро пообещал:


– Постараюсь избегать столкновений.


– Будь рассудительным – это все, о чем я прошу, –
откликнулся Сен-Жермен. – И держись подальше от незнакомцев. После той
встречи у Модестина мне постоянно мерещится что-то.


– Прошло несколько месяцев, – напомнил Кошрод.


– Арашнур потратил годы на розыск. Несколько месяцев для
него пустяки. – Сен-Жермен, сверкнув серебром браслетов, свел пальцы в
замок. – Прошу тебя, будь осторожен.


– Ладно. – Перс потрогал свой янтарный
ошейник. – Избавиться от него на глазах у всего Рима – вот настоящий
триумф!


– Я же сказал – делай как знаешь. учти только, что
потеря этого украшения может привести к потере других вещей, включая ту же
свободу. – Услышав хриплый короткий рык, Сен-Жермен встрепенулся. –
Я, пожалуй, пойду. Здесь становится слишком шумно. – Он указал на
колесницу, влекомую двумя огромными кошками.


Кошрод покосился на леопардов.


– Я знаю их. Это убийцы. Некреду нужна кровь на песке.


Сен-Жермен кивнул. В толпе витало ожидание бойни. Нерона
порой мутило от крови, Вителлия – никогда, он наслаждался видом кровавой бани.
Народ Рима был счастлив.


– Иногда я думаю, что вся наша жизнь – сплошной ужасный
кровавый спектакль. – Встряхнувшись, Кошрод улыбнулся. – Это что –
философия?


– Подступы к ней. В жизни много другого. –
Сен-Жермен ободряюще потрепал раба по плечу.


– Ты будешь в императорской ложе? Ответом ему был
короткий кивок. Сен-Жермен отвернулся и, не оглядываясь, нырнул под трибуны. Он
быстро шел в полумраке мимо дрессировщиков и животных, мимо камер, битком
набитых осужденными людьми, ожидающими ужасной смерти, мимо профессиональных
бойцов, каждый из которых гордился своим умением убивать. Он бывал тут слишком
часто, чтобы принимать к сердцу все это. Мысли его занимала Оливия. За время отсутствия
Юста ему лишь дважды удалось ее повидать. Они говорили мало, но ее молчание
было красноречивее слов.


 


– Цезарь Вителлин ожидает тебя! – поклонился
императорский раб, когда Сен-Жермен вступил в небольшой, отделанный мрамором
коридорчик.


– Слава Вителлию, – автоматически откликнулся
Сен-Жермен, протискиваясь между офицерами новой гвардии к императорской ложе.
Слава Виттелию, слава Гальбе, Нерону, Огону – не все ли равно?


– Привет тебе, Ракоци Сен-Жермен Франциск, –
прорычал Вителлий, поднимая руку и потрясая толстыми пальцами. Он утопал среди
подушек на мраморном подиуме – в неряшливо подвернутой тоге и со сползшим на
бровь венком. У столика, на котором стояли блюда с холодным мясом и чаши,
хлопотали рабы. – Угощайся вином, если хочешь! – На этом знаки
монаршей учтивости истощились, а сам порфироносец подался вперед, с
восторженным всхлипыванием указывая на арену.


Колесница с запряженными в нее антилопами опасно кренилась,
один леопардов уже вскочил на спину ближайшей к нему красавицы. Возницы с
перекошенными от напряжения лицами натягивали поводья, пытаясь развести в
стороны обе упряжки. Вторая антилопа рванулась вперед в тщетной надежде уйти от
неминуемой гибели, но в следующее мгновение повозки сцепились, и на песок
хлынула кровь.


Погонщик антилоп, белый от страха, сумел выкарабкаться из
свалки и побежал к вратам жизни. Он бежал резво и успел бы уйти, но тут из-за
поворота вывернулась колесница, влекомая страусами. Бегущий замахал бестолково
руками, призывая погонщика птиц придержать своих подопечных, однако тот не
услышал крика, и мелькнувшая в воздухе когтистая лапа, распорола бедняге живот.
Беглец упал, страусы прошлись по нему, толпа задохнулась от хохота.


– Великолепный спектакль! Надеюсь, медведи тоже не
подкачают, – прокудахтал Вителлий, вытирая краешком тоги слезящиеся глаза.


Справа от императора, окруженный четырьмя императорскими
гвардейцами развалился генерал-фаворит. Сегодня торс Авла Цецины Алиена
облегали позолоченная кираса и шелковый плащ с откинутым капюшоном. Пальцы,
унизанные перстнями, сжимали огромную чашу.


– Отличная нынче охота, – заявил он, подмигнув
Сен-Жермену и с трудом выговаривая слова.


– Похоже на то, – сухо кивнул Сен-Жермен. Он
подошел к указанному ему креслу и сел.


– Я понял, что меня раздражает, – сказал Вителлий,
осушая очередную чашу вина. – Понял, что мне не нравится.


Страусы обогнули барьер, направляясь к дальнему краю арены.
Толпа разразилась алчными воплями, когда огромные птицы столкнулись с повозкой,
которую тащили медведи.


– Что же? – спросил Сен-Жермен, не обращая
внимания на жуткие вопли.


– Чужеземные одеяния. Особенно когда они черные.
Римлянину это все не к лицу. – Он протянул чашу ожидающим виночерпиям.


– Но я не римлянин, – напомнил вежливо
Сен-Жермен. – Я ношу то, что носят на моей родине.


– В Дакии, – глубокомысленно изрек Вителлий и
повернулся к приятелю за подтверждением.


– Да, но сам я не дак, – вновь напомнил ему
Сен-Жермен.


– Он из Дакии, но не дак, – согласился
Цецина. – Мы обсуждали это, Вителлий. Я сказал, что мне это не нравится.


Медведи встали на задние лапы, чтобы расправиться со
страусами, легко опрокинув повозку, из которой вывалился возница. Цирк охватило
безудержное веселье, когда один из хищников стал валять по песку дико кричащего
человека, а другой, загребая лапами, принялся ловить гигантских увертливых
птиц.


– Орган заиграет, когда будут насыпать свежий
песок, – важно изрек Виттелий. – Сегодня мы услышим что-то особенное,
не так ли?


– Надеюсь, – кивнул Сен-Жермен. Он три ночи подряд
трудился над большими латунными трубами, добиваясь того, чтобы они исторгали
звуки, схожие с пением военных рожков, созывающих легионы на битву.


– Мы снедаемы нетерпением, – сообщил Цеци-на с
неожиданным оживлением.


– Я польщен, – ответил холодно Сен-Жермен, даже не
сделав попытки скрыть свое равнодушие к пьяному заявлению.


Медведи сломали свои хомуты, один из них побежал вдогонку за
страусами, другой, влача за собой обломки колесницы, все крутился вокруг
поверженного раба. Над ареной повисла мертвая тишина, когда первый медведь,
добравшись до поворота, увидал леопардов.


– Тихо! – рявкнул Вителлий, снова подавшись
вперед. – Не мешайте ему!


Медведь неторопливо направился к кошкам, разрывающим
антилопу на части. Один из леопардов поднял голову и предостерегающе зарычал.
Медведь помедлил, потом поднялся на задние лапы и двинулся вперед, рассекая
воздух огромными изогнутыми когтями.


– Убей его! Убей его! – завопил Вителлий, сам
толком не понимая, кого из хищников ободряет этот истошный вопль.


Забытые всеми страусы помчались вокруг барьера. Цирк ахнул,
когда медведь бросился на леопардов, в гигантской каменной чаше забушевал
неистовый шторм.


– Придется расширить трибуны, – прокричал Цецина
Вителлию.


– Что? – Император обхватил генерала за шею, чтобы
расслышать, что тот говорит.


Один из леопардов вонзил клыки в плечо медведя, тот рвал его
пятнистую шкуру когтями. Звери катались по залитому кровью песку, восьмидесятитысячная
толпа, возбужденная до предела, бесновалась и выла на все голоса.


Когда схватка закончилась, в живых остался один вышагивающий
гоголем страус. Вителлий распорядился наградить его лавровым венком с лентой,
украшенной надписью: «Победителю леопардов, медведей и антилоп!»


Потом император с огромным трудом поднялся на ноги, чтобы
утихомирить публику и объявить ей о весьма важном моменте программы: первом
прослушивании отреставрированного водяного органа, к клавиатуре которого тут же
подсел специально обученный раб.


Миг-другой, и по цирку прокатился первый аккорд волнующего
гимна Юпитеру. Вителлий повернул к Сен-Жермену сияющее лицо.


– Божественный звук! Я не рассчитывал на такое.


– Пришлось повозиться, – сдержанно сказал
Сен-Жермен.


– Деяние, достойное римлянина, – в глазах
императора блеснуло лукавство.


– Я не заслуживаю такой похвалы. Сен-Жермен с тревогой
оглядел молчаливых охранников в ярких доспехах, пьяного цезаря и генерала,
клюющего носом.


– Но должен заслуживать, мой дорогой. Я думал на эту
тему, – признался Вителлий, сдвигая венок на затылок. – Ты сделал для
Рима многое, очень многое. И это не только починка органа. Нет. – Он
щелкнул пальцами, требуя чашу. – Есть еще мулы, которых ты выращиваешь для
армии. Очень патриотичное дело.


– Главное, выгодное, – поправил его Сен-Жермен.


– Это одно и то же, одно и тоже. – Цезарь припал к
чаше. – Прекрасное вино. Настоящее. Не то что греческое, подслащенное
медом. Это напиток мужей. Взгляни на него. Красное как кровь, сладкое, как
груди девственницы, крепкое, как… – он запнулся, подыскивая нужное
слово, – крепкое, как… закаленная сталь, клянусь сосцами волчицы!


Сен-Жермен на мгновение прикрыл глаза, потом сказал:


– Ты оказываешь чужеземцу великую честь, благодарю
тебя, августейший. – В душе его что-то неприятно зашевелилось, он стал
подыскивать благовидный предлог удалиться.


– Вот-вот, чужеземцу, а это несправедливо. –
Император поставил чашу на стол. – Я сделаю тебя римлянином. Полноправным
гражданином империи. Вот так. С одобрения сената. Сразу и навсегда. – Он
выжидательно смолк.


– Я… я не могу принять этот дар, – произнес
опешивший Сен-Жермен, стараясь говорить как можно более мягко. – Я
потрясен перспективами твоего предложения, августейший, но принужден его
отклонить.


– Отклонить?! – Грубое лицо Вителлия из
красновато-бурого сделалось фиолетовым.


– Я вынужден, – выдохнул Сен-Жермен. – У меня
есть обязательства по отношении к людям моей крови. Я храню преданность родной
мне земле.


Вителлий вытаращил глаза.


– Преданность Дакии, хотя ты не дак?


Боги, какое нахальство! Его дар отвергает человек без роду,
без племени, да еще при Цецине! Он покосился на генерала, тот мирно спал.


Сен-Жермен вздохнул, изобразив на лице глубочайшее
сожаление.


– Даки не единственное население той области, откуда я
родом. Мой народ гораздо древнее, и я – его принц. – Он взглянул на
Вителлия. – У тебя есть гвардия, цезарь. Разве ты отвернулся бы от нее
ради богатства и почестей в другом королевстве


– Гвардия? Ты командуешь гвардией? – Император
сложил на груди руки, пачкая тогу мясной подливкой.


– Нет, не командую… уже много лет. Но у меня есть
приверженцы, и они в меня верят. Точно так же, как твоя гвардия верит в тебя.


Вителлий фыркнул, но было заметно, что ему польстило
сравнение.


– Ты болван, Франциск. Стань римлянином, и перед тобой
откроется мир.


– Но родовая честь моя будет запятнана. Аргумент этот
был римлянам внятен. Сен-Жер-


мен однажды уже пускал его в ход. В разговоре с божественным
Юлием, отклоняя подобное предложение. Первый из императоров одарил оппонента
проницательным и чуть ироническим взглядом: «Что, Франциск, эти люди… твоей
крови… они столь же умны, как и ты? Мне бы хотелось привлечь их на свою
сторону. Думаю, мы поладим, Франциск!»


Кажется, новый властитель Рима, тоже хотел с ним поладить.
Красные глазки Вителия увлажнились. Он пошевелился и высказался:


– На родовой чести держится Рим. – Сен-Жермен
согласно кивнул. – Ты ведь не предал бы интересы тех, кто в тебя верит? Не
толкай же на это меня.


Вителлий глубокомысленно закивал головой.


– Да. Да. Я понимаю. Твои убеждения делают тебе честь.
Но это досадно. У тебя такие возможности. Снежные барсы, тигры, крупные
обезьяны – все эти звери… они так нравятся Риму. Я весьма удручен.


Сен-Жермен подавил улыбку.


– Цезарь, я ведь не уезжаю. И в любое время готов
служить тебе всем, чем могу.


– А ведь и правда! – оживился Вителлий, не
улавливая иронии в голосе собеседника. – И все же, если надумаешь, дай
только знать. Я ведь сделаю тебя всадником. Тебе это понравится. Ты сможешь
владеть гладиаторами, домами в пределах Рима. – Он замер, прислушиваясь к
последним величественным аккордам органа, и громко захлопал в ладоши, когда тот
умолк.


Толпа разразилась аплодисментами. Музыкант поднялся и стащил
с головы тряпку, предохранявшую его уши от рева гигантского инструмента.


– Если ты и впрямь хочешь что-нибудь для меня
сделать, – проговорил Сен-Жермен, указывая на стоявшего возле клавиатуры
раба, – освободи этого паренька. Он очень талантлив и заслуживает
признания. Став свободным, он сможет отдать творчеству все свои силы. Его
музыка прославит тебя.


Расплывчатые черты монаршего лика недовольно скривились.


– Я подумаю, – высокомерно буркнул Вителлий и
отвернулся, давая распорядителям знак к началу очередного действа.


 


Рапорт по поводу расследования контрабандной деятельности
капитана торгового судна «Краса Византии».


 


«Старшему прокуратору.


В соответствии с инструкциями сената нами задержан некий
Кирилл, капитан судна "Краса Византии", владельцем которого является
знатный чужестранец Ракоци Сен-Жермен Франциск, проживающий неподалеку от Рима.


Действуя по подсказке неизвестного доброжелателя,
портовые офицеры осмотрели это судно и обнаружили на его борту пшеницу, не
указанную в декларации.


Мы несколько раз допрашивали капитана с умеренным
применением пыток, и он оставался непреклонным в трех нижеперечисленных
утверждениях.


1. Закупка пшеницы была просто случайностью, а не
частью продуманного плана контрабанды товаров, запрещенных к ввозу в порты
Римской империи.


2. Предложение о закупке дополнительного зерна исходило
от двух не знакомых ему прежде мужчин, называвших себя армянами. Поскольку
Кирилл знал о ситуации в Риме, он решил рискнуть и нажиться на ней, тайно сбыв
с рук дополнительное зерно по прибытии в Остию. Теперь ему представляется, что
вся эта авантюра была затеяна завистниками, вознамерившимися помешать его
успешной торговле.


3. Его патрон, упомянутый Ракоци Сен-Жермен
Франциск, ни в коей мере не участвовал в закупке дополнительного зерна и не
имел понятия о его перевозке. Кирилл действовал сам по себе, без всяких
инструкций со стороны владельца судна. Более того, он заявляет, что Ракоци
Сен-Жермен Франциск часто напоминал ему о необходимости блюсти законы Римской
империи. Беседы с капитанами других судов, принадлежащих Франциску,
подтверждают сказанное Кириллом.


Поэтому мы полагаем, что вопрос этот исчерпан.


Капитану Кириллу запрещено покидать Остию до вынесения
ему приговора. Учитывая хорошую репутацию капитана и то, что это первое его
нарушение, надобности в суровом наказании нет. Достаточно оставить его товар на
таможне до уплаты штрафной пошлины в объеме стоимости обнаруженной контрабанды.
Не имеет смысла посылать штрафника на галеры, ибо, как человека в возрасте, его
там ждет скорая смерть, что не соизмеримо с масштабом проступка.


Остаемся в ожидании распоряжений и прилагаем к рапорту
подробную запись показаний Кирилла, предназначенную лишь для прокураторских
глаз.


Слава Вителлию!


Киприй Аотер, чиновник таможни.


Остия, 23 сентября 821 года со дня основания Рима».

 


ГЛАВА 2

 


Вителлий сыто рыгнул и провел ладонью по объемистому животу,
оглядывая гостей.


В огромном банкетном зале стояли семь групп раскинутых
П-образно кушеток, и пиршество шло своим чередом. Новый император повелел и
женщинам возлечь вместе с мужчинами, чтобы их писк за отдельным столом не
отвлекал никого от еды.


– Роспуск преторианцев – это лучшее, что я когда-либо
совершил, – сказал Виттелий, ткнув пальцем в вызвавшего его недовольство
патриция. – Не сделай я этого, они протолкнули бы во дворец кого-нибудь
своего, а потом возвысили бы его до порфиры. – Он кивнул одному из рабов,
и тот поспешно придвинул к нему поросенка.


Ответ патриция был уклончив.


Да, цезарь, твои генералы, несомненно, мудры. Им известно…
гм… многое из того, что нам недоступно. – Оппонент помолчал, слизывая мед
с пальцев – Однако преторианская гвардия – часть нашего общества, Рим к ней
привык. Вителлин нахмурился.


– Ты не совсем беспристрастен, Ремигий, и это не
очень-то нравится мне. Девять членов твоей семьи – преторианцы. На этот раз я
оставлю твои дерзости без последствий, но впредь, прошу тебя, остерегись
ставить свои интересы выше государственных нужд. – Он кивнул своему виночерпию. –
Наполни чашу Ремигия, Лин. Ему необходимо забыться.


Возлежащий рядом сенатор поморщился и брюзгливо сказал:


– И все же беспокойство Ремигия довольно резонно.
Римляне никак не слывут большими любителями перемен, и потому…


Вителлий прервал его жестом.


– Фабриций, с этим покончено. Тут нечего
обсуждать. – Он обратился к ожидающим распоряжений рабам. – Помогите
мне встать. Мой желудок уже полон, и его следует облегчить для нового
блюда. – Император посмотрел на гостей. – Нас ожидают павлиньи языки,
бычьи мозги и рыбья икра. Я сам сочинил это блюдо. Но еще не вполне им доволен.
И потому с удовольствием приму все дельные замечания. – Глубокомысленно
подвигав бровями, Виттелий покинул свое ложе и в сопровождении двух слуг
отправился в туалетную комнату.


Ремигий взглянул на Фабриция.


– Он пожалеет о своей опрометчивости. Преторианцы
такого не спустят.


– Да уж, – вздохнул Фабриций. – Есть новости
из Египта?


– Поговори с Юстом Силием. Ему, похоже, известно
все. – Ремигий уставился невидящим взгляд стол, с которого убирали
еду. – Сколько еще ожидается перемен?


– Четыре, – ответил Фабриций. – До
развлечений. А после нас ждет еще ужин. Совсем как в прежние времена. Если не
считать того, что воду со льдом подавать почти перестали. – Он понизил
голос и оглянулся, словно даже такое невинное упоминание о Нероне могло дорого
ему обойтись. – Мы попросту лопнем, если все это продолжится.


Ремигий деланно рассмеялся.


– В этом году мы ходим под третьим цезарем, не считая
Пизона. Все, что нам надо уметь, это держаться за кресла. Императоры приходят и
уходят, а сенат остается.


Стоящий позади него раб подался вперед.


– Придержи язык, – буркнул Фабриций, наблюдая, как
перед ним ставят новое блюдо. – Восхитительно! – вскричал он, с
показным аппетитом принимаясь за еду.


 


Вителлию пришлось основательно пощекотать себе глотку
гусиными перьями, прежде чем он ощутил в себе готовность вернуться к прерванной
трапезе. Рабы подали ему мокрое полотенце, император вытер лицо и руки, потом
поправил неряшливо обвисшую тогу и, выйдя из туалетной комнаты в холл, с
большим удивлением воззрился на стоящего там человека.


– А, Сен-Жермен, это ты? Ну, как тебе нравится
угощение?


Сен-Жермен поклонился.


– Уверен, что оно выше всяких похвал. Однако сам я его
не пробовал, ибо на людях не ем. На моей Родине процесс принятия пищи считается
делом интимным, а потому я прошу меня извинить.


Одетый в тунику из черного шелка, с серебряным талисманом,
инкрустированным черным янтарем и рубинами, он смотрелся очень изысканно, но
подвыпившему Виттелию на чью-либо изысканность было плевать. Император
нахмурился.


– На приеме у цезаря ты мог бы и не проявлять такую
щепетильность.


– Ах, государь, тут одна лишь загвоздка. Я не римлянин,
а ты – не мой господин. – Сен-Жермен произнес это самым почтительным
тоном, однако счел нужным прибавить. – Но уже одно приглашение на столь
пышное празднество для меня великая честь.


Вителлин смягчился.


– Учитывая все, что ты делаешь для меня, и твои прошлые
заслуги перед… – он запнулся, – перед римским народом, твое
пребывание здесь вполне обоснованно. И если бы ты еще мог подсказать мне, что
делать с рыбьей икрой… Да где же вино? – рассердился вдруг цезарь.


Один из рабов уже бежал из банкетного зала с тяжелой
серебряной чашей в руках.


– Отлично. – Вителлий сделал жадный глоток, и его
раскрасневшееся лицо мгновенно побагровело. – Не знаю, как мне с тобой
теперь быть. Мне не нравится твой отказ попробовать мое блюдо.


– Мои привычки, без сомнения, кажутся тебе странными,
государь, но как римлянин ты должен знать, что традиции должны
почитаться. – Сен-Жермен решил, что ему не нравится этот полный хромой
человек в измятой, неряшливой тоге. – Ты ведь и сам посвящаешь сегодняшний
пир старине.


Банкет, как это было объявлено, давался в честь памяти
Ромула и Рема, легендарных основателей Рима.


– Что ж, – отозвался Вителлий, глубокомысленно
качнув головой, – традиции… да… римлянам свойственно чтить свои корни.


«Сейчас тебе следовало бы не чтить свои корни, а укреплять
ножки своего шаткого трона», – подумалось Сен-Жермену, но вслух он сказал
другое:


– Счастлив властитель, управляющий таким великим
народом. Сенат ждет от тебя многого, государь.


Вителлий лишь фыркнул, задетый упоминанием о сенате, ему
вдруг захотелось как-нибудь осадить лощеного чужестранца


– Я слышал, ты чинишь орган. Когда наконец он будет
готов?


Сен-Жермен вежливо улыбнулся.


– Скорее всего, месяца через два. И плюс к тому
неделя-другая уйдет на настройку. – Если ему и не пришелся по вкусу
вопрос, низводящий его до уровня простого ремесленника, то он ничем этого не
показал. – Ты хочешь осмотреть инструмент, августейший?


– Через двадцать дней должны состояться игры. Ты
сможешь закончить работу к этому сроку? – Глазки Вителлия вспыхнули, он
таки изыскал возможность загнать чужеземца в тупик.


– Ну разумеется, государь. – Сен-Жермен, казалось,
ничуть не смутился. – Лишь прикажи, и орган вернется на место. Правда, без
надлежащей отладки он будет по-прежнему… – ему вспомнилась фраза
Нерона, – реветь, как стадо ослов.


– Ты хочешь сказать, что не склонен поторопиться? –
гневно спросил Вителлий.


– Нет, государь. Я лишь говорю, что выполню любой твой
приказ. Прикажешь установить инструмент без настройки, и я сделаю это. Он будет
стоять на месте, но в том же виде, в каком пребывал всегда Если же ты дашь
согласие подождать, то его звучание сильно изменится. И в лучшую сторону,
уверяю тебя.


Вителлин понял, что его обыграли.


– Прекрасно, – отрывисто бросил он. – Делай
что нужно, но не затягивай это на годы. – Он развернулся и тяжело пошел
прочь, всем своим видом показывая, что недоволен.


Сен-Жермен остался стоять на месте, ожидая, когда к нему
подойдет трибун новой императорской гвардии. Он давно тяготился его молчаливым
присутствием, понимая, что ничего хорошего оно ему не сулит.


– Ну, в чем дело? – вопрос был намеренно резким,
ибо задетый невежливым тоном гвардеец мог выложить больше, чем намеревался
сказать.


Офицер, чье обветренное и покрытое боевыми отметинами лицо
плохо вязалось с серебряной парадной кирасой, смущенно прочистил горло.


– Прости, что задерживаю тебя, Франциск, но мне нужно,
чтобы ты ответил на некоторые вопросы.


– В самом деле? – Сен-Жермен почувствовал, как
внутри у него все напряглось. – Какого они рода? – Он не собирался
выдавать свои чувства и потому решил держаться надменно, хотя этот боевой
офицер был чем-то ему симпатичен.


– Я действую по приказу моего генерала. Ты должен
понять, что новый режим… – трибун положил ладонь на рукоять меча, словно
этот жест был способен помочь ему выйти из затруднительного положения, – с
особенной строгостью смотрит на определенные вещи…


– Определенные вещи? – нехотя повторил Сен-Жермен.
Мозг его лихорадочно заработал. Что это за вещи? Уж не те ли, на которые
намекал Лед Арашнур? На кого же в таком случае направлен удар? На Кошрода? Или
всплыл донос, посланный лжеармянином Огону? У него вдруг перехватило дыхание.
Оливия? Неужели Юст вынудил ее признаться во всем?


Трибун мялся. Ему претило выступать в роли грубого
дознавателя. Не было никакой необходимости волновать человека во время
торжественного приема. Дело вполне могло подождать и до завтра, однако
начальство решило иначе. Звуки застолья гулким эхом гуляли по мраморному вестибюлю
Золотого дома. Офицер покосился на пьедестал, где еще год назад стоял бюст
Нерона. Потом его сменил бюст Гальбы, затем Отона. Сейчас пьедестал был пуст,
но скульпторы трудились вовсю…


– Ну же, трибун, – поторопил Сен-Жермен.


– Капитан одного из твоих судов занимается контрабандой
зерна. Его задержали в Остии с грузом в пятнадцать баррелей, не означенным в
декларации. – Офицер произнес все это скороговоркой и, помолчав, прибавил:
– Если он выполнял твой приказ, то главным ответчиком окажешься ты.


Сен-Жермен одарил трибуна рассеянной полуулыбкой.


– Он говорит, что действовал по моему повелению?


– Его еще не допрашивали. В данное время капитан
содержится в гарнизоне. – Трибун откашлялся и обреченно махнул
рукой. – Это грек-вольноотпущенник, и для того, чтобы его допросить, нужны
дополнительные официальные распоряжения.


Экий болван этот Кирилл! Снюхался с персами, а те его сдали!


– Как вы об этом узнали? В Остию прибывают сотни судов,
и обычно они подвергаются поверхностному досмотру. Грузоподъемность моей «Красы
Византии» – двести тридцать баррелей. Найти среди них незаконных пятнадцать –
весьма кропотливое дело.


– Было предупреждение, – признался трибун.


– Анонимное? – спросил Сен-Жермен, заранее зная
ответ.


– Да, – с несчастным видом подтвердил офицер.


– Понимаю. Это досадно. Все мои капитаны имеют санкцию
на покупку грузов и продажу их с выгодой, но я был бы последним дурнем, если бы
поощрял контрабанду. Это, надеюсь, понятно? – Офицер, помедлив,
кивнул, – Скажи, с кем мне надо поговорить? Чтобы как можно скорее все
уладить.


Трибун украдкой перевел дух. Формальная часть беседы
окончилась, и он мог позволить себе перейти на сочувственный тон.


– Море есть море. Капитанам свойственно превышать свои
полномочия. Думаю, если копнуть, за каждым найдутся грешки.


– Это намек на моих людей? – обеспокоился
Сен-Жермен. – У меня тридцать восемь судов различного ранга. Но они
постоянно в рейсах, и вряд ли их капитаны могли сговориться. Впрочем, за всем
ведь не уследишь.


– Тридцать восемь судов? – в изумлении повторил
офицер. – Я не знал, что их так много. Ты говоришь, тридцать восемь?


– Да. – Сен-Жермен уже понял свою оплошность и,
мысленно выбранившись, решил держаться с гвардейцем приветливее. – Нельзя
ли узнать твое имя, трибун? Если начнется расследование, нам так или иначе
придется общаться.


– Мое имя – Кай Туллер. Я был центурионом одиннадцатого
легиона, но, когда Вит… когда император основал новую гвардию, меня повысили в
должности.


– Без сомнения, с большим запозданием, – кивнул
Сен-Жермен, зная, с каким скрипом продвигают по службе исправных служак. –
Что ж, отведи меня к своему командиру для выяснения всех обстоятельств этого
злосчастного инцидента. – И он сделал движение к выходу из дворца.


– Возможно, сегодня толковать с Фабием и не
стоит, – раздумчиво сказал Туллер, оставаясь на месте. – Мы не
представляли, что у тебя так много судов и…


–…И хотели бы провести дополнительное расследование? –
договорил за него Сен-Жермен. – Это разумно. У меня, естественно, нет и не
может быть никаких возражений. – Он уже решил про себя, что немедля
отправит кого-нибудь в Остию с тайным наказом увести «Красу Византии» из порта,
и, если удастся, вместе с Кириллом. За виллой, несомненно, следят. Значит,
курьером надо сделать кого-то из дрессировщиков. Те часто ездят в порт за
животными, и такой посланник не вызовет подозрений.


– Мы… мы будем тебя информировать о продвижении дела, –
пробормотал трибун. Он ощущал неловкость, не понимая, как поступить с
чужеземцем. Знать бы заранее о такой прорве судов! Император уже и так выражал
недовольство по поводу проникновения на рынок не облагаемой налогом пшеницы.
Нежданный донос давал случай направить гнев императора на конкретного человека,
но… возникала заминка.


– Ты намерен меня задержать? – участливо спросил
Сен-Жермен. Он был почти уверен, что этого не случится.


– Нет… не теперь. – Что-то мелькнуло в темных
глазах чужеземца, и Туллеру сделалось не по себе. – Подождем результатов.


– Я, разумеется, всегда к услугам комиссии, которая
этим займется, – заверил Сен-Жермен, по-прежнему не сводя глаз с
трибуна. – Ты можешь передать это своему командиру. Или, если угодно, я
скажу ему сам. Фабий, кажется, здесь и уже довольно подвыпил.


Последнее замечание заставило Туллера скрипнуть зубами.


– В этом нет необходимости. – Странный все-таки
народ – чужеземцы. А этот, пожалуй, чуднее всех, ибо сам нарывается на
арест. – Я доложу ему обо всем… в свой черед.


– В таком случае могу я сейчас вернуться в банкетный
зал? Повисла напряженная тишина, нарушить которую Сен-Жермен решился не сразу.


– Трибун Туллер, – осторожно заговорил он, вдруг
сообразив что простоватый с виду служака не так уж и прост, – я понимаю,
что в этом деле сейчас больше вопросов, чем ответов, и потому готов
предоставить следствию всю свою корабельную бухгалтерию. Это как-то поможет
прояснить ситуацию?


Кай Туллер мог только приветствовать предложение, вносящее в
происходящее какой-то порядок.


– Да, и весьма, – Офицер отступил в сторону, давая
дорогу сенатору, нетвердой походкой направлявшемуся в туалетную комнату. –
Не отрядить ли за этими записями курьера?


– Как пожелаешь, – кивнул Сен-Жермен. – Или
мы можем, отправимся за бумагами вместе. Тебе ведь наверняка захочется
осмотреть мой кабинет? – Он заставил себя улыбнуться. – Никому из
преторианцев так и не представилось случая там побывать.


Из банкетного зала донеслись громкие крики, сопровождаемые
гулом встревоженных восклицаний. Мужчины обернулись.


– Что там еще? – в голосе Сен-Жермена сквозило
плохо скрываемое презрение.


Трибун неохотно ответил:


– Это император. Похоже, ему захотелось прогуляться по
Риму.


Сен-Жермен быстро глянул на Туллера.


– Он подражает Нерону? Гвардеец смутился.


– Нет, не совсем. Он таскается по борделям и кабакам,
где пьют гладиаторы. Ему нравится их пьяная болтовня.


– Надеюсь, он берет с собой какой-то эскорт? Расспросы
прервало появление в вестибюле Ви-


теллия – в паре с красавцем Цециной. Оба – и государь, и
государственный муж – были совершенно пьяны. Генерал горланил непристойную
песню.


– Ты? – заорал Вителлий, глядя на Сен-Жермена – Ты
все еще здесь? Собирайся – и марш вместе с нами!


Сен-Жермен повернулся к трибуну, стоявшему с жалким,
побагровевшим от смущенья лицом.


– Вот тебе случай сопроводить императора, Туллер.


– Мне кажется, – пробормотал гвардеец, – что
он обратился к тебе.


– Едва ли уместно римскому императору появляться на
публике в обществе чужестранца.


Вителлий погрозил толстым пальцем.


– Нет-нет, милый Франциск. Мы все переоденемся. Ты, я и
Цецина! Простые туники. Холщовые пояса. Нас никто не узнает. Ни одна живая
душа.


Последнее утверждение было сомнительным. Вителлий правил
Римом менее двух месяцев, однако о его регулярных похождениях по борделям знали
практически все.


– Государь, – ровным голосом возразил
Сен-Жермен, – тебя, возможно, и не узнают, но я, к сожалению, слишком
часто общаюсь с возницами и гладиаторами. Меня окликнут, станут присматриваться.
Я не хочу, чтобы столь замечательный замысел провалился из-за такого досадного
пустяка.


Аргумент достиг сознания императора. Пошатнувшись, он
привалился к Цецине.


– Может быть, нам лучше пойти без него?


– Может быть, – согласился Цецина, переставая
петь.


– Возьмем трибуна, – произнес Вителлин с пьяным
лукавством. – Туллер – отличный малый. Посмотрим, как он тискает шлюх.
Развлечемся на всю катушку.


Несчастные глаза Кая Туллера недвусмысленно говорили, что
меньше всего на свете ему сейчас хочется таскаться с обожаемым императором и
горячо почитаемым генералом по римским притонам, хотя подобное приключение
сулило ему немалые выгоды. Он принялся изучать квадраты своих огромных ладоней.


– Боюсь, государь, я не достоин…


– Не мели чепуху! – Вителлий обхватил Туллера
свободной рукой и подтянул его поближе к Цецине. – Если бы ты знал, какие
там дивные девки, ты бы не стал упорствовать, дурачок!


Цецина ухмыльнулся и вновь разразился песней – совсем уж
похабного содержания. Сен-Жермен, воспользовавшись моментом, отступил в тень
колоннады. Какое-то время он смотрел, как троица погружается в глубины дворца,
затем толкнул дверь боковой комнаты и, пересекши ее, вышел в обширный
заброшенный сад. Заросшая тропка привела его к высокой стене, точнее к пролому
в ней, выводящему на тихую улочку Рима.


 


Содержание записки, начертанной на носовом платке, упавшем к
ногам Аумтехотепа.


 


«Сен-Жермен!


 


Опека Юста невыносима. Мне просто необходимо видеть тебя.


Через шесть дней Юст уедет на императорскую виллу близ
Антия. Его рабы, несомненно, будут шпионить за мной. Но должен найтись какой-нибудь
выход. Ты говорил, что не оставишь меня. Приходи.


По временам я начинаю бояться, что сойду с ума, разделив
участь его первой жены. Знаешь, она еще жива и содержится в уединенном месте.
Бедняжка Коринна! Ей многое довелось вынести, если Юст обращался с ней так же,
как и со мной. По крайней мере, теперь он не отравляет ей жизнь. Безумие – это
тоже убежище.


Мне же негде укрыться.


Оливия».

 


ЧАСТЬ 2

РАКОЦИ СЕН-ЖЕРМЕН ФРАНЦИСК

 


Письмо центуриона Кая Туллера в Германию к своему командиру
Авлу Цецине Алиену.


 


«Привет тебе, мой генерал!


 


Менее месяца прошло с тех пор, как пальба и его преемник
Пизон приняли свою смерть. Это произошло 15 января, и порфирой уже владеет Марк
Сальвий Отон. Народу он больше нравится, нежели Гальба. Старому дурню и
поделом: он был слишком суров, слишком много разглагольствовал о добродетелях,
забывая о развлечениях, к которым так склонна чернь. Но молодого Пизона
искренне жаль, ему досталось ни за что, ни про что. Все, может, и обошлось бы,
если бы Гальба, пытаясь предупредить назревающий бунт, не отрекся от престола в
его пользу. Пять дней Пизон был в положении цезаря, этого времени ему не
хватило даже на обновление монетной системы. Они умерли вместе в холодное ясное
утро. Ветер с Тибра был ледяным.


Отон извещен о недовольстве в Германии и намерен повести
свои легионы на север, чтобы перекрыть подступы к Риму. Он очень горяч, этот
Марк Сальвий Отон, и народ им доволен. Однако налоги, которые он пытается
узаконить, многим не по сенат мнется, не спеша ему помогать, и потом молодой
император опирается на войска, которым давненько не плачено. Впрочем, он
объявил, что все будет улажено к маю и что поставки зерна вскоре достигнут
своего обычного уровня, в связи с чем рас порядился выдавать бедноте помимо
хлеба даже свинину (дважды, в неделю). Сенат заявил, что это рискованный шаг.
Так оно, возможно, и есть, но Отону нужна популярность. Больших игр в Риме пока
что не намечается, однако к пятидневным идет подготовка. Отон обещал
победителям много наград и призов. Кроме того, он собирается осыпать толпу
дарами из принадлежавших Нерону вещей.


Работы в Золотом доме совсем прекратились. Гальба это
строение всегда ненавидел, Итон заявлял, что не оставит от него камня на камне,
а Отон еще не очень-то понимает, как ему с ним поступить. Многим так или иначе
мешает громадина, возведенная в центре столицы, но сентиментальные чувства к
Нерону еще не угасли, и, надо думать, римляне воспротивятся сносу дворца.


Случаи кражи воды становятся нормой, и сенат весьма тем
озабочен. Только на акведуке Клавдия обнаружено двенадцать незаконных отводов,
что даст инспекция других акведуков, можно только гадать. В последний
год плата за воду подскочила настолько, что горожане, которые строятся,
вычеркивают из проектов прокладку коммуникаций. Внеся о список своих реформ
снижение цен на воду, Вителлий получит поддержку большинства римского населения,
причем без каких-либо хлопот.


Я все еще пробую устанавливать связи с сенаторами,
могущими встать под наши знамена, но миссия моя осложняется тем, что за мной
постоянно дат Три преторианца в открытую интересуются каждым моим шагом.
Преторианская гвардия – своего рода правительство над правительством, ее
влияние здесь огромно, и Вителлию для успешного достижения цели просто необходимо
войти с ней в контакт.


А цель эта, как мне кажется, вполне достижима. Правда,
римляне стали скрытными и опасаются выражать свое мнение вслух, однако стены
Рима испещрены крамольными надписями и рисунками, прохожие усмехаются, глядя на
них.


Конфликт с Отоном может быть разрешен достаточно быстро,
только не следует планировать настичь его в Риме, чтобы не производить
неприятное впечатление на горожан. Рим устал от кровавых переворотов. Отон
должен пасть на поле сражения, и в этом случае победителя ждет триумфальный
прием, которому я со своей стороны собираюсь всемерно способствовать. Я даже
нанял художников, способных покрыть стены города нашими лозунгами в ночь перед
решающим днем.


 


Кай Туллер,


центурион XI легиона.


5 февраля 821 года со дня основания Рима.


 


Р. S. Позапрошлым вечером Отон дал банкет, сравнимый с
пиршествами Нерона. Танцовщицы-египтянки, африканские барабанщики, неразбавленное
вино и пятнадцать перемен блюд. Все было великолепно. Цезарь после четвертой
чаши вина содрал с себя тесный парик и натер для облегчения лысину маслом. Она
засияла. Все до сих пор умирают со смеху. Хмур лишь Отон».


 


ГЛАВА 1

 


На дороге темнело пятно, сюда из-под стен ряс положенной
чуть выше по склону виллы стекала вода. В наступающих сумерках лужа своими
очертаниями напоминала лежащего человека, и редкие путники, спешащие к римским
воротам, замирали в испуге, чтобы потом с нескрываемым облегчением
пересечь прихотливо расползшийся ручеек. Тихий воздух был напоен ароматом садовых
цветов, и Сен-Жермен с удовольствием вдыхал этот запах.


Он спешился неподалеку от виллы, и теперь изучал подступы к
ней. Ему предстояла встреча, к которой он никак не стремился, хотя и готовился
к ней уже более года. В последнем своем письме из Египта Сенистис сообщил, что
его навестил человек, назвавшийся армянским ученым, но говоривший с заметным
персидским акцентом, – он пытался собрать информацию о некоем господине с
рабом, по описаниям весьма походивших на Сен-Жермена с Кошродом. С тех пор
утекло много воды, но, получив от Модестина Дата записку с приглашением
повидаться на его вилле с армянским ученым, прибывшим из Египта, Сен-Жермен тут
же сообразил, что к чему. Он мог отказаться от встречи, но не стал этого
делать, ибо хотел выяснить истинные размеры исходящей от перса угрозы.


За дорогой, конечно же, наблюдали, но в саду все было тихо,
и соглядатай ничем себя не выдавал. Подойдя к ручью, бегущему через тропку,
Сен-Жермен усмехнулся.


Вода в неподходящем месте и без какого-нибудь мосточка? Если
это способ проверки, то весьма н удачный. Он решительно направился к дому,
поднимая носками своих скифских сапожек фонтанчики брызг.


Раб открывший на стук, не успел скрыть растерянность и
промямлил что-то вроде приветствия.


– Армянский ученый ожидает в конце коридора, в саду.
Господина следует проводить?


– Благодарю, я сам отыщу дорогу. – Слегка наклонив
голову, Сен-Жермен прошел мимо раба. Сегодня он изменил своему обыкновению облачаться
во что-нибудь персидское или египетское и отдал предпочтение укороченной тоге
из черного полотна, на которой вместо римских орлов или греческого меандра
красовался крылатый серебряный диск, изображавший солнечное затмение.


В саду находились трое мужчин. Двое из них были в армянских
одеждах военного образца, но при парфянских мечах и сандалиях. Они стояли
недвижно и на вошедшего даже не посмотрели, хотя Сен-Жермен, напротив, с
демонстративным вниманием их оглядел.


Третий человек поднялся с дальней скамьи. В длинной тунике и
плаще с бахромой он весьма походил на утонченного и изнеженного придворного
книгочея. Молодое с резкими чертами лицо приветливо улыбалось, хотя темные
настороженные глаза жили на нем, казалось, отдельной жизнью.


– Ракоци Сен-Жермен Франциск? – прозвучал ненужный
вопрос.


– А кого же вы тут еще ждете? – Сен-Жермен
огляделся по сторонам- Модестина, я вижу, нет? – хорошо, что разговор
произойдет без свидетелей, но показывать это вовсе не стоило. – Жаль.


Резкость гостя совсем не смутила человека, взявшего на себя
обязанности хозяина виллы.


– Он вынужден был уехать. Пришло сообшение о
решительной схватке между войсками Вителлия Отона. Модестин решил примкнуть к
Отону. Ты считаешь это разумным? – Лжеармянин коротко рассмеялся.


– Мое мнение не повлияет на действия Модестина.


Сен-Жермен тут же выбранил себя за надменность. Чтобы
собрать о незнакомце побольше сведений, ему следует держаться учтивее.
Направляясь к фонтану, возле которого стояла скамья, он уронил:


– В Риме опасно высказывать что-либо о политике Рима.


– Едва ли, – возразил армянин. – Я
чужестранец.


– Тут рубят головы, не разбирая, кто свой, кто
чужой. – Сен-Жермен заметил, что глаза собеседника дрогнули. – Война –
не дело ученых.


– Но сейчас в Риме трудно говорить о чем-то другом. Три
цезаря умерщвлены, а под четвертым шатается трон. Разве это не поразительно?


– В особенности для Парфии и Персии? – заметил с
легкой иронией Сен-Жермен.


Яркие глаза ученого сузились, но он с большим достоинством
поклонился.


– Парфия и Персия интересуют Армению так же, как Рим, и
все же сейчас именно положение в Римской империи приковывает все взоры.
Согласитесь, все эти… перемещения легионов очень походят на нечто подобное
гражданской войне, а такая воина может оказать долговременное влияние на
Армению.


– Как на Персию и на Парфию. Они давно сварятся с
Римом, еще с республиканских времен. – Сен-Жермен перешел на армянский, с
удовлетворением заметив, как поразило его собеседника это обстоятельство. –
Персам выгодно, чтобы война продолжалась.


– Мне ничего не известно о Персии, – произнес
армянский человек, выдающий себя за ученого, и потупил глаза.


– Но придворный мудрец, вхожий к царю Тиридату должен
бы, кажется, кое-что знать о соседней стране.


– Не более, чем кто-либо другой. Я – ученый, а не
дипломат и политикой не занимаюсь. Разумеется, и в Парфии, и в Персии имеются
вещи, интересующие меня, – торопливо продолжил лжеармянин. – Я даже
бывал в этих странах, занимаясь определенными изысканиями, но…


Сен-Жермен с глубокомысленным видом кивнул.


– Конечно-конечно. Политика малоинтересна ученым. И все
же, – он задумчиво оглядел свои ногти – Я весьма удивлен, что твой
армянский имеет явный персидский акцент. Возможно, это какая-нибудь придворная
мода? – Предположение было притворным.


В глазах ученого вспыхнула злоба.


– О нет. Просто моим первым учителем был перс, и я
перенял акцент от него. Я – единственное дитя от второго отцовского
брака, – заторопился лжеармянин, зачем-то пускаясь в импровизацию, –
и воспитывался в одиночестве, не имея возможности общаться с другими детьми.


Вывернулся он хорошо, отметил про себя Сен-Жермен, но правда
не нуждается в пространной деталировке.


– Подобная изолированность, несомненно, подвигает к
научным занятиям, – сумрачно произнес он и> поиграв глазами, добавил: –
Однако Армения небольшая страна. Ученых там не особенно много имена их
общеизвестны. А твоего имени я что-то помню. Лед Арашнур? Лед Арашнур? –
Сен-Жермен, размышляя, прищурился. – Имя звучное, но боюсь, я его слышу
впервые.


– Я… из породы затворников и к известности не стремлюсь. –
Арашнур занервничал, и его персидский акцент стал гораздо заметнее. –
Такое бывает.


– Несомненно, – вымолвил Сен-Жермен с уничтожающей
улыбкой. – Но что же изучают затворники, и что заставляет их пускаться в
дорогу?


Лжеармянин облизнул губы.


– Я занимаюсь прикладной математикой, связанной с
проектированием мостов, зданий и…


И фортификационных сооружений, добавил мысленно Сен-Жермен.


– И несмотря на смуту, от которой содрогается Рим, ты
все же рискнул его посетить?


Арашнур нахмурился, лицо его исказилось.


– Я страстно люблю свое дело. Гипотетические опасности
для меня не помеха.


– Неужели? – вкрадчиво произнес Сен-Жермен. –
И как долго еще ты собираешься морочить мне голову, Лед Арашнур?


– Мне не верят? – высокомерно вздернул бровь
лжеармянин и многозначительно покосился на молчаливых телохранителей.


– А ты действительно любишь риск, Арашнур, Сен-Жермен
непринужденно присел на скамью. Ну что же, зови их!


– Их двое, и они вооружены, – быстро сказал перс.


– Ты думаешь, это имеет значение;' – В темных глазах
Сен-Жермена заискрилось веселье. – Попробуй проверить, так это или не так.


Арашнур помолчал.


– Нет, – медленно произнес он. – Не думаю,
что они одолеют тебя.


– Весьма разумно. – Сен-Жермен занялся своей
тогой. – Ну, так чего же хочет от меня персидский шпион?


– Я не шпион! – запротестовал перс. – Я
ученый.


– Я ведь просил не делать из меня дурака, –
шелковым голосом напомнил ему Сен-Жермен. – Тебе от меня что-то надо – так
что же?


Арашнур был явно обескуражен. Ему еще не приходилось
сталкиваться со столь пренебрежительным к себе отношением.


– Мне ничего не нужно, – заговорил он и осекся,
заметив саркастическую усмешку в глазах гостя. – У тебя есть раб.


– У меня триста рабов, – поправил его Сен-Жермен.
Он понимал, что идет по лезвию бритвы.


– Меня и… моих сподвижников интересует только один твой
невольник, – отрывисто произнес Арашнур.


– Скорее, твоих хозяев, – снова поправил его
Сен-Жермен. – Который же из трехсот? – Он знал который. – Уж не
нужна ли вам Тиштри? Тогда зарубите себе на носу: армянка не продается. Ищите
другие способы ублаготворить Тиридата.


Лицо Арашнура выразило презрение.


– Нам не нужны трюкачи. Но в одном ты прав: этот раб
тоже появляется на арене.


Значит, это и вправду Кошрод. Сен-Жермен усмехнулся.


– У меня шестьдесят звероводов и тринадцать возниц.
Переберем их по очереди?


– Ты чересчур дерзок, – вскипел Арашнур.


– Да неужели? – Голос Сен-Жермена посуровел. –
Лед Арашнур, боюсь, тебе придется разочаровать твоих нанимателей. Никого из
моих рабов я продам.


– Но один из твоих рабов – персидский принц! –
вскричал Арашнур, и телохранители встрепенулись, а тот, что покряжистее,
потянулся к мечу Арашнур осадил воинов взглядом. Те послушно замерли в прежних
позах, однако глаза их перестали быть отстраненными. Теперь они внимательно
следили за каждым движением гостя.


– Нет, Лед Арашнур, – тихо произнес
Сен-Жермен. – Мой раб был принцем Персии. – Он выделил слово
«был». – А теперь этот малый носит ошейник и управляет четверкой скаковых
лошадей.


Прислуга зажгла факелы, и языки пламени, раздуваемые
ветерком, причудливо освещали струи фонтана, делая их то красными, то
янтарными, то золотыми.


– Кошрод Кайван – старший сын…


–…Соша, третьего из династии престолонаследников Персии,
павшего от руки заговорщиков и не сумевшего передать сыну власть. – Сен-Жермен
заметил в глазах Арашнура искорки изумленного любопытства. – Нет, шпион, в
эту тайну меня посвятил вовсе не мой раб. Я знал, кто он такой, когда покупал
его. Я проницателен, перс. Ты не хочешь ли в том убедиться? Тогда послушай, что
я скажу. – Он вновь усмехнулся. – В Персии зреет еще один заговор, и
кое-кто намерен извлечь из этого пользу. Причем независимо от того, кто
победит. Если заговорщики преуспеют, то можно передать принца им, а если нет –
ты с твоими хозяевами вправе ожидать благосклонности от нынешнего царя. Таковы
ваши намерения, не так ли?


Лед Арашнур хранил молчание, посверкивая колючками глаз.


– Да, – вымолвил он наконец.


– И ты прибыл сюда вовсе не для изучения прикладной
математики, а затем, чтобы понять, насколько серьезны сотрясающие империю
распри и не настал ли момент Персии с Парфией разорвать хрупкое перемирие с
Римом?


– Да, – буркнул Арашнур.


Сен-Жермен кивнул. Этого следовало ожидать. Его удивило
другое.


– Интересно, – задумчиво произнес он, –
почему ты так легко мне в том признаешься?


На этот раз голос Арашнура совершенно утратил показную
приветливость.


– Будучи в Египте, я кое-что узнал.


– О перебоях в поставках пшеницы? – предположил с
притворным простодушием Сен-Жермен.


– Тут Рим сам себя душит, – уронил Арашнур,
издевательски улыбаясь. – В Египте нет недостатка в зерне, зато там сидит
хитрый, амбициозный и изворотливый губернатор.


– По крайней мере, хоть в этом мы сходимся. –
кивнул Сен-Жермен. – Что же еще ты там нанюхал? – Тон его был
насмешливым, но в сердце начинала закрадываться тревога. Не так-то,
оказывается, он прост – этот Лед Арашнур.


– Теперь тебе придется послушать меня, – перс
весело рассмеялся. – Жил-был в Египте один человек. Он продавал травы и
специи и имел репутацию искусного врачевателя. Звали его Сенистис. Он многим
помог.


– Жил? – переспросил Сен-Жермен помимо его воли.
На мгновение он представил себе высокого величественного и полного энергичной
уверенности Сенистиса в белых жреческих одеяниях. Арашнур пожал плечами.


– Какое-то время – да. Но с каждым днем этот Сенистис
все слабел и слабел, и ближе к концу рассудок его несколько помутился. Ему
стало казаться, что он излагает кому-то историю своей жизни, и он это делал,
много упоминая о своем товарище и предшественнике. Это было по-настоящему
любопытно Мне продолжать?


Что успел Сенистис ему рассказать? Полные губы перса
злорадно кривились. Сен-Жермен мог протянуть руку и одним движением изуродовать
это лицо. Он сдержался.


– Экзотические истории меня иногда забавляют.


– Оказалось, что до Сенистиса обязанности верховного
жреца храма, посвященного Имхотепу, исполнял чужеземец. Это уже само по себе
примечательно, однако если добавить к рассказу, что упомянутый чужеземец
обладал множеством странных привычек, то… Судите сами, человек этот никогда на
людях не ел, утверждая, что питается таинственным эликсиром жизни, и при всем
при том время от времени совершал различные чудеса. Например, Сенистис упоминал
о мальчишке, зараженном чумой, которого принесли в храм уже мертвым. Через пару
дней мертвец ожил…


– Без сомнения, тут помог таинственный эликсир? –
отозвался Сен-Жермен с наигранной скукой. Раз уж Сенистиса вынудили рассказать
об Аумтехотепе, то он мог проболтаться и о более важных вещах.


– Это остается загадкой. Сенистис сказал лишь, что
мальчик потом поступил в услужение к спасшему его господину. – Арашнур
вопросительно глянул на Сен-Жермена – У тебя ведь есть слуга-египтянин?


– Да, есть.


Перс выждал с минуту. Сен-Жермен, кашлянув, передернул
плечами.


– Что было потом?


– Потом старик умер, и унес с собой все недосказанное, –
поморщился Арашнур.


Темные глаза Сен-Жермена подернулись поволокой.


– Как он умирал?


– Спокойно, если это тебя утешит. Меня к нему вывел
след человека, которому был продан Кошрод. Я не придал бы значения болтовне
умирающего, не окажись у него портрета того чужеземца. На нем стояла странная
дата. Сколько же тебе лет, любезный Франциск? Если, конечно, это твое настоящее
имя.


– Больше, чем ты полагаешь, – прозвучал
равнодушный ответ. – А Ракоци Сен-Жермен Франциск в той же степени мое
имя, как и остальные другие, если Сенистис счел нужным тебе их назвать. –
Магнетический взгляд темных глаз стал бездонным. – Удивительно вот что.
Располагая такой информацией, как ты осмелился предъявить ее мне?


Лед Арашнур на шаг отступил и улыбнулся.


– Все, что я знаю, изложено в письменном виде,
Франциск. Если сегодня мы не поладим, утром к Огону уйдет депеша, а далее твоим
делом займется сенат.


– Отон далеко, – Сен-Жермен все сидел, сохраняя
непринужденную позу. – Пройдет дней десять, тока заварится каша За это время
я преспокойно покину Рим.


– Город – да, но не империю, а законы везде
одинаковы, – с удовлетворением заметил персидский агент. – Ты стал
уязвимым, Франциск, и если не творишься со мной, то горько о том пожалеешь.
Например, мне известно, что один из твоих греческих капитанов, занимается
контрабандой. Если его прижмут, он скажет, что действовал по твоему приказанию.
Это ведь именно он вывел меня на Сенистися. Ты знал о том?


– Нет, – сказал Сен-Жермен, морщась. Кирилл –
Кирилл, чего тебе не хватало? Цены на зерно подскочили, а в каждом греке сидит
торговец. Соблазн нажиться слишком велик.


– Возьмут одно судно, потом неминуемо арестуют и
остальные суда. Ты разоришься, и сам приползешь ко мне на коленях. Донос дело
нетрудное, зачем тебе рисковать? – В тоне перса звучало самодовольство.
Сен-Жермен уловил его и решил попытаться вытянуть из собеседника еще
что-нибудь.


– Тебе никто не поверит. Для римлян мало что значат
слова каких-то там персов и даже армян.


– О, сам я, конечно, никуда соваться не стану. Донос
поступит от римлянина, пожелавшего сохранить анонимность. – Перс
нахмурился, лицо его стало жестким. – Франциск, я ничего против тебя не
имею, но мне нужен Кошрод. И я его получу. Попробуй только мне
воспрепятствовать, и я уничтожу тебя.


– Да, неужели? – Сен-Жермен медленно встал. –
Ты, кажется, и впрямь полагаешь, что эта задача тебе по плечу?


– Увидишь, когда твоих рабов потащат на рынок. Кошрод
достанется мне по дешевке, ибо за слуг подозрительного чужеземца никто не
захочет дать настоящую цену.


– И что же во мне подозрительного?


В глазах Арашнура мелькнул неподдельный страх. Он отбежал за
фонтан и встал там, прячась за струями.


– Ты… – Учащенно дыша, перс обмахнулся рукой,
отгоняя зло. – Ты не человек, ты… – Он задохнулся и смолк. В глазах
Сен-Жермена заиграла веселость.


– Мы можем это проверить… и прямо сейчас Возможно, ты
думаешь, что мне не перейти через текущую воду? Я пересек ручей по дороге сюда,
И для тебя с удовольствием проделаю это еще раз.


Арашнур побледнел.


– Ты не сможешь.


Сен-Жермен погрузил ногу в чашу фонтана потом поставил туда
вторую. Он знал, что ему ничто не грозит, ибо перед уходом из дома поменял
землю в подошвах.


– Ты ошибся в своих выводах, дуралей!


Черная фигура двинулась по воде к омертвевшему от страха
персу. Арашнур коротко всхлипнул и замахал руками, подзывая охрану. Воины, с
любопытством следившие за детской выходкой чужеземца, но не находившие в ней
ничего особенно страшного, кинулись к господину. Кряжистый телохранитель
подбежал к хозяину первым. Тот жестом указал ему на чужака, уже стоящего рядом.
Воин замешкался, не понимая, что делать – оглушить странного незнакомца или
рубить? Пока он раздумывал, Сен-Жермен схватил его за плечи и резким рывком
вывихнул их. Телохранитель качнулся, меч, вытащенный из ножен, со звоном упал
на выстеленную мозаичной плиткой дорожку. Сен-Жермен мгновенно отступил в
сторону и одним сильным скользящим ударом сбил противника с ног. Второй перс,
свирепо вращая глазами, попытался атаковать, но взвыл от немыслимой боли и упал
на колени, прижимая к груди руку, сломанную чуть выше локтя.


Сен-Жермен повернулся к Леду Арашнуру.


– Перс, я проделывал это десятки раз.


Тот пятился с побелевшим липом


– Я… я… – Арашнур ощупью искал на поясе нож


– Раз уж ты имел глупость раскрыть свои планы
полагаю, тебе лучше уехать. Или преторианцы получат сигнал о персидских
шпионах, обосновавшихся на одной из соседствующих с городом вилл. –
Сен-Жермен презрительно усмехнулся. – На сборы даю три дня. Этого, я
думаю, хватит.


– Ты не посмеешь… я… мы…


Сен-Жермен поморщился. Уж не обмочился ли перс? От Арашнура
немилосердно разило чем-то кислым и острым.


– Посылай свой донос, однако учти: его вряд ли кто-то
прочтет. Огону сейчас не до мелочей, равно как и сенату. – Он сузил
глаза. – Не зли меня, перс Лучше радуйся, что остался в живых, и убирайся
подобру-поздорову. – Сен-Жермен склонился к телохранителям. – Вызови
к ним костоправа. И поскорее, если хочешь, чтобы от них в дальнейшем был прок.
У одного не будет особых проблем, второй проваляется с месяц. – Он заметил
ужас на лице Арашнура. – О, ему еще повезло! Если бы удар пришелся не
вскользь, он бы тут же отправился к праотцам. – На губах его заиграла
насмешливая улыбка. – Подумай об этом в своей Персии, прежде чем вновь
соберешься послать кого-нибудь за Кошродом.


Лед Арашнур сделал отчаянную попытку восстановить попранное
достоинство.


– Я предъявлю тебе иск за нанесенный ущерб.


– И явишься в суд? Не смеши меня, перс!


Не дождавшись ответа, Сен-Жермен повернулся и пошел к стене,
ограждающей сад. Она была высока, но для таких, как он, препятствием не
являлась.


 


Письмо Корнелия Юста Силия к Титу Флавию Веспасиану.


 


«Прими мой привет!


Прости за многомесячное молчание, оно было вынужденным.
Рим продолжает бурлить. Всюду носятся самые невероятные слухи, мешающие
докопаться до правды, которая столь же изменчива, как и сопровождающая ее ложь.
Последнее откровение: до меня дошла весть, что Отон наложил на себя руки. Рим
об этом узнает лишь через пару дней. Впрочем, сенат так и так готовится
величать Авла Вител-лия. Что за кошмарный год! Гальба, его преемник Пизон, а теперь
и Отон – мертвы, а на дворе ведь всего лишь весна. Что же сулят нам лето и
осень?


Витсллий, разумеется, пользуется поддержкой своих
генералов. Авл Цецина Алиен известен своими амбициями. Не располагаю точными
сведениями о Фобии Валенте,
хотя готов биться об заклад, что и он гусь еще тот, но большее внимание
все-таки следует уделить Цецине. Он умен, хорош собой и прирожденный оратор.
Полагаю, Вителлий для него лишь трамплин к императорской власти. Подобных вещей
в истории тьма. Подумай об этом.


Если предположить, что не случится ничего
непредвиденного, Вителлий прибудет в Рим в июне, хотя он может сделать это и
позже, чтобы дать улечься страстям.


Гиппопотамы, присланные тобой в прошлом месяце,
пользовались огромным успехом. Не знаю уж, как твои люди ловят этих гигантских
животных, но они приносят тебе добрую славу. Жду новых поставок, поскольку
договорился с Некредом о большой водной охоте на май. Это новое зрелище
становится все более популярным, ибо народу в диковину звери, проживающие в
воде. Выяснилось, что тигры умеют плавать, я буду пробовать запустить их в
бассейн. Морские свиньи, к сожалению, мрут по дороге. Была попытка доставить в
цирк и акулу, но транспортный ящик сломался и огромная рыбина вывалившись из
него, убила восемь рабов. У нас есть гигантские угри, однако они очень вялые,
поскольку неважно себя чувствуют в пресной воде.


Теперь о зерне. Ты ведешь себя мудро. Кризис
затягивается, и это нам на руку. Разумеется, до города доходит пшеница из
Таллии и с востока, но едва ли эти крохи в состоянии компенсировать египетскую
недостачу. К осени любое улучшение в этой области будет восприниматься как
божественный дар.


Мне представился случай поговорить с твоим племянником
Туллием, он уверил меня, что ты не оставил своих планов, чем я лично очень
доволен и собираюсь всемерно способствовать им.


Дома бедноты наша постоянная боль. Эти здания и
спроектированы неважно, и построены из рук вон плохо. В наихудших из них
нижние этажи находятся под землей и потому лишены нормального доступа воздуха,
а кроме того, туда натекает вода. Водопровод прохудился, чинить его некому.
Внизу сыро, вверху горячо, ибо чернь не доверяет пекарням и пытается печь хлеб
в самодельных печах, отчего возникают пожары. Беднота не доверяет и
общественным мельницам, опасаясь потерь при помоле. Затеянное строительство
новых бедняцких кварталов заглохло, хотя жилья не хватает. Я думаю, можно выйти
из положения, проектируя на единице площади не семь, а десять, одиннадцать и
больше квартир. Вопрос с жильем стоит очень остро. Мне кажется, тебе следует
уделить внимание и ему.


С нетерпением жду твоих решительных действий. Мы не
настолько молоды, чтобы откладывать все на потом. Мне скоро исполнится
пятьдесят два. Многовато, не так ли? И все же надеюсь, закат моей жизни принесет
мне больше удовлетворения, чем ее довольно-таки унылый восход.


Будь уверен в моей искренней преданности!


 


Собственноручно


Корнелий Юст Силий, сенатор.


23 апреля 821 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 19

 


В тиши кабинета Юста у окна застыл человек лет тридцати пяти
в немыслимом парике. У него были глубоко посаженные глаза, минный нос и
недовольный рот.


– Допускаю, сенатор, что осторожность твоя объяснима.
Слухи из Германии и впрямь удручают, Авл Вителлий действительно амбициозен, а
Гальба – стар. Но я-то не стар. Он уверил меня, что я буду назначен его
преемником.


– Но этого еще не произошло, – заметил Юст. Он
беседовал с Марком Сальвием Огоном уже добрую половину часа и
все-таки колебался, не зная, как поступить. – уж поверьте мне на
слово, – мрачно произнес Сальвий.


Юст не мог удержаться от провоцирующего вопроса.


– А если все будет не так? Что, если Гальба назначит
другого преемника;'


На этот раз озадачился Сальвий. Он свирепо глянул на Юста.


– Если Гальба назначит другого преемника, он пожалеет о
том.


– Это еще почему? – спросил Юст, впервые
заинтересовавшись.


– Потому что, если он не выполнит наше соглашение, я
выступлю против него. Уже не один цезарь был свергнут за нарушение данного
слова За мной большая часть армии, она будет сражаться, если дело дойдет до
того. – Сальвий встал и забегал по кабинету.


– Вам это точно известно? Вы в них уверены? –
Всепоглощающее себялюбие собеседника не внушало Юсту доверия. Дурацкий парик,
вычурные доспехи и невероятное количество украшений казались ему недостойными
римлянина, хотя притязания Сальвия он уважал.


– Да, – кивнул Сальвий после минутного
колебания. – Было время, когда Нерон объявил Гальбу врагом и захватывал
его собственность и поместья. Тогда мы со стариком и договорились, что я, в случае
чего, продолжу его дело. Чего ж вам еще' Все легионы об этом знают. – Для
убедительности он постучал пальцем по своей кирасе, где над Марсом, похищающим
Рею Сильвию, парили дятел и гриф.


– Можно ли делать на это ставку? Гальба еще силен.


– Гальба стар! – заорал Сальвий. – Ему
семьдесят! А мне – тридцать шесть! Я непременно дождусь своей очереди. Но мне
нужна поддержка сената, чтобы все прошло как по маслу. – Он покосился на
низкое кресло с мягкой подушкой и сел. – Выслушай же меня. Сейчас самое
время ковать будущее. Гальба видит во мне союзника и будет поощрять всех, кто
стоит за меня, а я, в свою очередь, осыплю милостями тех, у кого хватит ума
открыто меня поддержать.


– При условии, что ты и вправду преемник, что дела в
Германии не ухудшатся и что Веспасиан не задержит поставки египетского зерна.
Кража воды сейчас сделалась обыденным делом, водопровод Клавдия на треть
выдаивается бесплатно. Задолженность казны легионам растет. – Юст загибал
пальцы. – Ситуация в Риме далека от стабильной.


– Но все скоро изменится, – настаивал Сальвий.


– Эго всего лишь слова, – осторожно напомнил
Юст. – Тебя не было в Риме в последние годы. О, я вполне понимаю, тебе
грозили крупные неприятности. Союз с Поппеей, затем отказ от нее для Нерона –
ты просто не мог оставаться подле него. Но мыто здесь жили! И научились бояться
собственной тени. Мой тесть был казнен, его сыновья умерли на арене. И все
потому, что сделали неправильный выбор. – Он удрученно покачал
головой. – Их участь весьма впечатлила меня. Род Клеменсов – шутка ли?
Старинный и почитаемый род… Тут волей-неволей начнешь проявлять
осмотрительность.


Сальвий кивнул.


– Прости, я упустил это из виду. Действительно, у тебя
есть резоны держаться настороже. – Он протянул Юсту свернутый в трубку
пергамент. – Найди время ознакомиться с этим. Гальба затевает реформы.
Если появятся какие-то замечания, записывай их. Твое мнение для нас очень
важно, и мы еще не раз к тебе обратимся.


– Буду рад помочь чем могу и польщен высоким
доверием. – Юст встал, поправляя тогу и кланяясь. – Благодарю за
визит. Сожалею, что не могу дать тебе четкий ответ на поставленные вопросы, но
привычка все взвешивать сильнее меня. – Возвышаясь над Саль-вием, он тем
не менее искательно ему улыбнулся.


Сальвий медленно поднялся на ноги.


– Ценю твою позицию, Юст. Могу я сказать императору,
что ты, по крайней мере, останешься лояльным к нему?


– Ну разумеется, – сердечно вымолвил Юст и счел
возможным панибратски похлопать Сальвия по спине. – Вижу, ты рьяно блюдешь
интересы нового императора.


– Да, ибо мне небезразличны мои. – Сальвий
усмехнулся. – Полагаю, твое будущее решение окажется для нас скорее
приятным сюрпризом, чем головной болью.


Юст подобострастно хихикнул, находя особое удовольствие в
том, что ему удалось обвести вокруг пальца надутого дурака. Кланяясь, он
проводил гостя до двери.


– Раб укажет тебе дорогу к выходу, Сальвий. Мне же не
терпится погрузиться в работу. – Он с многозначительным видом потряс
свитком. – Хороший знак, что новый властитель в отличие от предыдущего
намерен считаться с пожеланиями сената,


Сальвий самодовольно кивнул.


– Будь уверен, что и его преемник не разочарует тебя.


Он повернулся и зашагал через атриум, не подозревая, что его
хорошее настроение вмиг улетучилось бы, если бы ему дано было видеть, каким
взглядом проводил его Юст.


Лицо сенатора сделалось жестким, любезная улыбка
превратилась в презрительную гримасу. Небрежно постучав свернутым в трубку
пергаментом по ноге, он вернулся к столу и звоном серебряного колокольчика
вызвал секретаря.


– Моностадес, центурион из Германии все ее ждет?


– Да, – лаконично ответствовал Моностадес.


– Зови.


– Хозяин примет его здесь или где-то еще?


– Здесь будет удобнее. Позаботься, чтобы нас не
тревожили.


Юст жестом отпустил секретаря и откинулся в кресле.


Итак, Марк Сальвий Огон мысленно примеряет порфиру,
рассчитывая на смерть престарелого Галь-бы! Но вот вопрос, передаст ли тот ему
власть? Это неведомо, и в том слабость позиции Сальвия. Кроме того, и сам
Гальба не очень силен. После молодого, расточительного и необузданного Нерона
суровый, прижимистый и осмотрительный старец может разочаровать жителей Рима,
больше опирающихся на эмоции, чем на разум. Сальвий – другое дело, он тоже
тщеславен и тянется к роскоши, однако контакта с римлянами у него пока еще нет.
Возможно, со временем все переменится. Но Юст не был уверен, что это время у
Сальвия есть.


Его мысли были прерваны прибытием нового посетителя.


– Господин, – объявил Моностадес, – к тебе
Кай Туллер – первый центурион генерала Авла Цецины Алиена.


В кабинет, тяжело ступая, вошел бравый служака – мощный и
явно привыкший к плащу и кирасе больше, чем к тоге, сейчас облегавшей его.
Бороду вошедший стриг коротко – по моде северных гарнизонов, зато его волосы
были длиннее, чем требовал римский вкус.


– Скажи-ка, – заговорил Юст, поднимаясь навстречу
гостю и улыбаясь ему как старинному другу, – твой генерал все так же берет
в походы супругу, а та по-прежнему носит длинный огненно-рыжий плащ?


Лицо центуриона смягчилось.


– Да, И сам Цецина по-прежнему питает пристрастие ко
всему яркому.


Юст снисходительно усмехнулся.


– Мы не виделись с ним много лет, но я хорошо помню его
речи. Он прирожденный оратор, твой генерал.


– Это верно, – кивнул в ответ Туллер. Его
несколько смущала непривычная обстановка и роскошь, в которой утопал
сенаторский кабинет. Он взглянул на хозяина, словно ища поддержки, и Юст указал
ему на кресло, в котором несколько минут тому назад сидел кандидат в императоры
Рима.


– Как я понимаю, тебе поручено что-то мне
сообщить? – Юст усадил гостя и сел сам, изобразив на лице внимание.


– Цецина встревожен тем, что творится в столице. Ему
нравится Гальба, но он сомневается, по плечу ли ему императорская
порфира. – Туллер огладил огромной ручищей бородку и счел нужным
прибавить: – Не могу сказать, что не разделяю его сомнений.


– Ага, – вкрадчиво произнес Юст. – Но Гальба,
похоже, намерен назначить своим преемником Марка Сальвия Огона. – Он
выжидающе смолк.


– Огона? – Центурион растерялся. – Огон будет
преемником Гальбы? Об этом никто нам не объявлял.


– Скоро объявят. Это осложняет вашу задачу?


– Пожалуй. – Центурион нахмурился, потом энергично
кивнул. – Но я все же выскажу то, с чем пришел. – Офицер набрал в
лешие побольше воздуха, словно намереваясь на едином дыхании произнести заранее
затверженный текст. – Всем известно, какой кризис пережила в последние годы
имперская власть. Рим пошатнулся, и, чтобы вернуть ему былое величие, нам нужен
лидер, способный завоевать любовь простых горожан и снискать уважение патрициев
и сената. Цецина считает, что, несмотря на многие достоинства Гальбы, он не тот
человек. Более подходящей кандидатурой генералу представляется Авл Вителлин,
являющийся в настоящее время губернатором всей Германии и префектом стоящих в
ней легионов, которые также единодушны во мнении, что провозглашение его
императором послужит на благо Рима.


– А сам Цецина в таком случае сможет участвовать в
управлении государством, ничем особенным не рискуя? – По тревожным искрам,
промелькнувшим в глазах собеседника, Юст понял, что догадка верна. –
Понимаю. Скольких сенаторов тебе велено посетить?


Туллер с несчастным видом уставился в пол.


– В списке пятнадцать имен. Я повидал шестерых.


– Отлично. Отлично. Когда повидаешь всех, дай мне
знать. – Он встал, показывая, что беседа завершена.


– Разве нам ничего не следует обсудить? – спросил
Туллер глубоко обиженным тоном.


– Не сейчас. Раз уж ты обходишь сенаторов, то за тобой
наверняка кто-то следит. Преторианцы не дремлют. Чем меньшей информацией я буду
владеть, тем меньше ее им удастся из меня вытряхнуть, если они вздумают
заявиться сюда.


– Преторианцы? – мрачно повторил Туллер. –
Вот уж не думал, что они станут следить за братьями по оружию.


– Преторианцы легионерам не братья, Кай Туллер. Это
стая обученных, хорошо натасканных псов, соблюдающих лишь свои интересы. Они
пекут императоров легче, чем пекарь хлебы. – Юст уже открывал дверь
кабинета. – Мы встретимся в более подходящих условиях. Когда и где – я сообщу
несколько позже.


Центурион сообразил, что пора уходить. Впрочем, он с
пониманием отнесся к осторожности Юста


– Благодарю за предупреждение. Теперь я буду поглядывать
по сторонам. Мне только странно, что остальные сенаторы даже не намекнули мне о
возможности слежки.


– В Риме это само собой разумеется, и мы не очень-то
любим распространяться о подобных вещах, – сухо ответствовал Юст. –
Где тебя можно найти?


– В «Танцующем медвежонке». Это у старого форума.
Можешь послать мне записку. Я умею читать.


– Прекрасно. Жди моей весточки дня через три. –
Юст посторонился и словно бы в знак ободрения и особой приязни хлопнул
протиснувшегося мимо него здоровяка по плечу. Затем он вернулся к столу и, взяв
из аккуратной стопки чистых пергаментов приятно лоснящийся лист, принялся
составлять послание Титу Флавию Веспасиану, губернатору и префекту Египта.


 


Сенатор почти покончил с письмом, когда за спиной его
скрипнула дверь.


– Чего тебе, Моностадес? – спросил он, не
оборачиваясь.


– Это не Моностадес.


– Оливия? – воскликнул Юст удивленно. –
Давненько ты здесь не бывала! Ты хочешь что-нибудь у меня попросить? Говори, не
стесняйся! – Он продолжал писать, но его светло-карие глазки зажглись в
предвкушении пикантного развлечения.


– Не скажешь ли ты, что сталось с моей матерью?


– Твоей матерью? – Он помедлил, чтобы поставить
подпись, потом свернул пергамент в трубку и потянулся за личной печаткой.


– Ты должен помнить ее, – произнесла Оливия
саркастически, хотя голос ее дрожал и срывался. – Это жена человека,
которого ты предал! И мать сыновей, по твоей милости оказавшихся на арене! Ее
зовут Ромола, Ну, вспоминай. – Она стояла у двери, не желая приближаться к
супругу. – Что ты с ней сделал? Юст, не молчи.


Юст повернулся к жене, всем своим видом показывая, что ему
непонятны причины ее беспокойства.


– Она так часто выражала желание уехать из Рима, что я
решил пойти ей навстречу. Ее перевезли в мое поместье близ Брикселла – на реке
Пад. Ты вряд ли помнишь его. Оно не из лучших.


– Скорее всего – самое худшее. Я помню его. Однажды ты
пробовал сбыть его с рук за пару упряжек скаковых лошадей, но тебе давали одну,
и сделка не состоялась.


– И хорошо, что не состоялась, как видишь. – Он
неотрывно смотрел на нее. – Зачем тебе мать, дорогая?


– Зачем? Она – единственное, что у меня осталось. Я
хочу навещать ее, я хочу быть рядом с ней… – Ее голос осекся, Оливия
смолкла, справляясь с собой. – Мне безразлично, куда ты ее загнал. Я поеду
в любую глушь, в захолустье. Отпусти меня к ней.


– И чем ей тут плохо жилось? – продолжал вслух
размышлять Юст, словно не слыша ее слов. – Я хотел отремонтировать дом
Клеменсов – я, в сущности, уже послал туда мастеров, но она отказалась впустить
их. – Он поиграл пером, зажатым в руках.


– Отошли меня, Юст. Я хочу ее видеть. Я хочу уехать из
Рима Я хочу уйти от тебя. – Голос Оливии зазвенел. Ярость, клокотавшая в
ней, была столь велика, что, окажись в ее руках сейчас меч, она, не колеблясь,
пронзила бы им толстую тушу супруга, чтобы вернуть негодяю хотя бы частицу той
боли, которую он ей причинил.


– Но… если ты отправишься в путешествие, как же ты
сможешь встретиться с новым солдатом, которого я разыскал для тебя? У него
репутация неутомимого кавалера. Подумай, чего ты лишишься, Оливия, не упускай
свой шанс! – Юст отложил перо и ухмыльнулся. – Ты опять восстаешь
против меня. Тогда позволь мне напомнить, что твоя мать все еще находится в
пределах моей досягаемости, как и твои сестры вкупе с их сопливыми отпрысками и
дураками-мужьями. – Он медленно встал и направился к ней.


Оливия испугалась. Вся ее решимость настоять на своем
улетучилась, она инстинктивно съежилась и вскинула локоть, чтобы отразить
возможный удар.


– Отошли меня к ней.


Юст положил руки на плечи супруги, с удовольствием ощутив,
что они мелко дрожат.


– Я уже не раз тебе говорил, что это – увы! –
невозможно. Да, конечно, ты можешь подать на развод, но мать твоя в тот же день
окажется под забором. А твоя сестричка из более-менее цивилизованной Галлии
поедет в варварскую Армению. А ты после судебного разбирательства получишь
такую славу, что потеряешь всяческую надежду устроить свою судьбу. Подумай,
кому захочется взять в жены развратницу, ублажавшую самых последних из
гладиаторов, от которых бегут даже шлюхи? Многие подтвердят, как низко ты пала,
включая и тех, с кем ты развлекалась. – Он наслаждался ее
ненавистью. – Впрочем, делай как знаешь. Если предпочитаешь обесчестить
себя и своих близких – иди.


– Однажды это случится, Юст. И день этот не за горами.
Когда он придет – берегись!


Оливия внезапно сделалась совершенно спокойной. Голос ее
зазвучал твердо, уверенно. На Юста вдруг повеяло холодом. Толстяк замер, не
понимая причины такой перемены, меж тем как секрет был прост. Оливия вспомнила
о Сен-Жермене и о той выдержке, с какой он относился к коллизиям жизни. Почему
бы и ей не попробовать перенять у него эту черту? Тогда он словно бы все время
будет при ней, ведь они видятся так редко. Прошло уже несколько месяцев, с тех
пор как умер Нерон. Смерть императора так напугала Юста, что Сен-Жермен,
воспользовавшись всеобщей сумятицей, сумел проникнуть в покои возлюбленной и
оставался с ней до утра. Потом все вернулось на круги своя, но губы ее
продолжали помнить жар его поцелуев…


– Нет, вот такой ты мне явно больше нравишься, дорогая, –
Юст деланно рассмеялся. – Но смотри не переусердствуй. Сейчас твой гонор
меня забавляет, однако в другой раз все может выйти иначе. – Пальцы его,
как железные крючья, впились в женские плечи.


Боль была жуткой, но Оливия даже не шевельнулась.


– Ты отвратителен, – усмехнулась она. – И
настолько, что даже ненависти не стоишь. Тебя можно лишь презирать.


Одним проворным движением вывернувшись из рук изумленного
Юста, Оливия выскользнула за дверь со словами:


– Меня может стошнить. Извини.


 


Обращение императора Гальбы к народу Рима.


 


«Приветствую всех истинных римлян, включая
вольноотпущенников и нобилитет!


 


Приближаются Сатурналии- время даров,
удовольствий и искренней радости. Я тоже возрадуюсь вместе со всеми, ибо при
мне в эти праздники будет находиться и мой преемник, который разделит со мной
нелегкое бремя забот о процветании нашей империи, а потом, в урочный час,
примет мою порфиру.


Это Лициниан Пизон,и я знаю, что все вы
одобрите мой выбор, ибо он молод, благороден, предан Риму и римлянам и имеет хороший
нрав.


Позвольте также напомнить вам, что на пороге нового года
перед всеми нами стоят задачи залатать прорехи прошедших лет. В этой
связи предостерегаю вас от брожений и смуты, в которые часто ввергают Рим
отдельные слухи и неурядицы. Неурядицы преодолимы честным трудом, а слухам,
особенно тем, что доходят до нас из Германии, не следует верить. Я старый
солдат и отлично знаю им цену. Не дайте себя обмануть и вы. Все политические
перебороты и битвы уже позади. Великий урон, нанесенный империи властью Нерона,
будет восполнен возвратом к тем добродетелям, что всегда питали и будут питать
несгибаемый римский дух.


Следующий год станет 821-м в истории Рима. Приложим же
все усилия, чтобы с него начался новый виток расцвета нашего государства.


Сербии Сульпиций Гальба, цезарь.


19 ноября 820 года со дня основания Рима».

 


ГЛАВА 18

 


На западе собирались темные тучи, в небе звучали первые
громовые раскаты, напоминавшие топот армейской колонны. День выдался жарким и
душным, лишь изредка освежаемый порывами ветерка – отголоска штормов, бушующих
в отдалении.


Большой цирк отдыхал, игр тут в ближайшую неделю не
намечалось.


– И распрекрасно, – сказал управляющий. – В
такую погоду и при нынешнем положении дел на трибунах не утихали бы
потасовки. – Он внимательно оглядел пустые ряды, потом перевел взгляд на
арену. Там сонный раб пытался поднять на дыбы лениво отрыкивавшихся медведей.


Сен-Жермен, возившийся с водяным органом, кивнул.


– В воздухе сейчас носится нечто похуже молний. –
Он был в военном египетском платье из плиссированного черного полотна и красных
скифских сапожках.


– Зерновой паек снова урезан, позавчера прекратили
распределение масла. – Управляющий произнес это нарочито спокойно, словно
не придавая этим фактам значения.


– А что же предпринимает Нерон?


– Он говорит, что перебои в доставке зерна
спровоцированы Веспасианом. – Управляющий перегнулся через перила, чтобы
крикнуть рабу: – Заставь их бегать, болван! Если не подбодришь этих ленивцев, я
спущу на тебя тигров!


Раб ответил на окрик дикарским воплем. Медведи, встав на
задние лапы, неуклюже заковыляли вокруг по песку.


– Ну, что там с органом? – спросил управляющий,
поворачиваясь. – Будет он получше звучать, или нет?


– Думаю, будет, – пробормотал Сен-Жермен. –
Трубы старые и неправильной формы. Полагаю, я смогу это исправить. Разумеется,
мне понадобится какое-то время. Латунь плохо поддается литью.


Управляющий – пожилой грек-вольноотпущенник – со вздохом
сложил руки на объемистом животе.


– Что ж, хорошо. Орган давно нуждается в переборке, но
ни у кого не хватало духу к нему подступиться.


– Мы уже подступились, – сказал Сен-Жермен,
спускаясь к арене. – Я все осмотрел. Сделаю дома расчеты, а потом вернусь,
чтобы провести более точные измерения. Ты ведь, наверное, хочешь знать, когда
начнется основная работа?


– Да, – кивнул управляющий, следуя за
чужеземцем. – Мне надо будет спланировать репетиции так, чтобы вокруг тебя
никто не крутился.


– Да, лишние советчики мне ни к чему. Я прикину, что
выходит по срокам, и пришлю тебе сообщение с моим личным рабом. Ты ведь его
знаешь?


Управляющий усмехнулся.


– Кто не знает твоего египтянина. Кстати, где он
сейчас?


– Присматривает за недавно купленной колесницей.
Скифской конструкции, с прорезями в полу. Для сапог вроде моих, –
Сен-Жермен указал на свою обувь. – Каблуки работают как распорки, и
вознице легче стоять. Кошрод уже опробовал новшество и остался доволен.


Они шли по подземному переходу, наполненному запахами
животных и крови.


– Это твой перс?


– Да, – кивнул Сен-Жермен. – После того
несчастного случая он не утратил отвагу, но стал просить повозку покрепче и
поустойчивее. И я его понимаю.


– Я тоже, – нахмурился в ответ управляющий. –
Должен заметить, что твоему персу с хозяином повезло. Остальным плевать на
возниц, лишь бы те брали призы. А если малый получит увечье или погибнет, то
сам в том и виноват. Никто не скажет, что дело в плохой повозке.


Неожиданная горячность грека растрогала Сен-Жермена. Кто бы
мог заподозрить в этаком толстяке – вечно всем недовольном и хмуром –
сочувствие к участи каких-то возниц.


– Если конструкция покажет себя, ей смогут
воспользоваться все, кто пожелает.


Воздух туннеля сделался невыносимо спертым. Где-то
закашлялся леопард, в ответ взвыли собаки.


– Я извещу возниц, но вряд ли что-то изменится. Все
привыкли жить по старинке. Новшеств не любит никто. – Толстяк остановился
у коридора, уходящего под трибуны. – Тут мы, пожалуй, расстанемся. Меня
ждут другие дела. Но я доволен, что наконец-таки нашелся смельчак, способный
вернуть голос старинному механизму. Он давно выводит меня из себя. – Грек
дважды мотнул головой и заспешил прочь, в своих пышных одеждах похожий на
расфуфыренную гигантскую птицу.


Сен-Жермену ничего не осталось, как поглядеть ему вслед и
свернуть к цирковым конюшням. Мысли его были заняты проблемами, связанными с
переустройством органа, и он не сразу обратил внимание На низкий рокочущий
звук, схожий с раскатами грома Он остановился, прислушиваясь. Звук был
привычен, так обычно на играх гудела толпа Что это? Вдруг оживился пустой
амфитеатр? Или…


Аумтехотеп стоял около новенькой колесницы, показывая
рабу-конюху, как запрягать лошадей в облегченного вида ярмо, уменьшающее
давление хомутов на конские шеи. Конюх его не слушал, испуганно косясь на
ворота, шум за которыми становился все громче. Он был молод, почти мальчик, и
ошейник раба свободно лежал на его полудетских ключицах.


– Этот ремень, – говорил Аумтехотеп, – тоже
весьма важен, ибо соединяет ярмо с подпругой и не дает хомуту двигаться вверх.
Благодаря ему лошади смогут дышать полной грудью.


Мальчик явно не видел ремня. Страх помутил ему разум.


– Я объясню еще раз, – терпеливо сказал
Аумтехотеп.


Раб жалобно вскрикнул и побежал со двора, ища убежища в
гигантских конюшнях. Египтянин грозно нахмурился, собираясь броситься за беглецом.


– Оставь его. – Сен-Жермену пришлось кричать. Гул
толпы уже походил на рев урагана.


Аумтехотеп вскинул глаза. Вид у него был суровый.


– Засовы тут прочные, а дело есть дело.


– Это ребенок, – сказал Сен-Жермен. –
Императорский раб. Римская чернь жестока к таким. Пусть спрячется – может,
убережется.


Большие деревянные ворота вдруг затряслись под градом
ударов.


– Ты думаешь, они могут вломиться сюда, господин? –
Вопрос прозвучал абсолютно спокойно.


– Вполне вероятно, ведь они хотят овладеть запасами
продовольствия, которые хранятся здесь для животных. – Сен-Жермен оглядел
опустевший двор. – Думаю, такова их цель, если она у них вообще есть.


Как бы в подтверждение этого предположения удары по воротам
усилились, и огромные брусья начали понемногу покрякивать. Толпа дико взвыла,
словно сказочное чудовище, завидевшее свою жертву.


Послышался сильный треск, одна из мощных петель выломилась
из бруса. Чернь разразилась криками одобрения, удваивая напор.


– В повозку, быстро! – скомандовал Сен-Жермен и
вскочил в легкую спортивную колесницу, слегка поджимаясь, чтобы хватило места и
для раба.


Лошади забеспокоились, вскидывая головы и подаваясь вправо,
насколько позволяла им упряжь. Когда треснула вторая балка, большой гнедой
конь, основным назначением которого было сдерживать упряжку на крутых
поворотах, резко заржал и рванулся вперед, потянув за собой остальных лошадей и
едва не перевернув колесницу.


Со стороны ворот послышались скрип, треск и уханье – ворота
упали. Обезумев от успеха, чернь вкатилась во двор.


Сен-Жермен, пустив в ход всю свою силу, развернул лошадей
мордами к бегущей орде и стал направлять их в людскую массу.


Животные устремились вперед, роняя с губ пену и сверкая
белками глаз, их шкуры быстро темнели от пота. Сен-Жермен уверенно сдерживал
всю четверку, даже когда колесница стала покачиваться от резких толчков.
Бегущие натыкались на лошадей, хватались за колеса и упряжь.


Какой-то молодчик в рваной тунике попытался забраться на
спину гнедого, но тот встал на дыбы, рассекая копытами воздух. Три остальные кобылки
натянули поводья, готовые понести.


Сен-Жермен схватил длинный хлыст и быстрым, ловким движением
стегнул нападавшего по рукам. Оборванец вскрикнул и, отпустив ярмо, упал в
толпу, которая тут же сомкнулась.


Казалось, идут не минуты, а годы. Сен-Жермен продолжал
удерживать лошадей, хотя продвижение шло на дюймы. Людской напор все
усиливался, толпа становилась плотнее, колесница подпрыгивала и качалась.
Вокруг то и дело мелькали руки с дубинками, камнями, железными прутьями.
Окружающий гвалт сделался таким оглушающим, что перестал восприниматься как шум
Сен-Жермен быстро глянул вперед. То же творилось и за воротами. Тысячеликой и
тысячерукой людской массе, казалось, не будет конца.


Вдруг Аумтехотеп вскрикнул и ухватился за щеку.


– Держись за борт! – приказал Сен-Жермен, не
спуская глаз с лошадей. – Ты ранен?


– В меня кинули камень. – Египтянин ухватился за
передок колесницы. Его пальцы были в крови.


В толпе образовался просвет, Сен-Жермен бросил упряжку туда,
заботясь только о том, чтобы не дать лошадям закусить удила и наскочить на
толпу.


Они почти продвинулись сквозь ворота, и шум, казавшийся
внутри цирка бессмысленным ревом, обрел периодичность и смысл. «Хлеба! Хлеба!
Хлеба! Хлеба!» – кричала чернь, этот крик был и пульсом толпы, и ее побуждающим
ритмом.


Когда колесница выкатывалась на улицу, ее чуть не
перевернула группа юнцов, вооруженных дубинками и цепями. Сен-Жермен подобрался
и, увернувшись от первых попыток его поразить, сшиб главаря банды с ног мощным
ударом в висок, для чего ему пришлось наклониться и ослабить поводья. Это был
риск, лошади могли понести.


Уличная толчея не доставила им свободы. Толпы черни,
казалось, стекались сюда со всех концов Рима, образуя своеобразные водовороты и
завихрения перед узким входом в конюшенный двор. Тут было немало обезумевших
женщин с вопящими младенцами на руках и дюжих здоровяков, горящих желанием
поскорее добраться до знаменитых хлебных подвалов Большого цирка. Некоторые из
них бросались и к колеснице, но отступали, опасаясь копыт и хлыста, но пуще
того – глаз возницы, гневных, бездонных и беспощадных.


– Хозяин, – закричал Аумтехотеп. Его голос почти
терялся в оглушительном шуме. – Их становится все больше!


Сен-Жермен только кивнул. Он и сам видел, что людская масса,
штурмующая огромный амфитеатр, делается плотнее. Глупо сопротивляться приливу,
но оставаться на месте тоже было нельзя. На принятие рискованного решения ушло
драгоценное время. Толпа продолжала сгущаться, еще минута-другая, и колесница
завязнет в ней навсегда.


– Крепче держись! – крикнул Сен-Жермен Аумтехотепу,
а сам стал медленно и осторожно разворачивать колесницу – ставя ее бортом к
людскому потоку.


Лошади задрожали, а гнедой едва не сел на задние ноги,
прижав уши и скаля зубы, когда на него навалилась толпа. Сен-Жермен
почувствовал через поводья напряжение нервничающих животных, но продолжал
неуклонно разворачивать их.


Казалось, хрупкое сооружение вот-вот разлетится на части,
ибо его конструкция не предполагала подобных нагрузок. Все, что требовалось от
скакового и сильно облегченного экипажа, это выдержать семь стадий неистовой
гонки вокруг цирковой арены. От нажима толпы корпус повозки бешено сотрясался,
одно из больших колес едва не соскочило с оси. Но Сен-Жермен был начеку, и
упряжка, мало-помалу одолев поворот, стала двигаться вместе с людским потоком.
Еще немного – и ее опять увлекло бы к конюшенному двору.


Однако в последний момент Сен-Жермен успел придержать
лошадей, чтобы направить их в узкую улочку, пролегавшую под высокими стенами
цирка Здесь толпа была реже и никуда особенно не спешила, поэтому он ослабил
поводья и позволил упряжке перейти на трусцу. На мостовой, неровной и
вышербленной, колесница шаталась как пьяная, по мере того как животные ускоряли
разбег.


Вокруг них сновала та часть черни, которую мало интересовало
продовольствие цирка, ибо жизненные устремления этих людей ограничивались
пределами темного мира, в котором они обитали. Это были шулеры, мошенники,
шлюхи, ублажавшие гладиаторов, а также маньяки, находящие низменное
удовольствие в том, чтобы забавляться с женщиной, мужчиной или ребенком, пока
на арене рекой хлещет кровь. Тут же толклись старые, бесполезные и впавшие в
детство борцы, бездомные попрошайки, пьяницы, бражничающие с приговоренными и
калеками, опустившиеся торговцы, подкупающие слуг и рабов, с тем чтобы облапошить
и разорить их хозяев. Этот причудливый сброд – бесправный и развращенный –
намеревался присоединиться к общему безумию позже и взять от него то, что
получится взять.


Упряжка Сен-Жермена вновь уперлась в людскую лавину,
пересекшую ей дорогу, и сумела-таки протолкнуться через нее, хотя нервы
благородных животных были уже на пределе. Этим лошадкам, воспитанным только для
бега и приученным к скорости, близость толпы внушала панический ужас.
Взмыленные бока их вздымались тяжко и часто, но бежали они дружно и резво, благодарные
Сен-Жермену за то, что тот перестал удерживать их.


Долгий раскат грома прокатился по небу, и лошади сбились с
темпа. Сен-Жермен пронзительно гикнул и схватился за хлыст. Он ощущал
невероятную усталость, но последним усилием сумел повернуть гнедого, а вместе с
ним и трех кобылок на боковую улицу, где было совсем тихо и где хозяин винной
лавки, стоя на пороге своего заведения, лениво почесывал грудь, проклиная
дурацкий бунт, отвлекающий римлян от более достойных занятий, приносящих ему
ежевечерний и хороший доход.


Следующий раскат грома прозвучал совсем устрашающе, заглушив
отдаленные крики толпы. Надвигающиеся с запада темные тучи постепенно закрыли
полнеба. В нескольких кварталах от цирка Сен-Жермен придержал лошадей и пустил
их медленным шагом. Взяв поводья в одну руку, он повернулся к Аумтехотепу и
только тут понял, что тот еле держится на ногах. Лоб египтянина рассекала
глубокая рана, кровь, словно красный лак, покрывала его лицо, и оно походило на
погребальную маску.


– Аумтехотеп! – Сен-Жермен протянул свободную
руку, чтобы потрепать раба по плечу.


Египтянин что-то пробормотал на языке, вряд ли когда
оглашавшем берега Тибра, и опустился на пол повозки.


Сен-Жермен взглянул на дрожащих, дымящихся лошадей. Они
тяжело дышали, но были еще бодры и вполне могли доскакать до виллы. Его,
правда, беспокоили их копыта Булыжная мостовая – совсем не песок или грунт.


Аумтехотеп застонал. Это решило дело. Сен-Жермен выхватил
хлыст и взмахнул им над головами коней. Египтянин был терпелив. Однажды ему в
руку вонзилась стрела. Он лишь поморщился, вырывая ее из раны.


Когда конец плетки скользнул по широкому крупу, гнедой
обиженно дернулся, потом подобрался и пошел вперед размашистой рысью, увлекая с
собой трех других лошадей. Этот темп был хорош тем, что подходил кобылкам и не
давал им возможности сорваться в галоп.


Он уже подъезжал к холму Виминал, когда в конце улицы
Патрициев послышался размеренный грохот – так движется армия, но не толпа.
Сен-Жермен подал упряжку в сторону и застыл в ожидании.


Через несколько минут вдали показалась преторианцы.
Гвардейцы шагали по четверо в ряд. Когда они приблизились к колеснице,
центурион отдал приказ, и вся центурия, перестроившись по трое, потекла мимо
повозки.


– Привет тебе, чужеземец. Ты едешь от цирка?


– Да. Мы выбрались, когда чернь сломала ворота и
ворвалась в конюшенный двор. – Сен-Жермен говорил отрывисто и несколько
высокомерно.


– Мы? – переспросил преторианец.


– Да. Мой раб лежит на дне колесницы, он ранен в лицо.
Впрочем, все могло быть и хуже. – Сен-Жермен шевельнул бровью, давая
понять, что спешит.


Центурион сделал вид, что не замечает его нетерпения.


– Это ведь скаковая упряжка? Она мало пригодна для
прогулок по улицам Рима, хотя законом не возбраняется использовать ее в этих
целях.


– Я выехал не на прогулку, – заметил язвительно
Сен-Жермен.


– Говорят, это самый крупный бунт за последнее
время, – продолжал преторианец. – Сколько их там' Двадцать тысяч?
Тридцать? Или семьдесят пять? Я бы поставил на тридцать. – Он скорчил
гримасу. – А можно ли их винить? Им не дают зерна почти месяц, и масла
тоже. Они голодны. – Центурион хлопнул рукой по поручням колесницы так,
что она покачнулась. – Ладно, раз уж твой раб ранен, не буду задерживать
вас. Но знаешь, – прибавил гвардеец, словно желая высказать только что
пришедшую в голову мысль, – когда цезарем станет Гальба, он быстро
восполнит недостачу зерна. – Махнув рукой, центурион слился с замыкающим
маршевую колонну отрядом солдат.


 


Письмо трибуна Марка Антония Девы в римский сенат.


 


«Привет вам, августейшие и досточтимые сенаторы. Рима!


 


Говорят, что бронза бород Агенобарбов под стать свинцу их
сердец, хотя к Луцию Аомицию Агенобарбу, повелевавшему всеми нами под именем
Нерона Клавдия Цезаря Аруза Германика, это, возможно, и не относится. Однако
смертью своей он все-таки доказал, что в нем больше римского, чем женоподобного
греческого.


Битва при Везонгшоне и особенно гибель Виндекса весьма
порадовали его; впрочем, именно эти собы-и внушили ему мысль, что ситуация
оченьсерьезна. Он ведь рассчитывал поправить свои дела путешествием в Галлию и,
может быть, Аузипганию, он полагал очаровать своим пением легионы. Однако
солдаты Нового Карфагена уже провозгласили своим императором пальбу, и многие
из сенаторов оказали открытую поддержку тому.


Тигеллин приболел, Нимфидий Сабин колебался, и
преторианцы склонились на сторону оппозиции, в ночь на восьмое июня покинув
свои посты и даже прихватив с собой императорскую шкатулку с ядами.
Вольноотпущенник Нерона Фаон предложил своему господину укрыться в его
загородном поместье, но сам с ним не пошел и послал ему две записки – в одной
уверяя его, что все будет прекрасно, а в другой сообщая о намерении сената
содрать с него кожу и забить тяжелыми палками.


В доме Фаона с Нероном были Эпафродит и Спор.
Нерон, решив лишить себя жизни, приказал вырыть себе могилу. У него не хватило
смелости броситься в реку, хотя хватило отваги отпустить шутку по поводу
холодной воды – что, мол, она вредна для здоровья. Он исполнил несколько
греческих песен, упрекал себя в трусости и в нерешительности и особенно сокрушался
о том, что Рим более не сможет наслаждаться его искусством. Он был уверен, что,
если бы не перебои с зерном, все могло бы еще наладиться.


Только топот приближающихся лошадей побудил его
прибегнуть к кинжалу – так, во всяком случае, говорит Спор.


Я скакал туда верхом с четырьмя другими преторианцами,
чтобы, повинуясь вашему постановлению, арестовать Нерона и предать немедленной
смерти. Мы ехали очень быстро, боясь, что он скроется, но все-таки опоздали.


Когда я нашел его, он, уже умирая, с величайшим
презрением, произнес: "Прощай, преториане!" – и сопроводил свои
слова непристойным жестом. Мы арестовали тех, кто там был. Они уже дали
показания, можете сравнить их с моими.


Рекомендую удовлетворить прошение прежней любовницы
Нерона Акты и отдать ей тело ее возлюбленного, с тем чтобы она надлежащим
образом похоронила его. Народ захочет отдать ему последние почести. Не бросать
же императора в реку, как нищего. Черни это может совсем не понравиться. Нерон
лежит уже два дня, решите с ним что-нибудь.


Теперь говорят, что у Фаона хитростью выведали, где
прячется его господин. Не знаю, можно ли тому верить. Фаон всегда был себе на
уме. Ходят также слухи, что он пытался разыскать какого-нибудь решительного
офицера, который увез бы Нерона подальше от Рима, туда, где тот мог бы собрать
сторонников и впоследствии вернуть себе власть. Глупо так думать. Где бы Фаон
нашел подобного дуралея? Любой офицер, озадаченный таким предложением, тут же
отправился бы к преторианцам или в сенат. Как бы там ни было, я получил всю нужную
информацию от Нимфидия Сабина и нашел Нерона ровно в том месте, которое мне
указали.


Да славится Галъба!


Собственноручно


Марк Антоний Дева,


трибун преторианской гвардии.


11 июня 820 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 17

 


По озеру подле Золотого дома плавали лодки с музыкантами и
певцами, услаждавшими своими мелодиями и напевами слух прогуливавшейся по
берегу знати. Вечер был теплым и тихим, напоенным ароматами трав и цветов, на
небе загорались первые звезды. Небольшое стадо ручных оленей льнуло к гуляющим,
те угощали животных фруктами, доставая их из специально расставленных закрытых
корзин. Сам Нерон с лирой в руках знакомил почтительно внимающих ему слушателей
с новыми, разученными им в длительном путешествии по Греции песнями,
сопровождая их обширными комментариями.


– Да, греки намного одухотвореннее нас, – томно
вздыхая, говорил он. – Их речи философичны, в их залах потрясающая
акустика, их изваяния полны жизни. Вы тут себе даже не представляете, насколько
глубока их культура.


– Кому же, как не тебе, донести до нас ее красоту,
государь? – быстро проговорил Корнелий Юст Силий. – Ты для того
наделен всеми мыслимыми талантами.


– Ах, если бы не бремя моего положения, – вздохнул
вновь Нерон, пощипывая струны большой лиры. – По временам мне кажется, что
я с удовольствием променял бы свою порфиру на рубище беднейшего греческого
пастуха, изливающего себя в незатейливых мелодиях флейты.


– Ты изливаешь себя по-другому, о августейший, –
поспешил уверить его Нимфидий Сабин. – Этот грандиозный дворец с его
угодьями и садами дарует волшебное ощущение, что все мы сейчас находимся в
деревенской глуши, а вовсе не в центре могущественнейшего города мира.


Еще один гость императора Константин Модестин Дат, недавно
прибывший из Галлии Белгики, озадаченным тоном прибавил:


– Ив самом деле, государь, я был наслышан об этом
дворце, но совершенно не ожидал увидеть такое… великолепие.


Нерон широко улыбнулся.


– Это моя дань империи, – вымолвил он, извлекая из
лиры глубокий аккорд.


Модестин покачал головой.


– Только весьма богатой империи под силу содержать
столь роскошный дворец.


– А как тебе моя статуя? – с жаром спросил
Нерон. – Разве она не впечатляет? Многие видят в ней Аполлона. – Он
хохотнул, притворно показывая, что похвала чрезмерна- Впрочем, это мне льстит,
ведь Аполлон – бог музыки, которой я всецело предан.


– Тут нет противоречия, – заявил Юст. – Ты –
первый в этом виде искусства.


Нерон взглянул на человека, стоящего чуть поодаль.


– А ты, Сен-Жермен? Что скажешь об этом ты?


– Твоя преданность музыке – вещь редкая для
властителя, – ровным голосом отвечал Сен-Жермен. – И это можно только
приветствовать. Но будь ты просто певцом, а не императором, тебе пришлось бы
удесятерить усилия на стезе стремления к совершенству. – Говорить так с
порфироносцем было рискованно, но кривить душой ему не хотелось. Авось
пронесет, подумалось Сен-Жермену, и расчет оправдался.


– Вот вам, друзья мои, по настоящему искренний
человек, – в восторге воскликнул Нерон. – Мои многочисленные призы,
полученные на конкурсах, говорят о том, что он слишком строг, но строгость есть
камертон для истинного таланта


– Призы, – произнес Юст менторским тоном, –
не присуждаются за одно мастерство. Главное, тот огонь, что горит в исполнителе
и производит на публику впечатление.


Дискуссии подобного рода никогда Сен-Жермена не привлекали,
и он, небрежно пожав плечами, сказал:


– Я не слышал государя на конкурсах, и в этой области у
меня суждения нет.


Юст бросил на него сердитый взгляд и вновь обратился к
Нерону:


– Твоя статуя – просто чудо. Золота в ее отделке
довольно, чтобы заполнить сокровищницы трех-четырех королей.


Или, подумал про себя Сен-Жермен, обеспечить едой лет на
пять лет всех римских вдов, сирот и калек. Он повернулся к примолкшему
Модестину.


– Как развлекается Галлия? Я слышал, у вас там имеются
неплохие арены. Достаточно ли они велики?


– Для нас – да, но не для Рима, – отвечал
Модестин, довольный, что разговор свернул со скользкой дорожки. – В часе
езды от нашего гарнизона имеется даже театр. Правда, постановщик в нем очень
неважный, да и актеры дрянные. Настроение поднимают лишь заезжие фокусники и
акробаты, но они навещают нас редко. А люди искусства вообще обходят Галлию
Белгику стороной. И незаслуженно, надо сказать, ибо солдаты – народ благодарный.


– Полагаю, – встрепенулся Нерон, – что вскоре
мы это исправим. Я собираюсь в Галлию с инспекционной поездкой и с
удовольствием дам там несколько выступлений. Помню, однажды я даже написал для
легионеров какой-то военный марш.


– Солдаты до сих пор его распевают, – сказал
Модестин.


Нерон закраснелся.


– Правда? Как это мило с их стороны.


– Он очень их ободряет во время длительных
переходов. – Модестин не стал говорить императору, что солдаты несколько
изменили в его песне слова.


– Приятно узнать, что твой труд не пропал втуне! –
Воодушевленный Нерон взялся за лиру и громким голосом завел первый куплет:


 


Рим над землею парит, как орел!


Юг покорил он и север обрел.


Чу! Слышен топот победных колонн!


Грозный стремится вперед легион!


Твердь сотрясается, ворог дрожит.


И посрамленный в испуге бежит!


 


Модестин имел неосторожность подпеть императору, и Нерон,
весьма тем обрадованный, тут же предложил спеть все пятнадцать куплетов.


– Боюсь, моя память не столь хороша, как твоя,
государь, – быстро проговорил Модестин. – Стихи в ней не держатся, и
то, что я кое-что все-таки помню, свидетельствует о многом.


Нерон был слишком счастлив, чтобы сердиться.


– Что ж, спасибо на том. Мы еще потолкуем о ваших
нуждах. Думаю, наши позиции в Галлии следует всячески укреплять. – Он повернулся
к Сен-Жермену. – Я давно собираюсь обратиться к тебе с просьбой.


Ответ прозвучал кратко:


– Тиштри не продается, о цезарь.


– Великолепно! – Нерон рассмеялся, откинув назад
голову; темно-русые его волосы взвихрились вокруг серебряного венка и вновь опали. –
Нет-нет, разговор пойдет не о твоей драгоценной рабыне, хотя, если надумаешь
сбыть ее с рук, учти, что я первым подал заявку.


– Если такое произойдет, августейший, она достанется
только тебе, ибо вряд ли претендовать на нее осмелится кто-то еще.


Если Нерон и уловил оттенок язвительности в словах
собеседника, то ничем этого не показал.


– Благодарю. Не сочти за назойливость, если я время от
времени буду напоминать тебе о твоем обещании. – Он мечтательно
улыбнулся. – Боги, что за прелесть эта армянка! Я объездил всю Грецию, но
равных ей не встречал. – Император вновь тряхнул головой, и тон его
переменился. – У меня есть некоторая задумка, и, мне кажется, ты
единственный, кто может претворить ее в жизнь.


Сен-Жермен поклонился.


– Это великая честь, государь. Хотя, признаюсь, я
удивлен, что ты не хочешь привлечь к своим замыслам римлян. Вокруг тебя всегда
много весьма достойных людей.


– Но ты один разбираешься и в музыке, и в
металлах, – возразил резонно Нерон. – Речь пойдет о водяном органе в
Большом цирке. Там что-то разладилось, и он в последнее время немилосердно
хрипит. Трубы его должны издавать колокольные звоны, а не вопить, как стадо
ослов. – Последняя фраза явно была заготовленной и рассчитанной на реакцию
публики.


Юст не разочаровал Нерона:


– Крепко сказано, августейший. Меткости твоих выражений
можно лишь позавидовать.


Нерон широко развел руками.


– Мощь Рима не только в золоте и легионах, но и в
богатстве его языка. Для меня… – Он вдруг осекся и указал жестом на группу
рабов, несущих высокий крест, к которому был кто-то привязан. – Ага! Вот
вам и иудеи!


– Иудеи? – переспросил Модестин.


– О, я уверен, ты слышал о них. Они не дают житья
нашему гарнизону в Иерусалиме. Упрямые и беспокойные как никто. Те, что сейчас
здесь, обратились с петицией к распорядителю игр, умоляя избавить их от
унижения умирать вместе с иудеями, придерживающимися иной веры. Но казнить-то
их все равно нужно, вот я и приказал распять их на крестах, поскольку именно
так был когда-то казнен основатель их секты. – Лицо Нерона возбужденно
подергивалось, он с нескрываемым интересом следил, как рабы заводят конец
столба в специально приготовленную для того яму.


– Но… во что же одет приговоренный? – спросил
откровенно ошарашенный Модестин.


– В тунику, пропитанную дегтем, – с готовностью пояснил
Нерон. – Преступников несколько дюжин. Когда они загорятся, в саду станет
светло. В глотки их приказано забить кляпы, чтобы ужасные вопли не резали слух
и не мешали нам наслаждаться вечерней прогулкой.


Глазки Юста масляно засветились.


– Великий цезарь, твое остроумие под стать твоей
гениальности.


Нерон машинально кивнул.


– Сначала я хотел им позволить свободно бегать по саду,
но быстро простился с этой идеей. Кому-нибудь из них может прийти в голову
накинуться на кого-то из гуляющих. Так будет спокойнее. – Нерон притворно
вздохнул. – Не задевай они наш гарнизон, ничего бы подобного не случилось.
Я много раз повторял им, что в Римской империи любой волен молить-я каким
угодно богам, однако они на то отвечают, что существует единственный Бог и что
всех прочих следует уничтожить. – Нерон рассмеялся. – Наши боги
мешают им жить, наш гарнизон задевает их религиозные чувства. Что можно
поделать с таким народом? Мне бы хотелось быть милосердным, но они сами
нарываются на жестокость. Все мои предложения отвергаются, у них на уме только
бунт.


Варвар пытается оправдать свое варварство. За свою жизнь
Сен-Жермен слышал такое не раз. Но привыкнуть к этому так и не смог.


– Ты не думаешь, что эти казни лишь подвигнут их к
новому мятежу? – осторожно спросил он.


– Я думаю, они подвигнут их к здравому смыслу, –
тотчас отозвался Нерон.


– Они сочтут тебя чудовищем, цезарь. – Голос
Сен-Жермена был ровен и тих.


– Чудовищем? – повторил Нерон, прислушиваясь к
звучанию слова. – И распрекрасно. Иначе как им понять, насколько крепка
моя власть?


– Есть люди, способные уважать самоограничение
власти, – спокойно произнес Сен-Жермен, сознавая, что движется по
скользкой дорожке. – Возможно, иудеи именно таковы.


Нерон взглянул на него искоса.


– Откуда им знать, ограничиваю я себя или нет? Все
познается в сравнении. Я ведь могу приказать разрушить Иерусалим, однако не
делаю этого. На фоне такой возможности все остальные меры являются мягкими,
разве не так? – Император не выказывал раздражения, он дискутировал – и
довольно неплохо. Нерон был доволен собой.


– Имея под рукой все могущество Рима, – влез опять
Юст, – ты ведешь себя слишком уж мягко. Нанести удар по столице мятежного
царства – весьма здравая мысль.


Модестин брезгливо скривился.


– Кое-кому здесь видимо хочется окружить Рим пустынями?


– Не суйтесь хоть вы-то, горячая голова, –
прошептал Сен-Жермен и громко сказал: – История полна легенд о великих
завоеваниях, но больше в ней все-таки почитается умение мирными способами
улаживать государственные дела. Вот почему Греция, отдавая должное воинственным
и храбрым спартанцам, выше их ставила мудрых и добродетельных афинян. –
Это было не совсем верно, однако Нерону такой аргумент мог прийтись и по вкусу.


Сен-Жермен просчитался: Нерон закусил удила.


– Если бы не спартанцы у Фермопил, Дарий вошел бы в
Афины.


Все легионы Рима – вовсе не кучка отважных спартанцев, а
иудейские бунтари – никак не полчища персов, но заострять вопрос на этом не
стоило. Сен-Жермен примиряюще кивнул головой.


– У спартанцев не было времени на размышления, но у
тебя оно есть. Разве эта война так уж нужна Риму?


– Риму необходимо наказать бунтарей. Если не сделать
этого, другие тоже начнут бунтовать. Уже и так поговаривают, что легионы хотят
в цезари Гальбу. Начни я миндальничать с иудеями, на нас тут же ополчатся
парфяне, и вот тогда-то разразится тяжелейшая в истории Рима война- Император
стал раздражатся. – Тебе этого не понять, Сен-Жермен. Ты в Риме недавно и
не знаешь наших обычаев, как и того, на чем зиждется безопасность империи.


– Наверное, ты прав, – Сен-Жермен понял, что пора
отступать. – Но я все-таки отдаю предпочтение миру- Он вздохнул и пожал
плечами. – В конце концов, это только мое мнение, а оно не так уж и важно.
Гость не должен учить хозяина, как поступать.


– И все же твое неравнодушие к политике Рима делает
тебе честь, – великодушно бросил Нерон, довольный тем, что последнее слово
осталось за ним. Он приосанился и натолкнулся на взгляд Модестина.


– Если все эти люди – враги государства, то,
безусловно, их надо казнить, но разве нельзя это сделать достойно?


– Достойно? – поморщился Юст. – С чего бы?
Они продолжают сопротивляться и потому теряют право на какое-либо достойное к
ним отношение.


Нерон открыл было рот для ответа, но тут к нему подбежал
взволнованный раб.


– Ну, в чем дело? – скривился Нерон.


– Государь, ты нам нужен. Мы не понимаем, с кого
начинать… факельщики ссорятся, каждый хочет быть первым


Нерон в притворном негодовании помотал головой.


– Боюсь, мне самому придется во всем разобраться. Я
вынужден вас покинуть, друзья, – сказал он своим спутникам. –
Продолжим дискуссию после еды.


– А разве предполагается и угощение? – спросил
Модестин.


– Ну разумеется. В саду расставлены столики и кушетки,
сигналом к ужину будет гонг. – Нерон хохотнул. – Я приказал все
устроить на воздухе по многим причинам, но самая важная – продемонстрировать
Риму, что со мной все хорошо. Прошлое пиршество, проходившее в помещении,
наделало шуму. Началась гроза, и в мой стол ударила молния. Если Ьогам
захочется повторить эту шутку, им предоставлена такая возможность. Я от воли
неба не прячусь.__


Он кивнул мужчинам и пошел за рабом.


– Удивительный человек, – сказал задумчиво
Модестин. – Эти сады, этот дворец… все это просто неописуемо и
грандиозно. – Он неуверенно глянул на Сен-Жермена, словно ища поддержки. –
И все же кое-что мне тут совсем не по вкусу. Мятежников, безусловно, следует
строго наказывать, но…


– Ты слишком долго отсутствовал, – заметил
Юст. – В том-то и закавыка. Вы в своих Галлиях, Сириях и Египтах забываете
Рим. Вы перестаете отделять его нужды от нужд провинций. Но император в первую
голову обязан учитывать интересы метрополии, и великое благо, что у нас есть
Нерон, самозабвенно пекущийся о процветании государства.


– Братья твоей жены не думали так, – возразил
Модестин. – Я говорил с Виргинием, его доводы были резонны. – Он
кивком указал на фигуру, висящую на кресте. – Мятежник этот человек или
нет, он не заслуживает такой страшной участи.


– Ты предпочел бы увидеть, как его на арене разрывают
на части? – спросил Сен-Жермен. Они как раз подходили к развилке тропы. Не
дожидаясь ответа, он кивнул на прощание римлянам и свернул на боковую дорожку,
уводящую в глубину лавровой рощи. Какое-то время разговор Юста и Модестина
продолжал долетать до его ушей. Сенатор втолковывал офицеру, что доверять
чужеземцам нельзя. Звуки беседы делались глуше и глуше и, наконец, совершенно
затихли, зато все слышнее становилось журчание ручейка.


 


Архитекторы Золотого дома подключились к ближнему
водопроводу и, не жалея ни средств ни усилий, построили над якобы бьющим из
почвы источником весьма живописный грот. Подойдя к нему, Сен-Жермен сошел с
тропки и, укрывшись в тени деревьев, принялся ждать.


Резкая вспышка в дальней точке огромного сада сказала ему,
что загорелся первый из живых факелов. Он закрыл глаза, проклиная людскую
жестокость, а когда открыл, обнаружил, что пылают уже два креста


Посторонние звуки заставили его прижаться к прохладному
камню. На полянку вышла молоденькая олениха, вытягивая грациозную шею и
поворачивая чуткие уши. Очевидно, ее привлекло сюда ласковое журчанье воды.
Осторожными шажками она подобралась к вытекающему из грота ручью и опустила
голову, чтобы напиться. Вдруг изменчивый ветерок донес до нее жуткий запах
горящего дегтя, и олениха вскинула морду. Миг – и она большими скачками
скрылась в ближайших кустах.


Потом зазвучали шаги. Они замерли, потом послышались вновь,
их продвижение к гроту было не очень уверенным. Сен-Жермен оставался на месте,
не сводя с тропы темных глаз.


Вышедшая к источнику женщина дышала прерывисто и тяжело.
Кое-как запудренный багровый кровоподтек в области подбородка только
подчеркивал бледность ее исхудавшего от ежедневных страданий лица, обрамленного
потускневшими волосами. Выбрав невысокий валун, патрицианка села и замерла


Сен-Жермен вышел из тени и встал у нее за спиной.


Она испуганно отшатнулась и задрожала, защищая ладонью лицо.


– Оливия? – выдохнул он, удрученный увиденным.


Из груди женщины вырвался вздох. – Ты? Ты все же
пришел?


Он помог ей встать, бесконечно радуясь уже одному тому, что
его помощь не отвергают.


– Я скучал по тебе.


Их губы на мгновение встретились.


– Я боялась, что ты не придешь. Я видела вас с Юстом и
подумала, вдруг он что-то подозревает, – Шепот ее был тороплив.


– Он слишком себялюбив, чтобы что-то подозревать, –
сказал Сен-Жермен, увлекая ее в глубь лавровой рощи. – Здесь будет
неплохо. Вряд ли нас потревожат. Все любуются факелами.


– Это не факелы, это люди! – скривилась она- Меня
мутит от их жестоких забав.


– Однако ты ходишь на игры, – напомнил он без
какого-либо упрека. – Не все ли равно?


– Нет. – Она положила голову ему на плечо. –
Тут все по-другому.


– Да, по-другому. – Сен-Жермен поцеловал ее в
бровь. – Откуда синяк? – Голос его дрогнул.


– Я не давалась каппадокийцу. Юст разозлился и выскочил
из укрытия. Солдат, как только все понял, тут же ушел. – Она прикусила губу. –
Мы продолжали бороться. Юст пришел в ярость, но удовольствия не получил.


– Он бил тебя? – Ему захотелось подвесить Юста к
одному из еще не зажженных крестов!


– Он делал это и раньше. – Оливия ощутила
усталость. – Я хочу с ним развестись. У меня есть на то все основания.
Если бы не мать и сестры… – Она поймала длинную прядь своих волос и
принялась накручивать их на палец. – Он угрожает расправиться с ними. Он
уже предал братьев, отца…


Сен-Жермен замер.


– Он донес на твоих братьев? Ты уверена в том, что
говоришь?


– Так считает моя мать, она очень неглупая женщина-
Оливия прижалась к нему. – Давай не будем об этом. Мы видимся так редко,
что…


Он вздрогнул, ощутив растущее в ней вожделение, попробовал
отстраниться. Глупо потворствовать этим порывам, ведь в парке полно народу.
Сен-Жермен оглянулся. Лечь было негде: деревья стояли тесно.


– Прислонись-ка к стволу.


Она с готовностью ухватилась за ствол и чуть расставила
ноги. Он расстегнул застежку, ткань одеяния с легким шуршанием соскользнула с
ее плеч. Она осталась лишь в нижней рубашке тонкого хлопка, перехваченной
кушаком, который был тут же развязан.


Тихий стон то ли призыва, то ли протеста сорвался с ее губ.
Оливия воспламенилась мгновенно.


Прижавшись к ее обнаженному телу, он изумился, ощутив, что
оно сотрясается в судорогах экстаза, и приник губами к нежному горлу, чтобы не
дать ей уйти от него на гребне волны. Ветви лавра, дернувшись, затрепетали.


По темной глади вечернего озера побежала световая дорожка.
Это вспыхнул последний из Нероновых факелов.


 


Письмо капитана Статилия Дракона в комиссию, распределяющую
зерно.


 


«Привет всем чиновникам, пекущимся о довольстве
малоимущих жителей Рима!


 


Обращаюсь к вам по вопросу, который, надеюсь, вы сумеете
разрешить.


Мое судно "Надежда" должно быть вам известно,
ибо оно много раз использовалось для перевозок египетского зерна в Рим. У нас,
правда, всего один ряд весел, зато весьма поместительный трюм. Мы. ходим
небыстро, но возим много и даром, как вы пони-е, свой хлеб не едим.


Речь пойдет о нашей последней загрузке в Александрии, где
мы обычно берем зерно, но его нам не дали, а взамен велели взять на борт песок
для арены Большого г^ирка. Мы и раньше возили песок, но в меньших
количествах, основной наш груз всегда составляла пшеница. Однако нас уверили,
что перевозка проводится по приказанию самого проконсула Африки Тита Флавия
Веспасиана, и мы потихоньку пошли в Остию, ни о чем более не заботясь.


Вскоре после прибытия в порт я отправился в Рим, чтобы
проследить за надлежащей доставкой груза. Там я с изумлением обнаружил, что
бедняки ожидают зерна, которое им не поставляют уже почти месяц. Знай я об этом
в Александрии, тамошние чиновники не сумели бы сбить меня с толку, я уж,
конечно, постарался бы загрузиться столь ожидаемым в Риме товаром, а не никому,
в общем-то, не нужным песком.


Взвесив все обстоятельства, я решил, что произошла
какая-то путаница, потому что египетская пшеница поставляется в Рим много лет.
Если бы Веспасиану было известно о недостаче, он, без сомнения, предпринял бы
скорейшие меры для улучшения ситуации.


Я видел отчаянные глаза голодающих и посему отдаю свое
судно в ваше распоряжение. Мы готовы порожняком и в убыток себе вернуться в
Египет за полновесным грузом зерна, ибо сложившееся положение представляется
нам позорным.


Ожидая соответствующих полномочий,


Статилий Аракон,


капитан и владелец судна "Надежда,


стоящего в доках Остии.


2 мая 820 года со дня основания Рима»-

ГЛАВА 16

 


Кошрод помедлил у входа в северное крыло виллы. С тех пор
как хозяин вернул его к жизни, он бывал тут не более полудюжины раз. Подняв
руку, молодой перс дважды постучал в дверь. Раб-охранник внимательно за ним
наблюдал.


Кошрод внутренне передернулся и наткнулся на испытующий
взгляд Аумтехотепа.


– Да?


– Мне надо видеть хозяина- Перс беспокойно переступил с
ноги на ногу. – Это важно, Аумтехотеп. Впусти же меня. – Египтянин не
спешил отозваться на просьбу. – Ну же. Я не стал бы беспокоить господина
по пустякам.


– Входи, Кошрод, – приглашение прозвучало
бесстрастно.


– Благодарю, – Кошрод перешагнул через высокий
порог. – Где господин?


– В комнате времени. Это возле купальни. Тебя
проводить? – В руках Аумтехотепа тускло блеснул стиль. Видимо, появление перса
оторвало его от работы.


– Возле купальни? Не надо. Там комнат немного. –
Кошрод повернулся и пошел по длинному коридору, оглашая его громким стуком
подковок. Теперь вместо мягких сандалий ему приходилось носить скифские сапоги.


Сен-Жермен даже не посмотрел на вошедшего, занятый изучением
древнего свитка, и молодому персу пришлось окликнуть его.


– А, это ты!


Откинувшись на спинку старинного деревянного кресла,
Сен-Жермен с удовольствием потянулся. На правой руке его посверкивал серебряный
перстень с печаткой. Он был в своей повседневной одежде – черной персидской
тунике и черных штанах.


Кошрод в замешательстве оглядывал кабинет, заставленный
разной величины механизмами, отмечающими ход времени и делящими сутки на равные
доли. Одни из них работали под действием грузов, другие приводились в движение
пружинами, третьи – струйками воды или песка. Многие колеса вертелись
совершенно бесшумно, но некоторые поскрипывали и даже словно бы стрекотали.


– Ну что, Кошрод? – ласково произнес Сен-Жермен.


Юноша переключил внимание на хозяина,


– Я очень обеспокоен, и потому явился к тебе.
Сен-Жермен осторожно свернул свиток и пожаловался:


– Эти древние пергамента чересчур хрупкие. Так и ждешь,
что какой-нибудь рассыплется в пыль. Что же тебя беспокоит?


Кошрод дернул плечом.


– Слухи. Вернее, отсутствие их.


– Если ты имеешь в виду болтовню вокруг скорого
возвращения императора, то я, вероятно, слыхал каждую сплетню раза по два, а то
и по три. – Сен-Жермен спрятал свиток в ящик стола и встал. – Что, в
воздухе пахнет заговором?


– И даже очень, – отозвался Кошрод.


– Ну разумеется. Нерон сильно сглупил. Если бы он уехал
на месяц-другой, оппозиции не удалось бы сплотиться. А год отлучки дает его
врагам шанс. – Сен-Жермен прошелся по комнате, продолжая вслух рассуждать:
– И Корбулона ему убивать тоже не стоило, легионы любили своего генерала, а
теперь в их рядах растет недовольство…


– Все много хуже, – перебил хозяина перс-
Недовольство было всегда. Сколько я здесь живу, все судачат о необходимости
перемен, о казнокрадстве, о неразумных законах. Каждый, если послушать, готов
ополчиться на власть. – Его черные глаза засверкали


– Только сейчас все по-другому. Болтуны попримолкли.
Всюду снуют какие-то люди – из легионов Галлии и Лузитании. Они приезжают и
уезжают, а все их словно не замечают, все делают вид, что не знают, зачем они
тут. – Он, насупясь, умолк, ожидая, что скажет хозяин.


– А ты наблюдателен, – улыбнулся ему Сен-Жермен.
Протянув руку, он положил ее на плечо перса, смуглое от загара, но покрытое
белыми нитками шрамов. – И все-таки беспокоиться рановато. Нет-нет, я
согласен, что кое-что назревает. Весьма вероятно, что вскоре последует серия покушений
на августейшую жизнь. Нерона попробуют уничтожить, потом по империи прокатится
волна казней. Это достаточно известная схема. Но настоящей грозы не будет, пока
в дело не вступит сенат. Только тогда, когда это произойдет, Рим и впрямь
содрогнется…


– Ты говоришь так, будто только того и ждешь! –
Кошрод сердито стряхнул с себя хозяйскую руку. – А знаешь ли ты, чем
чреваты подобные бунты?


– Имею некоторое представление, – сухо произнес
Сен-Жермен, отодвигаясь от перса. – Став… постарше, ты научишься не
принимать все так близко к сердцу. – Он открыл сундук, битком набитый
старинными свитками. – Эти пергамента и папирусы хранят информацию об аналогичных
событиях – как тысячелетней давности, так и почти современных. Твою семью
уничтожил переворот. Мой род тоже прошел через это. Троны шатки – так же как и
государства


– Но только не Рим, – возразил Кошрод. –
мощен, богат и правит половиной мира


– Не совсем половиной, – Сен-Жермен
улыбнулся. – Богатство, изобилие, власть всегда ходят над бездной, которая
время от времени разверзается. Рим вовсе не исключение и тоже падет. Но,
полагаю, не завтра. Хотя через некоторые испытания ему все же пройти предстоит. –
Он подошел к окну и распахнул ставни, впуская в полутемную комнату потоки
золотистого весеннего света


– Разве ты не собираешься что-нибудь предпринять? –
Перс подошел к своему господину и заглянул ему прямо в глаза


– К чему? Я ведь не римлянин. И не стремлюсь к
власти. – Сен-Жермен отвернулся и погрузился в молчание, глядя на струи
фонтана.


– Господин? – Кошрод не понимал, что происходит.
Невозмутимость хозяина не только не успокаивала, но, наоборот, пугала его.


– Прости, мой друг. Я сегодня в дурном
настроении. – Сен-Жермен повернулся к рабу. – Ты правильно сделал,
что поделился со мной своими сомнениями. Я, конечно, приму все меры предосторожности,
ибо тоже боюсь. О да, – сказал он, заметив, как расширились глаза перса-
Ведь и мы уязвимы. Меч, обезглавивший Максима Тарквиния Клеменса, столь же
смертоносен для нас. Разруби мой позвоночник, и я умру. Брось в огонь – и от
меня ничего не останется. Нас можно давить с той же легкостью, что и других.
Попробуй пройтись без сапожек по солнцу, и поджаришься, словно кусок мяса на
сковородке. Ночь и земля – наши друзья, но они не спасают от истинной смерти.
Чтобы от нее уберечься, нужна голова, ну и, конечно, немного везения, а все
это, кажется, у нас с тобой есть.


– Хозяин, в Риме нельзя укрыться от римлян… Многие
ненавидят тебя. Особенно после того, как Нерону вздумалось оказать тебе
публичные почести! – Кошрод беспокойно переступил с ноги на ногу. –
Опасность чересчур велика.


– Я это понимаю, – Сен-Жермен разглядывал перса,
выискивая в нем знаки свершившейся перемены. Их практически не было. Возница
оставался возницей. Впрочем, прошло всего лишь два года – это, конечно, не
срок. Он вздохнул. – Признаюсь, я подумывал об отъезде. У меня есть в
других странах владения и дома Но, – его мысли обратились к Оливии, –
я не могу это сделать. А ты… что ж… ты поезжай. Если хочешь, я дам тебе вольную
и отправлю в одно из моих парфянских поместий. Или вернись в Персию, если
сочтешь это стоящим делом.


– Уехать? – недоверчиво спросил Кошрод, сердито
глядя на своего господина – Я ведь не трус.


– Я и не говорю, что ты трус, – кивнул Сен-Жермен,
не зная, как перебросить мостик через столетия и передать свой опыт задиристому
юнцу. – Но… послушай, меня. Ты полон доблести и отваги и готов к
немедленным действиям, однако спешка чревата губительными последствиями,
опрометчивость следует спрятать в карман. Тебе, вероятно, кажется, что хорошо
бы связаться с какой-нибудь группировкой. И ты, естественно, полагаешь, что мы
выберем ту, которая победит. Но даже в скачках многое зависит от случая, а
политика – это не скачки. – Сен-Жермен вновь вздохнул и посмотрел на свои
ногти. – Самое разумное в таких случаях – устраниться, уйти.


– Ты лишь советуешь, а сам никуда не едешь! – Это
уже походило на дерзость, и Кошрод напрягся, ожидая удара, хотя хозяин всегда
был мягок к рабам.


– Я не могу. И даже если бы мог, не уверен, что
воспользовался бы возможностью. Рим держит меня.


– Женщин много, и все они одинаковы, – пожал
плечами Кошрод.


– Ты так полагаешь? – спросил Сен-Жермен, ощутив
некую грусть. Он и сам прежде так думал.


– Некоторые более притягательны, – признался
Кошрод, помолчав. – Одни трепещут от страха, другие радостно оголяют груди
и бедра, но все хотят одного. – В его словах слышалась конфузливая
похвальба. – Разве у тебя по-другому?


Сен-Жермен едва заметно качнул головой.


– Не знаю, Кошрод. Я сейчас… несколько от всего этого
отошел.


Кошрод поморщился и забегал по комнате, потом опять
остановился.


– Так ты собираешься просто ждать? Ловушка может
закрыться.


– Да, может, – спокойно кивнул Сен-Жермен. –
Поэтому я и не удерживаю тебя. Ты волен уехать, когда пожелаешь. Но до лета,
мне кажется, беспорядков не будет. Сенат пребывает в растерянности, а Нерон
далеко не дурак.


Римские большие часы громко щелкнули, прозвучал маленький
гонг.


Этот звук словно бы разрядил повисшее в комнате напряжение.


– Когда у тебя скачки? – спросил Сен-Жермен
будничным тоном, словно Кошрод только что к нему заглянул.


– Через декаду. Я выступаю за синих. Эта фракция хочет
меня купить. – Перс стряхнул с туники несуществующие пылинки и передернул
плечами. – У них хороший манеж.


– Скажи им, что я тебя не продам. В остальном поступай
как знаешь.


Кошрод внезапно заулыбался.


– Да хранит тебя Митра,
хозяин. А я пойду искупаюсь. Поверь, все, что мною здесь сказано, говорилось с
открытой душой.


– Знаю, – кивнул Сен-Жермен. – И ценю твою
откровенность. Ступай, тебе и впрямь следует охладиться. А потом, если хочешь,
снова поговорим. Только не о Нероне и Риме.


Кошрод хохотнул и вышел из кабинета. Удаляясь, он принялся
бодро насвистывать, вторя цоканью своих каблуков.


Убедившись в том, что перс покинул пределы здания,
Сен-Жермен выглянул в коридор и позвал:


– Аумтехотеп!


– Если верить Кошроду, положение осложняется, –
сказал он, когда египтянин явился на зов. – Думаю, наша с тобой информация
не очень точна


Его лицо сделалось озабоченным, в голосе появились тревожные
нотки.


– В Риме ни о чем серьезном не слышно, –
Аумтехотеп был смущен. – Горячие головы вроде бы попритихли.


– Но в дело вступили люди с холодным умом. Те, за
которыми стоят легионы, настроенные довольно решительно. – Сен-Жермен
опустился в кресло, потом резко встал. – Я хочу знать, о чем шепчутся эти
люди. Я хочу знать, что творится в лагере преторианцев. Если ожидается бойня,
нам следует подготовиться к ней.


Он взял со стола жезл, увенчанный фигуркой быка с крыльями,
и, постукивая им по ладони, продолжил:


– Кошрод заметил в городе посланцев из Галлии и
Лузитании, а легионы там очень сильны. Отбери несколько надежных рабов и уступи
их по сходной цене офицерам, занимающим в армии ключевые посты. Потом мы опять
выкупим их. Два секретаря, которых ты порекомендовал мне приобрести прошлой
зимой, по-моему, очень толковы и расторопны. Есть также смышленый конюх из
северных мест – наверняка он приглянется молодому трибуну. Если понадобится, к
нему можно направить и Тиштри, она возражать, я полагаю, не будет. В общем,
продумай, кого можно задействовать, и все как следует взвесь.


– Как скоро представить список? – сдержанно
спросил Аумтехотеп.


– Как можно скорее! – Сен-Жермен швырнул жезл на
стол- Боги, какие же они все идиоты!


Лицо Аумтехотепа не дрогнуло.


– В отличие от тебя, господин. Сен-Жермен поднял брови.


– О, я тоже глупец. У меня нет на свой счет ни малейших
иллюзий. – Он покачал головой. – Но я хотя бы сознаю свою глупость.


– Как будет угодно хозяину. – Египтянин поджал
губы.


– Сколько раз я давал себе слово не повторять прошлых
ошибок! И вот Рим на грани гражданской войны, а я еще здесь. Ну? В чем же тут
мудрость?


– Мудрость бывает разная, господин.


– Я говорю себе то же самое. Чтобы утешиться. Но не
очень-то утешаюсь. Тебе хватит двух дней, чтобы продумать кандидатуры?


Аумтехотеп спросил в свою очередь:


– Мне посвятить в это Кошрода?


– Именем вечного Стикса,
конечно же нет! – Сен-Жермен закатил в комическом испуге глаза- Он слишком
бесхитростен и не в меру ретив. Скажи я ему, что мне срочно нужна информация, и
он помчится опрашивать каждого раба на арене. Те, кто действительно что-то
знает, будут шарахаться от него, и в результате к нему станут липнуть одни
пустозвоны. Кроме того, когда каша заварится, кто-нибудь да припомнит, что
Кошрод задавал много вопросов, а это может привлечь нежелательное внимание к
нам. Нет, пусть уж лучше Кошрод себе думает, что я беспечен и слеп, так от него
толку будет побольше. Если ему случайно откроется что-нибудь подозрительное, он
все равно прибежит прямо ко мне.


– Да, господин. – Египтянин кивнул, коротко
поклонился и вышел из кабинета.


 


Письмо префекта преторианской гвардии Нимфидия Сабина к
сенатору Корнелию Юсту Силию.


 


«Привет тебе, благородный сенатор! Мой напарник Гай
Офоний Тшеллин поручил мне известить тебя, что он по состоянию здоровья
удалился от дел, чтобы вести спокойную жизнь на своей северной вилле. Все мы
надеемся, что лечебные процедуры и мирная обстановка будут способствовать скорейшему
восстановлению его прежней энергии, и глубоко скорбим, что ему пришлось нас
покинуть в трудное время – как раз накануне реорганизации наших гвардейских
подразделений, направленной на то, чтобы сделать их службу еще более
эффективной, ибо долгое отсутствие императора поселило брожение в некоторых
незрелых умах.


Тигеллин сообщил мне, что ты в прошлом оказывал ему
определенного рода, услуги, я прошу тебя распространить эту привилегию и на
меня. Теперь, когда все бремя командования легло на мои плечи, я стал еще
больше нуждаться в помощи истинных римлян, принимающих близко к сердцу интересы
отчизны и не смущающихся волной новых предательств, подступившей к самым
воротам Рима. Скрытые враги опаснее внешних, ибо их удары нацелены прямо сердце
империи, но, слава небу, ее есть кому защитить.


До нас в последние два дня дошли сведения, что легионы
Таррагона, Бсгпики, а возможно, также и Аузитании готовы провозгласить Сервия
Сульпиция Тальбу императором и возвести его на римский престол. Гальбе,
кажется, уж под семьдесят, ну возможно ли в таком возрасте затевать авантюры,
однако факт налицо. Армия – увы! – недолюбливает Нерона за его политику
в отношении Греции, каковая привела лишь к тому, что на наших границах
сделалось неспокойно, но выливаться в измену подобное недовольство, конечно же,
не должно.


По этой причине я хочу тебя попросить информировать меня
обо всем, что покажется тебе подозрительным в указанной выше связи. Наглецам,
вынашивающим платя свергнуть законного цезаря и поставить на его место другого,
следует дать достойный отпор. Тигеллин уверял, что лояльность к властям –
основное качество твоей благородной натуры. Надеюсь, наше сотрудничество
укрепит меня в этой вере.


Собственноручно


Нимфидий Сабин,


префект преторианской гвардии.


10 апреля 820 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 15

 


Когда Оливия вышла из закрытой двухколесной повозки, никто
из рабов не кинулся к ней. Родительский дом казался совершенно заброшенным; у
дверей – ворох сухих листьев, покосившиеся ставни на окнах. И все же это был ее
дом, тот самый, в котором она родилась, построенный во времена республики
братом ее прапрапрадеда и считавшийся еще при цезаре Августе одним из
великолепнейших римских особняков. Теперь яркое весеннее солнце немилосердно
освещало старинное здание, выявляя всю снедавшую его, как болезнь, нищету.


Оливия помедлила на пороге, удрученная зрелищем. Впервые
после смерти отца и осуждения братьев Юст позволил ей навестить мать. У двери
висела цепь колокольчика, и молодая женщина дернула за нее, чтобы вызвать
привратника, подумав о том, что когда-то необходимости в таком колокольчике не
было, поскольку у входа все время дежурил принаряженный раб. Она услыхала
хриплый звон, эхом отозвавшийся в доме. Потом повернулась к вознице.


– Ты загораживаешь дорогу, Иоб. Отгони колесницу к
конюшням. Поговорив с матерью, я приду прямо туда.


Иоб неохотно взял в руки поводья, но подумал, что хозяйка
права Улица и впрямь узковата, людям с носилками, например, мимо уже не пройти.


Как только Иоб уехал, Оливия вновь дернула за цепочку,
внезапно забеспокоившись. Она уже собралась толкнуть дверь сама, но тут
услыхала шаги и скрежет отодвигаемого засова.


– О-о! Да это Оливия! – промолвил древний
привратник и широко распахнул дверь, чтобы гостья ступила в дом с правой
ноги, – он по-прежнему верил в приметы.


– Да, Этеокл, это я. – Оливия улыбнулась, чтобы
скрыть изумление. Туника старого грека была сильно потертой, сандалии
расползались.


Этеокл печально вздохнул.


– Да, моя госпожа, вот оно как обернулось. Пощадили
лишь тех, кто принадлежал твоей матери Всех остальных осудили вместе с твоим
отцом. Всех остальных. Всех. – Он закрыл дверь и закашлялся.


Оливии показалось, что она что-то не так поняла – Ты
говоришь, что пощадили только рабов матери? – В таком случае в доме почти
никого не осталось, подумалось ей.


– Они выкопали какой-то закон, госпожа. Требующий
уничтожать все окружение подстрекателей к мятежу, и вот…


– Это республиканский закон, но к рабам он не
относится. – Голос Оливии возмущенно возвысился. – Их можно лишь
продавать, но не карать! – Она бросила взгляд в сторону библиотеки, где
вечерами любил засиживаться отец. Дверь открыта, пол давно не метен, вместо
четырех масляных ламп мигает тусклый светильник. У нее сжалось горло. –
Это варварство – осуждать рабов за проступки хозяев! Или боги отняли у
императора разум? – Она знала, что это не так, но знала также, что Нерон
подвержен приступам страха, толкавшим его на любую жестокость.


– Я не ведаю, госпожа Мне известно лишь, что это
случилось и что никто не захотел нам помочь.


Оливия помрачнела Юст с момента ареста родных удерживал ее
дома. Ей нечего было сказать старику.


– Никто не винит тебя, госпожа, – ласково произнес
Этеокл и побрел в глубину старинного здания. Оливия последовала за ним, не
уставая дивиться произошедшим вокруг переменам.


Большая часть мебели исчезла из приемной вынесли все столы,
которые ее прадед присылал из Египта, и резные шкафы, и красивые сосновые
кресла Сохранились лишь сундуки, но тот, что побольше и поновее, – в
котором отец хранил свитки с купчими и хозяйственными счетами – тоже пропал.


– Как все это… – У нее не находилось слов. –
Когда это случилось, Этеокл?


– Через месяц после ареста старого господина.


Сначала они взяли немного, но потом приходили еще и еще.
Госпожа Ромола не могла ничего с ними поделать. Твой дядюшка к нам теперь ни
ногой, твоя тетушка по-прежнему в Галлии, твоим сестрам тоже стало не до нее.
Госпожа пробовала писать твоему мужу, но он ей не ответил. Ни на одно
письмо. – В голосе грека послышалась неприязнь.


– Юст сказал, что матери запрещено вести переписку.
Иначе я бы давно… – Она стиснула руки. Юст попросту лгал.


Этеокл лишь пожал плечами и молча открыл высокую дверь.


В покоях матери все вещи вроде бы оставались на месте, но
гнетущий дух бедности ощущался и здесь. Стоявшая у окна Деция Ромола Нол
переставляла в вазе цветы. Ее волосы, сильно побитые сединой, были стянуты в
узел. Поправив последнюю розу, вдова повернулась.


– Оливия, – выдохнула она и бросилась в раскрытые
объятия дочери.


Обе они заплакали, стыдясь своих слез и не осмеливаясь
взглянуть друг на друга Каждая пыталась взять себя в руки, но ни у одной,
казалось, недоставало на это сил.


Ромола опомнилась первой. Она смахнула слезы ладонью и
отступила назад, расправляя одежду и стараясь придать своему лицу выражение
беззаботности.


– Приятно вновь увидеть тебя. Прощу прощения за
беспорядок. Дрова у нас закончились, поэтому пол холодный и всюду
сквозняк. – Мать указала дочери на одно из трех стоявших в комнате кресел –
Мою мебель, правда, не тронули, но прочее унесли даже утварь из кухни. Мне
по-прежнему стряпает Гедрика, однако она очень стара, и я не могу много с нее
спрашивать. Надеюсь, ты не обидишься, если я не предложу тебе ничего, кроме
хлеба и фруктового сока? – Она передернулась. – Они опустошили и
погреб, иначе мы выпили бы вина.


Оливия подавила в себе взрыв возмущения. Нечего говорить о
том, что ушло.


– У тебя будет все, матушка. И дрова, и вино. Юсту
придется озаботиться этим.


– Нет! – воскликнула Ромола, изменившись в
лице. – Мне ничего не нужно от этого человека!


– Что ты хочешь этим сказать? – изумилась Оливия.


– Ничего, – сдавленным голосом произнесла
Ромола. – У меня, разумеется, нет доказательств… – Она
осеклась. – Да садись же. Сейчас Этеокл что-нибудь нам принесет.


– Но я приехала сюда не ради закусок, –
запротестовала Оливия. – Я приехала, чтобы повидаться с тобой. –
Голос ее сорвался, она на мгновение смолкла. – Если бы Юст не продал моих
рабов, я сделала бы это давно.


– Он продал твоих рабов? – переспросила Ромола,
словно не веря своим ушам. – И по какому же праву? Почему ты разрешила
ему?


– Разрешила? – встрепенулась Оливия. – Ты
полагаешь, меня кто-то спросил? Он сказал, что лишит отца собственности, если я
буду протестовать. Он предоставлял ему какие-то ссуды.


Ромола удрученно кивнула.


– Да это так. Тарквиний был слишком беспечен и не
стеснялся одалживаться у твоего мужа. Он полагал что Юст не осмелится
предъявить ему иск, как отпрыску древнего и благородного рода


– Правда, дочерней его ветви, – сказала Оливия,
чтобы что-то сказать.


– Пусть дочерней. Но я нисколько не сомневалась, что
твой дорогой муженек при удобном стечении обстоятельств не упустит случая нам
навредить.


Ромола вызывающе вскинула голову. Морщин на ее лице явно
прибавилось, но вместе с тем в нем появилась твердость и особенная величавая
красота, уже не нуждавшаяся в косметических ухищрениях.


– Да, – сухо кивнула Оливия. – Подлость – его
отличительная черта.


Послышался осторожный стук в дверь, и Ромола оглянулась.


– Это ты, Этеокл?


Это был действительно грек, он нес целый поднос угощений.
Там теснились и финики, исходящие соком, и сладкие пирожные, и маленькие
слоеные пирожки с мясной начинкой, и сдобные булочки с ветчиной, и рулеты из
тонкого теста, обжаренные в кипящем масле и присыпанные орехами. В центре
подноса возвышался стеклянный кувшин с горячим отваром из яблок, увенчанный
облачком взбитых яичных белков.


– Но это же просто пир! – вскричала Оливия. –
Немедленно все унеси.


– Гедрика заявила, что ты не уйдешь из своего дома, как
вольноотпущенница, отведав лишь пшеничных лепешек. – Этеокл поставил
поднос на стол и демонстративно скрестил руки. – Она говорит, что на кухне
еще полно всякой всячины, а это все надо съесть.


Оливия, порозовев от смущения, быстро взглянула на мать.


– Передай Гедрике, что я соскучилась по ее стряпне и
что ничто другое не могло бы меня порадовать больше.


Это были правильные слова, и Этеокл тут же смягчился.


– Обязательно передам, госпожа. Гедрика будет
счастлива- Он вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.


– Что на кухне и впрямь довольно еды? – тихо
спросила Оливия, глядя на угощение.


– Полагаю, нет. – Ромола вздохнула. – Мы
всегда поджимаемся, у нас мало денег. Я даже подумываю о продаже одного из
рабов, но они все пожилые, и много с этого не возьмешь. Кроме того, никому из
них не хочется к новым хозяевам, ведь они столько лет жили со мной.


Оливия порывисто взяла мать за руку.


– Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждалась.
Деньги? Ну что же, я их найду.


– У своего мужа? – резко спросила Ромола. – Я
тронута твоей заботой, Оливия, но ничего от него не приму. Я сыта по горло его
в нас участием.


– А если я попрошу их не у него? Если я найду деньги у
кого-то другого? – Оливия вдруг подумала о Сен-Жермене. Они, правда, в
последнее время не видятся, но он… так богат.


– У кого же? – спросила Ромола.


– У друга. – Оливия отвела взгляд.


– У любовника? – с осуждением произнесла
мать. – Ты заводишь любовников еще до рождения первенца?


Ответом ей был громкий язвительный смех.


– У меня было столько любовников, мама, – Оливия
дернула головой, – что всех и не упомнишь. Нет, неправда Я помню каждого,
только не хочу вспоминать.


Ромола была потрясена


– И Юст о них знает? Возможно, именно потому он и
ополчился на нас? – Гордая римлянка вперила в дочь гневный, испепеляющий
взгляд.


– О да, он все знает. Он сам выбирает их для
меня. – Голос гостьи сорвался, она с трудом удерживалась от слез. – И
заставляет меня завлекать их. Самых ужасных, от которых бегут даже шлюхи. А
потом следит за нами из тайника. Или выходит и помогает насильникам.


– Понятно. – Глаза патрицианки окаменели. Она
сидела не шевелясь, с лицом, походящим на греческую трагедийную маску. –
Как долго все это длится?


– Долго, мама. Практически, со дня свадьбы. –
Оливию жег стыд, она не смела поднять веки. – Однажды я пыталась
поговорить об этом с тобой.


– Покарай его, мать Исида! – вскричала Ромола,
вновь наливаясь гневом. – Он погубил наш род!


Оливия только кивнула.


– Я пыталась его урезонить, но он пригрозил, что
посадит отца в тюрьму. Он сказал, что купил меня, как рабыню, а рабы обязаны
повиноваться своим господам. – Она потянула за край скатерти и принялась
мять пальцами ткань.


Ромола выпрямилась и почти спокойно сказала:


– Когда обезглавливали твоего отца, Юст наблюдал за
казнью. Он видел все. – Она взглянула на стол. – Еда остывает.


– Не думаю, что смогу сейчас есть.


– Ты должна. Иначе бедная Гедрикя не утешится. Выпей
немного сока, пока он горячий. За разговором мы все понемногу съедим. У тебя
ведь есть время верно? Тебе ведь не надо уезжать прямо сейчас?


– Нет, не надо. – Оливия приняла из рук матери
стеклянную чашку и с немым вопросом уставилась на нее.


– Серебряные и золотые кубки мы продали, –
пояснила Ромола. – И с тех пор у нас в обиходе стекло.


Оливия нехотя сделала пару глотков и отставила чашку.


– Сколько тебе нужно денег? – напрямик спросила
она.


– Не знаю, дочка. Надо бы расспросить Этеокла, он
постоянно что-то подсчитывает. Хотя что тут считать? Никакого хозяйства мы не
ведем, и положение наше почти безнадежно.


– Выясни все обстоятельно и пошли мне записку. Деньги у
тебя будут.


– Твоему любовнику я безразлична, – сказала
Ромола, вглядываясь в лицо дочери.


– Зато ему небезразлична я! – Оливия сама
удивилась собственному спокойствию, хотя эти слова автоматически переводили ее
в разряд содержанки. – Он чужеземец и владеет прекрасной виллой…


– Предпочитаю не знать, кто он такой. Боюсь мне
придется принять твой дар. Ничего другого не остается. – Ромолу охватила
нервная дрожь. – Впрочем, я могу по утрам вместе с чернью получать даровое
зерно. Говорят, сейчас этим кормится почти треть населения Рима. Почему бы и
мне не примкнуть к этой трети?


Оливия вновь прихлебнула из чашки и взялась за пирожное.
Вкуса она не чувствовала, но еда избавляла от необходимости что-либо отвечать.
Она сделает все, чтобы мать не нуждалась, и будет с ней видеться чаще. Теперь
Юст не сможет ей это запретить.


– Твой муж, – голос Ромолы сделался отстраненным
был тем человеком, который предал нашу семью. Я думала, ты это знаешь.


– Юст? – глупо переспросила Оливия, но, взглянув в
лицо матери, поняла, что не ослышалась. – Кто тебе рассказал?


– Не важно. Его уже нет в живых, но он слышал это от
самого Тигеллина. Когда допрашивали Друзилла, Тигеллин поставил ему Юста в
пример, как человека, истинно преданного отчизне, сумевшего раскрыть власти
глаза на поползновения алчных и низких людей. – Патрицианка встала и,
подойдя к окну, принялась переставлять в вазе розы.


Оливия сидела недвижно, всерьез опасаясь, что стоит ей
шевельнуться, и под ногами ее разверзнется бездна. Все, чего она сейчас
жаждала, это всадить в жирную грудь Юста самый широкий и самый острый на свете
кинжал. О негодяй! Он понуждал ее к скотским совокуплениям со всяким отребьем,
и она ему подчинялась, ибо условием сделки было благополучие близких ей людей.
Жертва оказалась напрасной! Оливия задыхалась от ярости. Нет, Юст недостоин
легкой и быстрой смерти. Лучше связать ему сонному руки, а потом отворить жилы
и наблюдать, как из его туши капля за каплей сочится черная кровь.


Мать отвлекла ее от мрачных видений.


– Выпей еще сока, дочурка! – Она говорила с ней
как с маленькой девочкой. – И соизволь попробовать булочку с ветчиной


 


Обращение Нерона к сенату и жителям Рима.


 


«Сенат и народ!


 


Ваш император шлет вам из Греции свой августейший привет!


Уведомляю вас, что в Коринфе двадцать восьмого ноября 819
года со дня основания Рима я объявил Грецию свободной страной, ибо не подобает
нам попирать пятою захватчика столь славную нацию, у которой мы многое переняли
и намереваемся еще перенять.


Олимпийские гири уже завершились, они стали великим
триумфом Рима, ибо римляне первенствовали во всем. Я сам принимал участие не
только в Олимпийских, но также в Пифийских, Истмийских, Немейских и прочих
играх и завоевал тысячу восемьсот восемь призов. Это ли не свидетельство
могущества и славы империи? Гордый своими немалыми достижениями, я искренне рад
вам о них сообщить.


Гелий забросал меня письмами, умоляя вернуться. Что ж,
это совпадает и с моим настроением – я вернусь до конца февраля. Я горю
желанием с новым благоговением прикоснуться к священной земле Рима и поглядеть,
насколько продвинулось строительство Золотого дома.


Я снедаем нетерпением большим, чем любовник, жаждущий
прижать предмет своей страсти к груди. Только бы не разыгрались зимние бури!
Впрочем, меня не остановят даже они1.


 


Любящий вас и ожидающий ответной любви


 


Нерон,


ваш цезарь и император.


3 февраля 820 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 14

 


Со стороны врат жизни Сен-Жермен мог беспрепятственно
наблюдать, как Большой цирк заполняется зрителями. Более семидесяти пяти тысяч
римлян явились полюбоваться играми, устраиваемыми Нероном перед путешествием в
Грецию.


Рабы уже соорудили из просмоленных корабельных балок
огромный лоток, по которому вот-вот должна была хлынуть вода, чтобы превратить
арену в гигантский бассейн, глубиной в два человеческих роста


– Грандиозно, – сказал старик-гладиатор, стоявший
около Сен-Жермена- В свое время барьер был пониже. Но его нарастили, когда
какого-то сенатора помял леопард. – Он потер шею. – Жаркий денек.


– Да, – согласился Сен-Жермен.


– Эта твоя армянка тоже сегодня здесь? Я всегда ей любуюсь.
Жаль, что она не умеет сражаться. – Старик уважительно покачал
головой. – Но она и так просто чудо.


– Благодарю, – сказал Сен-Жермен. – Я передам
ей эти слова.


Вольноотпущенник фыркнул.


– Что ей слова старого Цодеса? Но все же спасибо.


Послышались властные крики распорядителей, стоящие у шлюзов
рабы наклонились, чтобы повернуть латунные рукоятки. На секунду гомон толпы
заглушил глухой рев воды, устремившейся на арену.


– Где знать? Где Нерон? – ворчал Цодес. –
Неужели этот любитель покрасоваться допустит, чтобы игры начались без
него? – Старый гладиатор сложил толстые руки на мощной груди, испещренной
шрамами и рубцами. – Зритель мельчает, знатоков теперь нет. Они ни во что
не вникают, они лишь глазеют. Не так давно для выхода на арену требовалось умение.
Гладиаторы по праву считались лучшими бойцами империи. Теперь же… – он
презрительно вскинул голову, – им нужна только кровь, ее они и получают. В
прошлом месяце тут выступали греческие гоплиты.
Настоящие воины, но толпа их освистала.


Гоплиты дрались чересчур хорошо, и на песке почти не было
крови.


– Ты дрался, когда барьер был ниже? – спросил
Сен-Жермен, стремясь поменять тему беседы.


– Клянусь быком Митры! – Гладиатор чуть было не
задохнулся от смеха. – Его подняли во времена Юлия или Августа. Мой дед,
возможно, это и видел. Но он тогда не был рабом.


– Нерон тоже хочет надстроить цирк, – рассеянно
откликнулся Сен-Жермен. – Чтобы увеличить количество мест. Все желающие в
него не вмещаются. В утренней давке двоих затоптали. – Он вскинул глаза к
многоцветному полю навеса.


Цодес проследил за его взглядом.


– Я дрался в тот день, когда публика осмеяла Калигулу.
В ответ на это он приказал снять навес и перекрыть выходы. Жара тогда была
ужасающей. Многие падали там, где сидели, а некоторые так и не встали.


Сквозь запах разогретой смолы до них долетел восхитительный
аромат. Рабы щедро сдабривали воду настоем из роз. Петроний бы расчихался,
подумал Сен-Жермен и погрустнел.


– Да, – продолжал Цодес, довольный вниманием
слушателя. Бедняга так впечатлителен, что даже переменился в лице. – При
Гае Калигуле никому не жилось сладко. Невозможно было предугадать, что он
выкинет. Все трепетали, все боялись его. А Клавдий… что ж, мне никогда не нравился
Клавдий. Видишь этот рубец? – Он указал на зазубренный шрам, тянувшийся от
ключицы до бедра- Это его милостью. Я убил противника в честном бою, но,
кажется, слишком быстро. Клавдий разгневался и приказал прикончить меня. Это
было против всех правил. Я там бы и умер, если бы не толпа


Сен-Жермен, однажды встречавшийся с Клавдием, сочувственно
покивал головой, хотя не поверил рассказу. Старик что-то путал, он был уже
стар. Так мог поступить кто угодно, но только не Клавдий.


– Сегодня выступают два паренька, – бубнил
безостановочно Цодес, – я их учил. Я заявил, что они еще не готовы. Никто
не стал меня слушать, такие дела- Он сунул руки за кожаный пояс. – Ни в
ком нет гордости, никого не радует мастерство. Арена стала чем-то вроде
дешевого рынка.


Его слова поглотил внезапный рев труб, смешавшийся с низким
гудением водяного органа. Над публикой на длинных веревках закружились
розовощекие мальчики с бутафорскими крыльями за плечами. Они швыряли в толпу
розы и золото, но не только. В руки некоторых счастливцев попадали и свитки,
дающие их предъявителям право на императорские дары, среди которых значились,
как свидетельствовали афиши: пара обширных поместий, пара диких кабанов,
драгоценности, полностью оснащенная трирема, возница, полдюжины страусов,
рулоны шелковых тканей, обед с Нероном на его прогулочной барке, тигр-людоед и
многое прочее.


Как только руки мальчиков опустели, их снова подняли ввысь,
и торжественные звуки фанфар возвестили о прибытии порфироносца. Все головы
повернулись к императорской ложе, но та, как и многие ложи знати, была пуста. В
толпе поднялся гомон, почти заглушивший приветственный гимн.


Внезапно в дальнем конце цирка разошлись в стороны обитые
шелком щиты и по надушенной воде заскользили шесть барок, каждую из которых
влекли пятьдесят пловцов.


На передней барке сидел сам Нерон – в серебряно-голубом
одеянии и с причудливым венком из морских раковин, облегавшим царственное чело.
Его окружала нарядная свита, но большая часть римской знати разместилась на
четырех остальных легких посудинах, замыкающую же барку, щедро украшенную
цветами, заполняли весталки.


Необычная флотилия под одобрительный гул публики сделала
вдоль барьера два круга, потом барки встали. Рабы, одетые фавнами, принялись
спускать с мраморных трибун покрытые золотой краской лесенки, по которым Нерон
и патриции перебрались к своим ложам, купаясь в приветственных воплях толпы.


Нерон повернулся к публике, лицо его, заметно обрюзгшее и
всегда недовольное, вдруг словно помолодело. Крики собравшихся достигли своего
апогея. Нерон улыбнулся и поднял руки, потом уселся, подав распорядителям знак.


Молодые пловцы, двигаясь на удивление слаженно, повлекли
барки к обтянутым шелком воротам, но вдруг сбились с ритма, напуганные воплями,
волной прокатившимися по трибунам. Лидер пловцов, оглядевшись, отдал несколько
кратких распоряжений, и барки вновь заскользили по водной глади.


Но теперь в толще бассейна обнаружились и другие тела
Темные, продолговатые, похожие на ящериц существа с неумолимым проворством
двигались к баркам. Это были огромные нильские крокодилы, и самые большие из
них по длине втрое превосходили человеческий рост.


Пловцы поняли, что происходит нечто ужасное, и
приостановились, озираясь по сторонам – в попытках высмотреть лучников или
лодку с вооруженными гладиаторами. Наконец кто-то из них глянул вниз и
пронзительно закричал.


Замешательство было кратким. Самый длинный из крокодилов
первым разинул страшную пасть и утащил лидирующего пловца в глубину с такой
стремительностью, что тот не успел даже вскрикнуть.


Трибуны, замершие в выжидательной тишине возбужденно завыли.
Начиная с самых верхних рядов до роскошных сенаторских лож зрители с жадностью
подались вперед, вглядываясь в быстро красневшую бурлящую воду, где метались
тела людей и рептилий Вырвавшийся из этой мешанины пловец быстро поплыл к
барьеру и уже уцепился за спасительный бортик, но ему была уготована участь
стать жертвой сразу двух голодных чудовищ. Один крокодил схватил его за плечо,
другой сдавил в страшных челюстях ноги несчастного, они потянули в разные
стороны и с ужасающей легкостью разорвали беднягу на две неравные части.


Сен-Жермен в негодовании отвернулся от страшного зрелища.


– Эге, чужеземец, – произнес Цодес, сочувственно
покачав головой. – Вы не такие, как римляне. Вид крови укрепляет наш
дух. – Он вновь посмотрел на арену: двое пловцов были еще живы. Один
переваливался через борт барки, второй безуспешно сражался с рептилией,
зажавшей зубах его руку. – Мне самому все это не по душе, –
непоследовательно добавил он. – В этом нет порядка и смысла.


– Что будет дальше? – спросил Сен-Жермен.


– Охота на крокодилов – с плотов, разумеется, затем бои
ослепленных солдат. Публика это любит. Гладиатор кивнул, будто о чем-то
вспомнив. – Мне надо проверить их снаряжение. Иногда им норовят всучить
зазубренные клинки. – Цодес заторопился. – Полагаю, после этого
выйдет армянка Она, как всегда, выступает одна?


– Да. Император просил ее повторить то, что она для
царя Тиридата. – Сен-Жермен помрачнел. В упряжке Тиштри была одна новая
лошадь, и как та себя поведет на арене, сказать было трудно.


– Большая честь для нее, – вымолвил
вольноотпущенник и, тяжело ступая, пошел прочь.


С трибун послышались новые вопли, из-за декоративных ворот
вывернулись плоты с рослыми нубийцами, вооруженными длинными копьями.


Сен-Жермен тоже решил покинуть трибуну и побрел по лестнице
вниз.


В сумеречном мире сводов и коридоров его остановил чей-то
голос:


– Франциск! Сен-Жермен повернулся.


– Что тебе нужно, Некред?


– Хочу напомнить, что я не забыл нашу ссору. –
Хозяин зверинца придвинулся ближе. – Я видел, как ты смотрел на
крокодилов. Тебе ведь они не понравились, верно?


– Я не люблю бойни, Некред. Жизнь человеческая слишком
ценна, чтобы губить ее понапрасну. – Лицо его было абсолютно бесстрастным.


Некред опешил, потом свирепо уставился в глубину темных
глаз, словно надеясь там что-то прочесть.


– Однажды я отомщу, Франциск. Я дождусь этого часа.


– Полагаю, ты не слишком расстроишься, если тебе
придется ждать до конца своих дней? – спокойно спросил Сен-Жермен. –
Ну хватит, я должен взглянуть, как там Тиштри.


– Да! – отозвался Некред. – Непокорная Тиштри
сейчас фаворитка. Ты можешь завоевать благосклонность Нерона, если пошлешь ее к
нему вечерком. Говорят, он любит дикарок. – С самодовольным блеском в
глазах он ждал ответа


– Я не дерусь с ничтожествами, – сказал
Сен-Жермен. – Я их просто сметаю с пути. Разумеется, в том случае, если
они делаются назойливыми. Даже не помышляй затеять что-нибудь против меня. Или
против моих рабов, что одно и то же. Иначе ты окажешься там, – он ткнул
пальцем в сторону водного действа, – и даже не на плоту.


– Если только я не увижу тебя там первым! –
прокричал ему вслед Некред.


 


Сен-Жермен не стал говорить Тиштри о стычке. Перед
ответственным выступлением лишние волнения ни к чему.


– Я таки сомневаюсь в Шинзе, – сказала девушка,
похлопывая по холке новую лошадь. – Жаль, что Иммит охромела. Придется
делать все сальто на прямых отрезках пути, а повороты проходить с чем-нибудь
легким. – В своей армянской тунике, подпоясанной двумя ремешками, и с
медными браслетами на запястьях она была поразительно хороша.


– Ты только зря не рискуй, Тиштри. И убери из программы
стойку вниз головой. – Сен-Жермен положил на плечо наездницы руку. –
Я возьму всю ответственность на себя. Скажу императору, что сам внес все
изменения в твое выступление и что у меня есть на то основания. Они ведь и
вправду есть. – Его самого удивила собственная заботливость, но он быстро
понял, где ее корни. Оливия далеко, Тиштри рядом, излишки нежности к первой
проливаются на вторую. Он смущенно умолк.


– Не хочу разочаровывать императора, – произнесла
девушка твердо. – Он мечтает увидеть то, что видел однажды. Зачем же его
огорчать? – Она легонько взмахнула коротким хлыстом, пристегнутым к ее
узенькому запястью. – Я дважды проверила все снаряжение, оно не подведет.


– Упряжь новая? – спросил Сен-Жермен, бросил
быстрый взгляд на широкие подпруги и облегченные хомуты, прикрепленные к
укороченному ярму для скачек.


– Абсолютно. Я старила ее несколько месяцев, так что
натирать не будет нигде. – Девушка посмотрела на колесницу. – Вот
повозка, конечно, уже износилась.


– Сколько она у тебя? – Сен-Жермен опять ощутил
укол невнятной тревоги.


– Немногим менее двух лет. Достаточный срок. – Она
широко улыбнулась, глядя на него снизу вверх. – Хорошо бы следующую
украсить орнаментом из резных завитков.


Сен-Жермен рассмеялся.


– Если при этом не нарушится балансировка и не изменится
вес, то так и поступим. Скажешь, чего еще тебе хочется, и я завтра же обращусь
к мастерам.


– Чудесно. – Ее глаза заплясали. – А роспись
они сделают? Мне подошли бы кони, несущиеся сквозь облака.


– Все, что пожелаешь, – пообещал он, проводя
пальцем по ее смуглой щеке. – Удачи тебе, Тиштри. Береги себя.


Теперь настал ее черед рассмеяться.


– Ты слишком добр ко мне, господин. – Подарив ему
шаловливый взгляд, Тиштри прыгнула в колесницу и обмотала поводья вокруг
талии. – Мне надо их разогреть. – Чтобы не показаться грубой, она
добавила: – Ты в новой тунике. Она ведь не персидская, верно?


– Мне привезли ее из Индии. Она хороша тем что в ней
прохладно.


– Если ты ищешь прохлады, то почему всегда ходишь в
черном? – Она не ждала ответа, и его не последовало. Взмах руки – и лошади
проворно снялись с места, еще взмах – и Тиштри скрылась из глаз свернув на
тренировочную дорожку.


Покачав головой, Сен-Жермен вновь нырнул в недра огромной
чаши цирка. Он миновал группу чернокожих карликов с метательными ножами и
копьями, за ними в тесных, зловонных камерах томились пленники-иудеи – их
собирались бросить на растерзание львам. Один из тоннелей привел его к
центральному коридору, там перекусывали двое рабов в золотистых туниках и с
позолоченными лавровыми венками на головах. Им предстояло вручать дары
победителям, и до их выхода было довольно-таки далеко. Еще через пятьдесят
шагов какой-то тощенький зверовод сердито кричал на белого носорога – тот не
давал себя оседлать.


Наконец, Сен-Жермен отыскал нужную лестницу, и, щурясь, снова
вступил в мир зрителей. Там стоял неумолчный гул, напоминавший гудение
пчелиного роя, время от времени перебивавшийся криками и проклятиями. В
мраморных ложах обедали, рабы подавали патрициям фрукты и приготовленную дома
еду, чернь обслуживали разносчики, громко расхваливая свой товар. Воду уже
спустили, и на подсыхавшем, ослепительно белом от солнца песке галльская
кавалерия рубила маленький отряд храбрых дакийцев, пускавших в нападающих
стрелы.


Сен-Жермен приблизился к своей ложе, там его ждал Аумтехотеп,
в веселом сиянии жаркого дня смотревшийся особенно мрачно. Они уже обменялись
кивками, как вдруг из тени высокой перегородки выступил очень красивый молодой
человек, шею которого облегал золотой, инкрустированный драгоценными камнями
ошейник.


– Нерон был бы счастлив с тобой повидаться, –
сказал раб, облекая приказ цезаря в форму вежливой просьбы.


– Прямо сейчас? – спросил Сен-Жермен, чувствуя,
как по спине его побежал холодок.


– Разумеется. Я покажу дорогу.


– Благодарю. – Сен-Жермен распрекрасно добрался бы
до императорской ложи и сам, однако отказываться от услуг настойчивого раба
было бессмыслено- Ты не позволишь мне объяснить моему человеку, куда я
ухожу? – Он хотел дать понять юноше, что его отрывают от трапезы.


– Я сам чуть позже вернусь сюда и все ему
объясню. – Юноша одарил бестолкового чужеземца улыбкой и пошел по проходу,
примыкавшему к ложам знати.


Там толпились рабы с корзинами, набитыми снедью и
прогуливались уже отобедавшие господа, но перед императорским рабом все
расступались. Войдя в тщательно охраняемый коридорчик, заканчивающийся пятью
крутыми ступеньками, юноша отступил в сторону и поклонился. Это был добрый
знак, но Сен-Жермен все равно чувствовал себя неуютно.


Нерон слизывал с пальцев остатки фруктового соуса, возлежа
за обеденным столиком. Его бледное лицо на мгновение исказилось, потом
император узнал гостя и с улыбкой указал ему на кушетку возле себя.


– Ракоци Сен-Жермен Франциск, – с удовольствием
произнес он, делая вид, что приятно ошеломлен. – Человек с весьма
впечатляющим именем. На твоем языке оно означает «святость свободы», не так ли?


– Скорее «освобожденный богом», – непринужденно
ответствовал Сен-Жермен, оглядывая присутствующих.


– Позволь представить тебе мое окружение, –
промолвил Нерон. – Ну, с Юстом Силием, а также с Адаменедесом, который
войдет в судейский состав предстоящей Олимпиады, ты, полагаю, знаком, равно как
и с моей драгоценной супругой. А вот Эней Савиниан – поэт, только что прибывший
из Тревильо, – пожалуй, тебе не известен. Далее ты можешь лицезреть
Плацида Реггиана – его компаньона, префекта преторианцев Нимфидия Сабина и
трибуна Виридия Фонди. Все мы с нетерпением ожидаем, когда твоя изумительная
армянка продемонстрирует свое мастерство. Тиридат был просто потрясен ее
выступлением.


Сен-Жермен кланялся каждому из присутствующих, стараясь не
выдать своего беспокойства. Зачем Нерон его пригласил? Ему нужно что-то от
Тиштри? Или от него самого? Он знал, что Нерон имеет привычку заниматься
своеобразным вымогательством, начиная неуемно расхваливать что-то и тем самым
понуждая владельца заинтересовавшей его вещи делать ему подарок. Благосклонность
порфироносца, конечно, многое значила, но Сен-Жермен счел за лучшее промолчать.
Будь, что будет, но Тиштри останется с ним.


– Ты видел прошлые игры? – спросил Нерон, поворачиваясь
к столу. – Угощайся. Особенно хорош гусь, языки жаворонков также неплохи.


– Благодарю тебя, но обычаи моего народа не поощряют
публичные трапезы. – Сен-Жермен был рад, что его кушетка располагалась в
тени, ибо скифские сапоги под палящими солнечными лучами могли доставить ему
немало мучений.


Император расхохотался, его хохот сопроводило
подобострастное хихиканье окружающих.


– Ох, чужеземцы, до чего же вы эксцентричны, –
выдохнул он, утирая глаза краем тоги. Тушь, их оттенявшая, оставила на полотне
грязные пятна.


– Ты говорил об играх, – рискнул напомнить ему
Сен-Жермен, опираясь на локоть.


– Ах да, об одной восхитительной шутке. Весь цирк
бушевал. – Нерон весело фыркнул. – Один ювелир долгое время занимался
мошенничеством, изменяя достоинство попадавших в его руки монет. Воровство
обнаружили, бедный дурень ожидал наказания. Его вытолкнули на арену, где уже
стояла огромная клетка, со всех сторон закрытая полотном. Рабы привязали к
дверце клетки веревку и убежали с другим концом ее за барьер. – Нерон потянулся
к большому серебряному кубку, отделанному жемчугами, и жадно хлебнул из
него. – Плут был уверен, что его сейчас растерзают, и едва стоял на ногах.
Наконец распорядитель дал знак, веревку дернули, дверца открылась, все в ужасе
замерли, ожидая, что на песок выскочит тигр. А из клетки вышел цыпленок.
Преступник рухнул на землю, а распорядитель во всеуслышание напомнил ему, что
одно мошенничество стоит другого.


Разразившийся вокруг хохот на этот раз был вполне искренним,
Сен-Жермен также позволил себе рассмеяться.


– Весьма остроумно, – сказал он.


– И очень уместно, – согласился Нерон. – Но
ты здесь не для того, чтобы выслушивать анекдоты. Я хочу удостоить награды твою
рабыню, а заодно оказать почтение и тебе.


– Почтение? – поднял бровь Сен-Жермен, спрашивая
себя, в чем тут ловушка. – Я не совершил ничего выдающегося.


– Позволь об этом судить мне, – отозвался Нерон и
огляделся, ожидая поддержки. К его удивлению присутствующие молчали.


Юст откашлялся и, не глядя на Сен-Жермена, сказал:


– Позволь возразить тебе, цезарь! Не слишком
патриотично отличать чужеземцев, в то время как многие достойные римляне
остаются в тени. Все здесь собравшиеся вместе с тысячами других радетелей своей
великой отчизны удручены твоим намерением отправиться в Грецию, не задевай же
их чувств.


Сен-Жермен согласно кивнул.


– Сенатор прав, августейший. В мои намерения вовсе не
входит лишать твоей благосклонности римлян, которые и так слишком добры,
оказывая мне гостеприимство.


Нерон взмахом руки отмел возражения.


– Чепуха. Ты слишком скромен. Ты поставил зверей для
нынешних игр и для визита царя Тиридата. Ты научил меня играть на египетской
арфе. Ты содержишь и посылаешь на состязания великолепных возниц. Покажите мне
римлянина, у которого больше заслуг! – Это был, безусловно, вызов, но принять
его никто не осмелился.


– Но здесь римляне у себя, в родном доме, в том месте,
где они справедливо могут рассчитывать на определенное положение и привилегии,
недоступные чужакам. – Произнося эти слова, Сен-Жермен был совершенно
искренен.


– Все сыновья, – буркнул Нерон, раздражаясь, –
обязаны хранить верность отчему дому, не ожидая наград. – Он в припадке
хмельного уныния уставился в кубок. – Моя мать была ужасной женщиной,
просто ужасной, но она безусловно права в одном; тот, кто носит порфиру, всегда
окружен предателями и лжецами, и глуп цезарь, доверяющий хотя бы кому-то из
них.


В императорской ложе повисла напряженная тишина придворные
сжались, стараясь не смотреть друг на друга.


Первым решился нарушить молчание Сен-Жермен.


– Меня подозревают, о цезарь?


– Тебя? – Нерон покачал головой. – Нет, не
тебя – Он протянул пустой кубок рабу. – С тобой мне надо поговорить о
кое-каком проекте. Однако божественного Юлия убили друзья. Мне следует помнить
об этом.


Внизу взвыли трубы. Толпа приветствовала очередного
гладиатора-победителя, вздымавшего к небу окровавленный меч.


– Твоя рабыня – следующая, – напомнил Нерон.


– Уверен, она готова,


– Сен-Жермен, – император вдруг
встрепенулся, – как думаешь, она сможет научить меня этому? Мне тоже
хотелось бы стоять на руках, опираясь на спины двух скачущих лошадей.


– Нет, августейший, – быстро сказал Сен-Жермен,
зная, что капризам Нерона нельзя потакать, особенно в отношении скачек. –
Это не навык, это – наследственное. Тиштри – наездница в четвертом колене и
села в седло, едва научившись ходить. И потом, – добавил он увещевающим
тоном, – подобные трюки – удел циркачей. Великий государь обязан уметь
управлять боевой колесницей и не обязан потешать на ней чернь.


– Ты, разумеется, прав, – согласился Нерон,
поразмыслив. – Но что за блистательный трюк! – Он грозным взглядом
обвел своих приближенных. – Что скажете, а? Вам бы небось хотелось, чтобы
я занялся этим и погиб под копытами бешеных скакунов? Тогда вы оказались бы у
власти без всех ваших заговоров и интриг. И очень скоро держали бы друг друга
за горло, мечтая, чтобы Нерон возвратился к вам и сделал вас по-прежнему
единодушными хотя бы в ненависти к нему. – Император вяло махнул рукой и
перевел взгляд на сверкающую арену.


Врата жизни были распахнуты. Тиштри погнала упряжку галопом
навстречу грому приветственных криков.


Нерон, подавшись вперед, неотступно следил за армянкой. Лицо
его выражало восхищение и тоску.


 


Текст официальной депеши, посланной из Греции в Рим.


 


«Сенаторам, и воинам, а также народу Рима греческий
гарнизон Афин шлет свой привет!


По приказу императора Нерона генерал Гней Домищш
Корбулон по прибытии на Олимпийские игры лишил себя жизни. Герой сражений на
восточных рубежах Римской империи, обвиняемый в политических преступлениях,
вернул себе честь тем, что пал от собственного меча.


Его последним словом было: "Аxios!" Этим словом
греки приветствуют победителей Олимпиад. Корбулон своим восклицанием признал
власть императора над собой и умер достойно. Знайте, что те, кто начнет
говорить вам другое, лжецы, пытающиеся очернить память доблестного и искренне
раскаявшегося в своих заблуждениях воина, заслуги которого вместе со всеми
римлянами признает и греческий гарнизон.


Тициан Сассий Бурс,


центурион афинского гарнизона.


14 мая 819 года со дня основания Рима»-


 




 

ГЛАВА 13

 


Колесница и подскакавший к ней всадник держались бок о бок.
Над тренировочной дорожкой, огибающей озеро и вьющейся в виноградниках, висели
облака пыли, поднятой другими, умчавшимися вперед колесницами.


– Ну как они? – поинтересовался Сен-Жермен, хотя
видел и сам, что гнедая рке притомилась. – Не туговато ярмо?


– Может быть. – Тиштри вздохнула. – Я работаю
с ними неделю, а они все еще не готовы. Взять Канвона, – она кивком
указала на крупного жеребца, не связанного общим ярмом с тремя молодыми
кобылками, – он, разумеется, знает свое дело на внутренних поворотах, но я
не могу заставить его разогнаться по внешней дуге. Это привычка. В Большом
цирке он всегда льнет к барьеру, а сейчас крутится. Найти бы способ объяснить
ему, что к чему.


Будто не одобрив ее слова, Канвон потянул в сторону. Тиштри
схватилась за поводья, обмотанные вокруг ее талии.


– Видишь, что он вытворяет? – сказала она
Сен-Жермену. – И так длится с тех пор, как я расшиблась в цирке Нерона. Думаю,
он обалдел, не увидев барьера, потому и понес.


– Ты не хочешь больше там выступать? Я могу отказать
всем заявителям. – Он склонился к ней с мягкого, набитого волосом седла
без стремян. – У тебя все в порядке, Тиштри?


– В порядке? – повторила она, чуть вскинув широкие
брови, но ее волевое угловатое, бронзовое от загара лицо по-прежнему было
спокойным. – Думаю, да. Лошади мои кое-что постигают, я зарабатываю
неплохо и сама понемногу учусь тому и сему. – Говоря это, она не сводила
глаз с лошадей.


– И все? – Сен-Жермен чувствовал, что отдаляется
от нее, но не был уверен, что ей это внятно. Поглядывая на крепко сбитую
девушку, освещенную ослепительным солнечным светом, он вдруг подумал, что его
привязанность к ней все же сильна


– Этого мне достаточно. – Она ощутила волну
исходящего от него напряжения и сочла нужным кое-что пояснить. – Мне
нравилось делить постель с господином, но господину хочется большего. Правильно
это или неправильно, но того, что ему нужно, во мне нет. Это, – она притронулась
к опоясывающим ее тело поводьям, – моя жизнь. Другая – что ж – довольно
приятна, но она для других. Я не хочу никаких перемен. И мои чувства не
изменились. Когда ты впервые взял меня, я сказала тебе о них. Если ты хочешь
меня отослать, это твое право. – Она поднесла руку ко лбу, пытаясь
вглядеться в его лицо, но солнце все равно било в глаза, и ей пришлось
удовольствоваться лишь созерцанием размытого силуэта.


– Всегда ценил твою откровенность, – разочарованно
пробормотал Сен-Жермен. Сравниться с Оливией Тиштри, конечно, никак не могла,
да он никогда и не сравнивал их, и все же его самолюбие было задето. Ему было
жаль, что за четыре года сожительства с Тиштри, ни одна из их чувственных
встреч не пробудила в ней ничего мало-мальски похожего на взаимность. Он
спрашивал себя, что она ощутит, когда восстанет из мертвых. Да ничего
особенного, подумалось вдруг ему. Побежит к своим лошадям и будет счастлива с
ними.


– Ты отошлешь меня? – В вопросе звучала опаска.
Тиштри нравился Рим, она наслаждалась своей славой, но хозяин мог с этим и не
посчитаться.


– Нет. Уйдешь, когда пожелаешь уйти, я не стану
перечить. – Он выпрямился в седле. – Если я пришлю за тобой, ты
придешь? – Он не видел Оливию много Аней, дом ее теперь походил на
крепость, ибо Силий все еще опасался персидских шпионов.


– Ты – мой господин, – сказала Тиштри, слегка
Дернув плечами.


– Это тебя огорчает?


Девушка посмотрела на холм, покрытый садами.


– Ты никогда не огорчаешь меня, господин, в том смысле,
какой придаешь этому слову. Думаю, что скорее я огорчаю тебя, хотя мне бы этого
не хотелось. Мы с тобой очень разные и потому плохо понимаем друг друга. –
Она кивком указала на ногу Сен-Жермена. – Ты, например, всегда носишь
скифские сапоги. Я хожу в сандалиях, видишь?


Сен-Жермен усмехнулся.


– Не в обуви дело, – он знал, что она говорила
совсем о другом. – Принимаю твои условия, Тиштри. Не буду навязываться
тебе. Благодарю тебя за то, что не отказываешься разделить со мной ложе, и за
честность.


– Допустим, я отказалась бы' – спросила она,
рассеянно отмечая, что он в лучах солнца походит на тень. – И что же? Ты
мог бы мне приказать.


– Дя, мог бы, – устало сказал Сен-Жермен. –
Это право хозяина. Но вспомни, воспользовался ли я этим правом хоть раз. –
Годы рабства даром для него не прошли, и, хотя это было очень давно, он хорошо
их помнил.


– Пока еще нет, – согласилась она- Господин,
лошадки мои расслабились, мне надо бы их подбодрить.


Сен-Жермен придержал своего чалого и, когда удаляющуюся
колесницу окутала пыль, стал спускаться по склону к своей вилле.


Она разрослась. К U-образной конюшне добавились две такие же
и еще загон для хищных животных с массивным забором. Бараки и домики, где жили
рабы, тянулись вдоль виноградников к восточной границе ее территории. Само
здание виллы обрело законченный вид, в обширном саду между атриумами цвели
экзотические растения, с ними соперничали красочные роскошные птицы, порхавшие
в больших клетках. Три замысловатых фонтана, привносящие в воздух прохладу,
мелодично журчали, от них каскадами через двор конюшни и далее вдоль бараков
убегали два ручейка, вливаясь за стенкой загона в небольшое искусственное
озерцо, на берегу которого валялись два тигра.


Подъехав к портику с колоннадой, Сен-Жермен соскользнул с
седла и кликнул мальчишку-раба, чтобы тот отвел чалого на конюшню.


– Я позже приду его покормить, – сказал он,
передавая поводья. – Не забудь сразу же положить седло на колодку. Иначе
оно может испортиться. – Набитые волосом седла еще не были приняты Римом,
и многие из пожилых конюхов относились с презрением к хозяйской причуде. Чтобы
избежать недоразумений, Сен-Жермен специально купил двух молодых парфян,
знавших, как обращаться с такими вещами, но для верности не забывал
контролировать их.


Мальчик кивнул, поклонился и увел жеребца.


Сен-Жермен быстрым шагом пересек сад и через одну из
застекленных дверей, которую можно было назвать и высоким продолговатым окном,
вошел в главную столовую залу. Там раскинулись веером девять пиршественных
кушеток – с низенькими столиками перед каждой из них, посверкивавшими золотом
инкрустаций. Продолговатый, установленный на отдельном возвышении стол
предназначался для представительниц прекрасного пола, поскольку на официальных
приемах женщины не возлежали. Сен-Жермен придирчиво осмотрел залу, но недочетов
не обнаружил. Все вроде в порядке, гости будут довольны. Успокоенный, он
двинулся дальше и уже в дверях столкнулся с Аумтехотепом.


– Я искал тебя, господин.


– И нашел. Ну, в чем дело? – Сен-Жермен, не
задерживаясь, пересек выложенный мозаичными плитками атриум, направляясь в
гостиную. Аумтехотеп не отставал.


– Сегодня нас навестили два преторианца. С текущей
инспекцией, как они сами изволили заявить. – Лицо раба было непроницаемым,
но Сен-Жермен видел, что египтянин встревожен.


– Почему это тебя беспокоит? – спросил он,
открывая отделанные золотом двери.


Гостиная была самым оригинальным помещением большого крыла
виллы Ракоци, в котором напрочь отсутствовал римский стиль. Большие
продолговатые окна пропускали в огромную комнату такое количество солнца, что
самый воздух ее, казалось, сверкал. Глаз отдыхал на гладких, высоких, лишенных
вычурной росписи стенах. Выкрашенные в приятный бледно-голубой цвет, они словно
бы раздвигали пространство, а поднимающиеся к потолку серебряные пилястры выглядели
форпостами уходящих в незримую глубину колоннад. Пол устилал дорогой персидский
ковер, тонами расцветки перекликающийся с небесно-розовым потолочным плафоном,
ему вторили кресла из розовой древесины, обтянутые голубыми шелками, прибывшими
в Италию по Великому шелковому пути из той сказочной и богатой страны, в
которой, как поговаривали рабы, все жители золотят себе кожу.


– Потому, – осторожно ответил Аумтехотеп, –
что кое-кто, похоже, хочет попристальнее к тебе присмотреться.


– Неужели? – Сен-Жермен внимательно оглядел
комнату. – Здесь не хватает белых цветов. Прикажи поставить их в три вазы
из лазурита на стойки, покрытые розовым лаком.


– Да, господин, – поклонился Аумтехотеп, сделав на
восковой дощечке пометку. – Сейчас я распоряжусь. Ты также сказал, что
сегодня к вечеру тебе понадобится египетское черное платье и черные плотные
шаровары.


– Шаровары, я думаю, ни к чему. Замени их чем-то
свободным, воздушным. Добавь к этому серебряный пояс и рубиновый талисман.
Никакой особой прически, никаких колец и перстней.


– А браслеты? – с надеждой спросил Аумтехотеп.


– Думаю, нет. Я и без них буду выглядеть достаточно
экстравагантно. И, – добавил он с легкой усмешкой, – раз уж я у себя
дома, почему бы мне не ходить босиком? – Сен-Жермен критически оглядел
свою черную тунику с короткими рукавами и наконец смягчился. – Ну хорошо,
хорошо. Так что же преторианцы?


– Они были вежливы, но решительны. Им, разумеется,
захотелось осмотреть маленькое крыло, но я сказал им, что не имею полномочий
допускать туда кого бы то ни было. Они с этим согласились, однако, клянусь
пером Тота, озлились, хотя не подали вида. И сунули нос во все бараки, конюшни
и загоны. – Египтянин на секунду умолк. – Держи мы парочку
гладиаторов, это бы вышло нам боком.


– Да, – кивнул Сен-Жермен. – Вот почему я их
и не держу. Возницы и звероводы, конечно, не вызвали у них подозрений.


– Не вызвали, и это, кажется, их очень взбесило, но все
же они ушли. – Карие глаза египтянина дрогнули. – Они непременно
вернутся. Кто-то в Риме желает тебе зла. Кто-то властный и неуемный. Сен-Жермен
пожал плечами.


– Такое случалось и прежде. – Он поднял
бровь. – Но ты все-таки прав. На всякий случай стоит
подстраховаться. – Он повернулся на каблуках. – Пойдем-ка ко мне.


Аумтехотеп шел за хозяином, держа наготове табличку.
Начертанные на ней письмена весьма озадачили бы каждого, кто захотел бы в них
разобраться. Иероглифы восемнадцатой династии египетских фараонов сбили бы с толку самых
талантливых криптологов Тигеллина.


– Устриц доставили? – спросил Сен-Жермен, пока они
шли через сад.


– Целую бочку. Они в погребе, на льду и в древесных
стружках. – Аумтехотеп покачал головой. – Только яиц ржанки не
удалось раздобыть.


– Пошли кого-нибудь к Сциминдару на старый рынок. У
него они точно есть. А что с вином?


– Отобрано лучшее из твоих галльских поместий. Красному
двадцать лет. Я велел повару отведать его. Он сказал, что оно превосходно.


– Отлично. Пусть его подают неразбавленным. Что
музыканты? И виночерпии?


Роскошный павлин, заметив людей, издал хриплый вопль и
засеменил к стоявшему спокойно китайскому фазану.


– Они будут готовы через пару часов. Ты по-прежнему
собираешься подарить виночерпиев тем, кому они будут прислуживать? –
Аумтехотеп бросил взгляд на высокого стройного африканца, охранявшего подступы
к северному крылу виллы. Тот прохаживался по боковой садовой дорожке и,
казалось, не обращал внимания на идущих. Египтянин украдкой перевел дух.


– Конечно. Это традиция. Тут ничего поделать
нельзя. – Сен-Жермен повернулся, чтобы закрыть за собой дверь. Комнате, в
которую они вошли, просторной и непритязательной по убранству, приписать
какой-либо стиль было нельзя, ибо она отвечала лишь вкусам владельца. Высокие
стены ее покрывали панели из кедра, натертые воском до блеска. Неподалеку от
входа стоял высокий изящный шкаф, Сен-Жермен достал из него два до прозрачности
тонких пергамента и маленькую чернильницу.


– Что господин собирается делать? – спросил
Аумтехотеп, когда хозяин его присел к письменному столу.


– Принять меры предосторожности, мой старый друг.
Кажется, в том назрела необходимость. – Сен-Жермен взял кисточку и,
обмакнув ее кончик в чернила, принялся быстро писать мелким убористым
почерком. – Запомни, документы, подтверждающие мои права на рабов, хранятся
в библиотеке, в ассирийской укладке. В римской канцелярии имеются копии, но они
могут исчезнуть, если я и впрямь себе нажил могущественных врагов. – Он
замолчал и молчал до тех пор, пока не заполнил один из листов целиком, а второй
– наполовину. – Ну вот. Надеюсь, этого будет достаточно.


– Достаточно? – Лицо египтянина дрогнуло. Он явно
тревожился, но изо всех сил старался не выдать своих чувств.


Сен-Жермен проглядел написанное.


– Первый документ предписывает в случае моей высылки,
казни, ареста по обвинению в политических преступлениях или исчезновения более
чем на шестьдесят дней освободить всех принадлежащих мне рабов без каких-либо
условий и наделить каждого из освобожденных участком земли в одном из моих
поместий. Это не очень обрадует прислугу и звероводов, но они смогут сдать
участки в аренду и, по крайней мере, хоть как-то кормиться, пока не найдут себе
нанимателей. – Он поднялся и приложил к пергаменту маленькую аметистовую
печатку. – Чтобы мое волеизъявление не показалось кому-то поддельным, я
попрошу двух-трех гостей засвидетельствовать его. Знаю, что Корбулон
согласится. Если подпишут еще двое, любой суд будет удовлетворен.


– Неужели до этого может дойти? – спросил
Аумтехотеп, изучая спокойное лицо Сен-Жермена.


– Надеюсь, что нет. Но чего не бывает. – Он
приложил печатку к другому пергаменту и отошел от стола. – Второй документ
касается тебя, Кошрода и Тиштри. Вам оставляются более солидные средства к
существованию вне пределов Римской империи в том случае, если она всерьез на
меня ополчится. Они теперь – кровь от моей крови. А ты… сколько лет ты уже со
мной, старый друг? – Египтянин пожал плечами и промолчал. – В свое
время к нам примкнет и Оливия Клеменс. – В темных глазах мелькнула
обеспокоенность. – Она в огромной опасности. Юст Силий сживет ее со свету,
если прознает что-то о нас.


– Опасность грозит и тебе, – осторожно вымолвил
раб. – Есть ли резон с ней встречаться?


Сен-Жермен поднял брови.


– Не ты ли упрекал меня в том, что я слишком замкнулся
в себе? Я стал открываться, и что же< Ты остерегаешь меня от того, за что
сам же и ратовал. Как прикажешь тебя понимать? – в его голосе
проскользнули веселые нотки.


Ответ египтянина был серьезен.


– Да, я приветствую то, что происходит с тобой.


Ты походишь на человека, выздоравливающего после долгой
болезни. И все же эта привязанность идет рука об руку с риском. Для тебя, для
нее и, возможно, для нас всех.


– Стоп, – прервал его Сен-Жермен. – Не всегда
осторожность права Риск подчас бывает необходимым. Не мне тебе говорить, что за
все в этой жизни надо платить.


Он сам толком не знал, надо или не надо. Аумтехотеп был прав
в одном: в нем действительно что-то менялось. Но эта перемена не походила на
поверхностное волнение водной глади, вызываемое свежим или даже штормовым
ветерком. Оливия тянула его к себе с той силой, с какой луна вздымает океанские
толщи. Он не мог противиться этому притяжению и уже дважды после последней их
встречи пытался подобраться к дому Корнелия Юста Силия, правда безрезультатно.
Несколько раз ему удавалось подстеречь Оливию в городе, но та незаметными
жестами отсылала его прочь.


– Господин? – произнес Аумтехотеп. Сен-Жермен
усилием воли выбросил из головы лишние мысли.


– Вернемся к обеду. – Он пошел к двери. –
Итак, что там у нас? Утки в меду? Прикажи подать их с финиками и рублеными
грибами.


 


Письмо Корнелия Юста Силия к Сервию Сульпицию Гальбе,
посланное в Толедо, но доставленное в конце концов в Таррагону.


 


«Приветствую тебя, досточтимый! В римском
обществе, заполоненном ненавистью и страхом, лишь немногие подобны тебе и уж
совсем, мало тех, что способны действовать с твоей осмотрительностью. Это
говорю я – видевший крах семейства моей жены, в полной мере поплатившегося за
недомыслие, толкнувшее Клеменсов на связь с недалекими честолюбцами. Ты,
безусловно, знаешь, что Максим Тарквиний Клсменс был изобличен в попытке
затеять государственный переворот, так же как и его сыновья Понтий Виргинии,
Фортунат Дру-зилл, Кассий Саулт и Мартин Аиций. Все мои тщания как-то облегчить
их участь не принесли результатов. Трое упорствовали, отрицая виновность и
указывали лишь на двоих, но этому, естественно, никто не поверил. Можно
приветствовать героизм этих людей, но уж никак не здравость поступков. Клеменсы
утверждали, что их сгубило предательство. Жалкое и древнее как мир оправдание
собственного плачевного безрассудства.


Меня информировали, что твои легионы полны решимости
провозгласить тебя императором. Поскольку Нерон все еще собирается в Грецию, многие
горячие головы полагают, что это путешествие, если оно все-таки состоится,
откроет тебе возможность для похода на Рим. Однако человек твоей мудрости,
доживший на государственной службе до благородных седин, должен бы понимать,
что Римом правят не дураки и что отъезд императора всего лишь приманка для
мыши. Призови на помощь свой опыт, он подскажет тебе, что лучше дождаться более
благоприятного стечения обстоятельств. Нерон самодурствует, он может зайти за
черту, и тогда сенат будет вынужден внять голосу разума. К кому же еще мы
обратимся, как не к тебе? Подумай об этом. Не позволяй своим нетерпеливым
привержениям вовлечь себя в безнадежную авантюру. Рим воодушевлен, он надеется
на реформы, тут многие стоят за Нерона, который, несмотря на все свои выходки,
обеспечил империи мир и стабильность, что укрепляет его популярность и власть.


Сейчас разумно одно: терпеливое наблюдение.
Опрометчивость гибельна, что и подтверждает участь родственников моей дражайшей
жены. А ведь оснований для их ареста имелось куда как немного. Я думаю,
Тигеллин с большим аппетитом поглядывает на тебя. Не дай же ему насытиться
твоей кровью.


Надеюсь, ты известишь меня о своих планах, когда наступит
решительный час. Будь уверен в моей готовности послужить Римской империи.


Собственноручно


Корнелий Юст Силий.


24 октября 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 12

 


Когда раб ушел, Юст повернулся к посетителю.


– Что ж, Друзилл, весьма жаль, что твоя сестра не может
встретить тебя. Оливия уехала на денек – выкупаться в целебном источнике Фелия.
Могу ли я помочь тебе вместо нее? Или, если хочешь, оставь ей записку.


Друзилл, легко в свои восемнадцать смущавшийся, переминался
с ноги на ногу. Он понимал, что новоиспеченному трибуну Девятого легиона не
пристало бы тушеваться, но ничего не мог с собою поделать и сильно робел в
присутствии зятя, без чьей поддержки ему этой должности было бы не видать.


– Прошу прощения, любезный Юст, но я пришел с
разговором к тебе.


Атриум в жилище сенатора был старомодным – квадратное
отверстие в потолке почти не давало света.


– Если хочешь поговорить, нам лучше устроиться
поудобнее. – Юст дважды хлопнул в ладоши. – Эй, рабы, подайте вино и
пирожные в мой кабинет.


Следуя за хозяином, Друзилл удрученно покачивал головой. Дом
Клеменсов и дом Силия были построены примерно в одно время, но если в первом
настенная роспись потрескалась и потускнела, то во втором она ярко
посверкивала, подновленная стараниями опытных мастеров. Новые двери сияли
золотом ручек, а в богато обставленном кабинете вдоль стен тянулись стеллажи с
книгами в дорогих кожаных переплетах, там же лежали и аккуратные стопки
«Городских ведомостей» – ежедневной и весьма популярной римской газеты.
Широкое, распахнутое настежь окно открывало вид на часть сада и флигель,
пристроенный к зданию лет пять назад. Воздух в помещении был теплым и душным,
как одеяло.


– Почему бы тебе не присесть? – предложил Юст,
указывая на одно из двух кресел, стоящих возле окна.


Друзилл осторожно сел под звон и бряцанье своей новой
кирасы.


– Я постараюсь быть кратким, – пообещал он. «Клюв
орла тебе в печень!» – подумал Юст и ласково улыбнулся.


– Уж не принес ли ты новости о ночном соглядатае,
убившем лучшего из моих рабов? – предположил он – Я разговаривал с
Тигеллином, но толку от этого мало. Префект не уверен, что тут замешаны персы,
хотя охранники в один голос клянутся, что мавританин назвал своего погубителя
персом. Я хочу, чтобы этого негодяя поймали. И отрубили ему голову- добавил
сенатор, скрестив на груди толстые руки.


– Нет, разговор не о том, – с несчастным видом
промолвил Друзилл. – Этим занимается стража- Он постарался изобразить на
лице извиняющуюся улыбку – Есть другие вопросы, которые надо бы обсудить.


– Прекрасно, – сказал Юст, начиная выказывать
нетерпение, – говори. Уверен, что ты меня удивишь.


Робко поглядывая на Юста, Друзилл обнаружил, что решимость
его улетучивается. Он потупился и принялся изучать шнуровку своих сандалий.


– Ты ведь знаком с моим братом Виргинием?


– С тем, что сейчас в Галлии? Я виделся с ним раз или
два. А что? – Юст почуял запах жареного. В Галлии всегда все расплывчато,
смутно, неясно, а рыбка хорошо ловится в мутной воде.


– Да, он там. В Нарбоне. Брат поручил мне сообщить тебе
кое-что. – Молодой человек запнулся, впервые задаваясь вопросом: надежен
ли Юст? Не побежит ли он после беседы с доносом к префекту? – Дело
частного свойства, – счел нужным предупредить он.


– Ты хочешь сказать, тайное? – спросил Юст,
внутренне возликовав. Вот еще один случай разоблачить предателей и заслужить
благосклонность императора. Он глубокомысленно кивнул и подался вперед. –
Вопрос касается Луция Домиция Агенобарба? – Это имя Нерон носил до того
времени, пока его не усыновил божественный Клавдий, и Юст таким образом давал
дуралею, сидящему напротив, понять, что относится к порфироносцу не очень-то
уважительно. – Со времени раскрытия заговора Винициан прошло очень недолгое время. – Сенатор выжидающе смолк, посверкивая
хитрыми глазками.


– Люди из окружения Пизона и Винициана вели себя
слишком беспечно, – заявил молодой Клеменс, слегка задыхаясь от
собственной смелости. – Риму не составляло труда добраться до них. Но
Виндекс, по чьему поручению к тебе обращается мой брат, находится в Галлии, и
за него будет стоять вся мощь его легионов.


Юст вновь напустил на себя глубокомысленный вид.


– Кровь неудачников еще не остыла. Да и потом, нужно
подумать, так ли уж он мешает нам, этот Нерон. Он еще молод и необуздан и
подвержен порочным наклонностям, однако можно надеяться, что со временем это
пройдет. Многие в Риме думают так. – Он бросил взгляд на кипу газет. –
«Ведомости» Виндекса хвалят. Значит, во-первых, они ни о чем еще не пронюхали,
а во-вторых, это свидетельствует, что командир твоего брата – достойный
кандидат на императорский трон.


Друзилл приободрился и решил пустить в ход аргументы,
которые держал про запас.


– Да, Нерон еще молод, но я моложе его. Много моложе, и
все же не потакаю себе и не считаю, что юность есть оправдание для буйства или
распутства. – Бедность семейства Клеменсов не оставляла Друзиллу
возможности вести себя по-другому, но юноша этого, похоже, не сознавал. –
Нерон проводит ночи в разнузданных кутежах и строит дворец, обобрав пол-Рима.
Зачем? Чтобы декламировать в нем греческие трагедии? Он пресмыкается перед
армянским царем, вместо того чтобы послать легион Корбулона и прихлопнуть этого
Тиридата как мышь! – Голос молодого трибуна возвысился, его щеки пылали.


– Нерон, – произнес Юст с мягкой усмешкой, –
недолюбливает войну. Мир есть идеал, так он считает. В этом много греческой
чепухи, хотя Сенека учил его истинно римскому отношению к жизни.


– От которого он отказался в угоду изнеженной греческой
философии! – Друзилл порывисто встал, сжав кулаки. – Рим наводнен
греками! Как будто завоеватели они, а не мы. Виндекс не носит порфиры, но
сейчас в Галлии он выглядит большим императором, чем Нерон! – Голос юноши сорвался
на мальчишеский дискант, и он в смущении забегал по кабинету. – Не
понимаю, как это выносит сенат?


Юст по-отечески улыбнулся.


– Мы не сидим сложа руки и противостоим Нерону и его
фаворитам. – Игра с ребенком в доспехах забавляла его. – Иначе Рим давно
стал бы провинцией Греции из-за недомыслия тех, кто им правит.


– Недомыслия? – пылко переспросил Друзилл. –
Скорее, безумия.


– Возможно, – елейно произнес Юст. – Не нам
об этом судить. Нет, – он вскинул руку, – не поминай о безумии,
мальчик. Ты не знал Гая Калигулу. Тот был настоящий безумец.
Нерон ничто в сравнении с ним. Меня до сих пор поражает, как сословие всадников
смогло уцелеть после четырех лет кровавых расправах.


Сенатор нахмурился и посмотрел на юного заговорщика.


– Итак, чего же ты хочешь, Друзилл? Денег? Гарантий?
Поддержки? Защиты? Чего?


Друзилл, облегченно вздохнув, плюхнулся в кресло и подался
вперед.


– Мы хотим, чтобы ты был с нами. Мы хотим, чтобы ты
вошел в элиту, возглавляющую наше движение. Мы – это те, кто хочет
провозгласить Виндекса цезарем, свергнув размалеванного актеришку, глумящегося
над всем, что свято для истинных римлян. Каков будет ответ?


– Я человек осторожный, Друзилл. Я выжил в те времена,
когда падали люди покрепче. И все же твои слова ласкают мне слух. Ваше
недовольство Нероном вполне резонно, и я разделяю его. Позволь мне согласиться
на следующее: я окажу вам прямую поддержку, когда Виндекс пойдет походом на
Рим. До тех пор проявлять активность с моей стороны будет не очень разумно, ибо
это подвергнет опасности не только меня, но и весь твой дом: твоего отца, твоих
братьев, сестер и твою мать. Если, не приведи Юпитер, ваши планы раскроются, я,
оставшись ни в чем не замешанным, смогу их защитить. – Сенатор любовался
собой. Восхитительный ход – убедить паренька в том, что лишь забота о его же
семействе мешает ему присоединиться к безумной затее. – Я высоко ценю
доверие, которое вы мне оказали, но ты должен понять, что на карту поставлено
нечто большее, чем моя жизнь. Вступив в рискованную игру и бросив на произвол
судьбы дорогих мне людей, смогу ли я называть себя истинным римлянином? –
Он широко развел толстые руки.


– Да, – кивнул Друзилл, глубоко тронутый заботой
Юста о своих близких. – Ответственность за тех, кто опирается на тебя,
истинно римская добродетель.


Он хотел произнести еще что-нибудь высокопарно-внушительное,
но не нашелся. До сих пор его робость перед сенатором подпитывалась сомнениями
в благополучном исходе беседы, теперь все сомнения улетучились. Перед ним сидел
пожилой мудрый римлянин, обремененный грузом добровольно взятых на себя
обязательств и ни при каких обстоятельствах не собирающийся отказываться от
них.


Боги, до чего же он легковерен, улыбнулся мысленно Юст,
помянув в припадке восторга гениталии Марса. Он придал своим чертам строгое
выражение и тяжело вздохнул.


– Я бы со всей душой подключился к вашему благородному
делу, но обстоятельства предписывают поступить именно так. И все же мне
хотелось бы быть в курсе событий. – Положив ладонь на ладонь и слегка ими
прихлопнув, он переплел пальцы рук.


Друзилл поспешил утешить закручинившегося сенатора.


– Почту за счастье осведомлять тебя о наших делах. Счет
ведь идет на месяцы, а не на годы. – Он встал с кресла, весьма довольный
собой.


С ним даже и хитрить-то не надо, сокрушался Юст про себя.
Друзилл столь же слеп, сколь горяч.


– Впрочем, у вас ведь есть и другие союзники, –
произнес он, нарочито светлея лицом. – Я почему-то не думаю, что вы
одиноки.


– О, разумеется, – усмехнулся Друзилл, небрежным
взмахом руки показывая, что таких союзников много.


– Тогда… не позволишь ли ты мне узнать их имена, чтобы
при случае я мог оказать им какую-то помощь? – Такая просьба, обращенная к
более искушенному человеку, тут же пробудила бы подозрения но Друзилла она
ничуть не смутила.


– Естественно, уважаемый Силий. Я сейчас же составлю
список и перешлю его со своим личным рабом.


– Ты считаешь, ему можно довериться? – спросил Юст
раздраженно. Если все люди Виндекса, столь же глупы, восстание обречено на
провал, еще не начавшись.


– О да. Кинкадис абсолютно мне предан. – Этого сирийского
мальчика греческого происхождения подарили Друзиллу еще в детстве, и с тех пор
они росли вместе, как близнецы. Молодой Клеменс никогда не придавал значения
неравенству в их положении и искренне изумился бы, открой ему кто-нибудь, что
Кинкадис ненавидит его.


– И все же давай сделаем по-другому, – задумчиво
произнес Юст. – Я, пожалуй, пришлю к тебе одного из рабов Оливии. Он,
правда, тебе не знаком, мне пришлось в убыток себе заменить всю ее прежнюю
разболтавшуюся прислугу. Хлопот было много, но чего не сделаешь для любимой
жены. – Сенатор покивал головой. – Да, так мы и поступим, чтобы не
вызывать подозрений. Сестры и братья частенько обмениваются записками, разве не
так?


Друзилл кивнул, идея показалась ему очень разумной.


– Прекрасно, уважаемый Силий. В этом случае и впрямь
все будет выглядеть безобидно. – Он распрямился, чешуйки его кирасы
тоненько зазвенели.


– Надеюсь, что так, – нахмурился Юст. Он знал, что
у Тигеллина много шпионов и что за армией ведется особая слежка. Нет сомнений,
что взят на заметку и визит Друзилла к нему. Впрочем, брату не возбраняется
посещать дом сестры, и обмен записками между родичами тоже вряд ли кому-то
покажется чем-то серьезным. – Лишняя осторожность не помешает.


– Да. – Юноша важно кивнул. – Мне надо идти.
Когда ты пришлешь раба?


– Примерно за час до захода солнца. Твои подчиненные в
это время будут собираться на ужин, и этот визит не причинит тебе
неудобств. – Юст встал и положил ладонь на плечо своего шурина. –
Надо же, такое серьезное дело и доверяется таким молодым! – вырвалось
вдруг у него.


– Люди и помоложе меня рушили государства, –
ответил Друзилл, и его щеки вновь запылали. – Быть офицером в моем
возрасте – вполне нормальная вещь.


– Верно, – согласился покладисто Юст, вспоминая,
сколько таких зеленых юнцов уничтожил Калигула. – Ты рассчитываешь на
быстрое продвижение?


– Не при Нероне, – надулся Друзилл. – Нерон
не ведет войн, а Иудея набита солдатами. Если там и вспыхнет очередное
восстание, то участвовать в его усмирении доведется не каждому.


– А тебе бы хотелось? – Вопрос был излишним, Юст
попросту развлекался.


– Каждый воин мечтает себя проявить!


– Ну конечно, – примирительно вымолвил Юст, на
мгновение пожалев солдат, служащих под началом этого дурака. Впрочем, судя по
всему, ему недолго осталось ходить в командирах. – И тем не менее заговор
не война. Тропки к власти скользки и тернисты. На них сложили головы люди
познатнее и поизворотливее нас. Вспомни о Пизоне, о Винициане. Казалось, им
улыбалась фортуна, и где же они теперь? Где мудрый Сенека, где весельчак
Петроний? – Он тяжко вздохнул и по-отечески потрепал юношу по плечу. –
Будь осторожен, Друзилл. Даже завоевание Персии представляется мне делом менее
сложным.


– Все будет в порядке, – вздергивая подбородок,
пообещал Друзилл. Чего-чего, а нотаций он не терпел, особенно если они исходили
от штатских. С юношеской горячностью повернувшись на каблуках, молодой Клеменс
вышел из кабинета, длинными шагами пересек атриум и вышел из дома,
сопровождаемый поклонами носатого беотийца, охранявшего в этот час наружную дверь.


 


Юст опустился в кресло и долго сидел в недвижности, прижав
толстый палец к нижней губе. Как поступить, спрашивал он себя, но ответа не
находилось. Его искушало желание подождать и посмотреть, кто числится в списке
Друзилла, но в этом случае его могли заподозрить в сочувствии заговорщикам. Как
ни крути, а придется, пожалуй, без промедления известить обо всем Тигеллина.
Это, конечно, насторожит преторианских ищеек, однако дает возможность выйти
сухим из воды. Толстяк рассеянно оглядел комнату, и вдруг осознал, что ему не
подали заказанных вина и пирожных. Он поднялся и, выйдя в атриум, резко хлопнул
в ладоши.


– Господин? – Перед ним склонилась рабыня с толстой
светло-русой косой.


– Я приказывал принести вина и пирожных. Где это
все? – Голос его звучал ровно, бесстрастно, предвещая грозу.


– Сейчас принесут. Я видела, как Низон пошел вниз,
повинуясь вашему повелению. – Девушка сжалась.


– Тогда где же он? – прозвучал новый вопрос.


– Еще не вернулся. Может быть, он дожидается
управляющего. Теперь, по вашему же приказу, только управляющий отпускает вино.


Наглости Юст не терпел, он сильным ударом сшиб строптивицу с
ног, а когда та упала, с силой двинул ее сапогом под ребро. Не успев даже
вскрикнуть, нахалка потеряла сознание и скорчилась на мозаичном полу.


Трое других рабов, прибежавшие на хозяйский хлопок, замерли
в страхе, тревожно поглядывая на лежащую без движения служанку, в уголке рта
которой уже появилась кровь.


– Где пирожные и вино, которые я велел принести? –
подступился к ним Юст. – Где Низон?


– На… на кухне… – торопливо ответил ближайший к
хозяину малый. – Привести его, господин?


– Ну нет, дружок. – Юст начинал входить во
вкус. – Не хочу, чтобы вы его предупредили. Заберите эту мерзавку, –
он толкнул рабыню ногой, – и вытащите отсюда. Волоком, а не на руках.
Бросьте ее во дворе, возле конюшен. – Рабы обменялись быстрыми взглядами,
двое из них, ухватив девушку за ноги, поволокли ее к выходу. Третий остался
стоять, как стоял.


Юст прогуливался по атриуму, ожидая Низона и время от
времени поглядывая на оставшегося раба.


– Принеси-ка мне прут, – наконец процедил он
сквозь зубы. – Тройной, оплетенный ремнем, ты его знаешь.


Раб побледнел и побрел к хозяйскому кабинету. Он двигался
очень медленно, с видимой неохотой.


– Поторопись, или разделишь участь Низона. –
"НД раба, затрусившего через атриум, доставил ему Удовольствие. Сложив за
спиной руки в замок, Юст качнулся на каблуках и принялся насвистывать бодрый
мотивчик.


Раб вернулся с орудием пытки, держа его в отдалении от себя.


– Предупреждаю, хозяин, – произнес он с отчаянным
видом, – ты творишь противозаконные вещи Если ты изобьешь Низона, он
обратится в суд. Если накажешь меня, я сделаю то же. Мы не проявляем
непослушания и повинуемся всем приказам. Мы не воруем, не посягаем на благополучие
членов твоей семьи, не извлекаем выгоду из твоих неудач и не подкупаем никого
из живущих в стенах твоего дома. – Он зажмурился и сложил молитвенно руки,
ожидая расправы.


Юст озадаченно уставился на наглеца, вызубрившего закон
назубок. В нем закипела дикая ярость, ему захотелось спустить со спины
ослушника мясо, а потом подвесить его за ребро на крюк, чтобы он сдох, истекая
кровью. Невероятным усилием он удержался от глупых поступков, подозревая, что
права свои теперь будут отстаивать и другие рабы. Им надо дать хороший урок… с
помощью все того же закона.


– Ты хочешь избавиться от меня как от хозяина? – с
издевкой спросил он, овладев даром речи.


– Да, – прозвучало в ответ. В голосе негодяя не
было страха.


– Прекрасно. Не имею ни малейшей охоты держать в доме
бездельников, которые не хотят или не могут делать то, что от них требуется.
Значит, тебе нужен новый хозяин. Да будет так. Идем-ка со мной. – Резко
повернувшись, он прошел в кабинет и, усевшись за стол, подтянул к себе
чернильницу и чистый пергамент.


Итак этим дурням понадобился новый хозяин/ Что ж, они
получат его. Он принялся быстро писать,


издевательски улыбаясь. Низон и… Как зовут этого? Вроде
Фиделий. Да, Фиделий. Оба передаются в распоряжение. Жаль, что у него нет прав
послать их на галеры, но существуют и другие виды работ. Например, в
каменоломнях Тита Флавия Веспасиана. Юст закончил письмо и
поставил росчерк, потом нацарапал короткую сопроводительную записку. Поднявшись
из-за стола он, не поворачиваясь, обратился к Фиделию.


– Я удовлетворил твою просьбу. Будет тебе новый хозяин.
Через пять дней, когда в Египет отправится морской караван, вы с Низоном
поедете с ним. Завтра стражники сопроводят вас на пункт пересылки.


Раб, раздавленный страхом, молчал.


– Там, под палящим солнцем, ворочая камни, вы не раз
вспомните о своем прежнем хозяине и о доме, из которого захотели уйти. –
Взглянув на Фиделия, он остался доволен. – Все, любезный, ступай.


Фиделий, спотыкаясь, вышел из комнаты, ощущая свинцовую
тяжесть в ногах.


Юст понаблюдал за ним, потом снова уселся, чтобы написать
донос Тигеллину. Он почти закончил его, когда в дверь проскользнул Сибинус и
замер в углу.


– Ну, что? – Юст даже не поднял глаз, поглощенный
работой.


– Я нашел для вашей жены гладиатора, – сказал раб
с неприятным смешком


– Гладиатора? – спросил разочарованно Юст.
Гладиаторов в доме перебывало достаточно, но жестокие и грубые на арене, в
спальне жены они теряли все эти качества и становились робкими. Возможно, на
них действовала непривычная обстановка.


– Думаю, этот – что надо. Полагаю, он тебя
удивит. – Сибинус придвинулся ближе. – Возможно, ты слыхал о нем,
господин? Говорят, эта штуковина у него доходит почти до колен.


– Да неужели? – поморщился Юст. Он знал цену
подобным сказкам.


– Сам я не видел, – ответил Сибинус, и его
крысиное лицо оживилось. – Я лишь знаю, что по длине она превосходит
ступню. Это когда он спокоен. А когда неспокоен… – Он смолк, предоставляя
хозяину возможность додумать все остальное.


– Это уже кое-что интересное, – признал Юст. –
Продолжай.


– Я пытался потолковать о нем с тремя уличными
девицами, но те от меня отмахнулись. Сказали только, что он слишком горяч.
Больше удалось вызнать в борделе. Тамошним шлюхам он вовсе не нравится.
Пульхерия говорит, что никогда с ним не ляжет, потому что после него она три
дня не могла никого принимать, а он отказался ей оплатить время простоя. –
Сибинус вопросительно посмотрел на хозяина. – Он придет вечером, если я
дам ему знать. Говорит, что никогда не имел дела с патрицианками и хотел бы
попробовать. Я думаю, он тебе угодит.


– Да уж пусть постарается, – пробормотал
Юст. – Как зовут этого Геркулеса?


– Невозможно произнести. Он откуда-то из-за Дакии.
Откликается на имя Маиус. Или Муаус. Что-то вроде того.


– Короче, варвар, – скривился Юст, презрительно
пожимая плечами. – Им все трын-трава. Попыхтит и отвалится.


– Шлюхи такого не говорят, – осторожно напомнил
Сибинус. – Он огромен, хозяин, и очень высок, с грудью шире сельской
телеги. Ходят слухи, что он был у своих палачом, но вошел во вкус и от него
решили избавиться. Ты ведь видел его на арене. Ты еще похвалил его и сказал,
что этот дерется из удовольствия.


На мгновение Юсту припомнился звероподобный боец – с
бревнами вместо ног и окороками ручищ. Он не стал добивать партнера мечом, а
методично втоптал его в землю. Юст улыбнулся.


– Что ж, ты, возможно, прав. Прекрасно. Зови своего
палача. Оливии после вод это должно будет понравиться. – Бросив взгляд на
лежащее перед ним письмо, он сложил его и запечатал. – Сибинус!


– Да, господин?


– По пути к этому… Мааасу загляни в преторианский
лагерь. – Это было не совсем по пути, а даже наоборот, но раб
промолчал. – Вот письмо, отдашь его лично Офонию Тигеллину. Скажешь, дело
весьма важное и секретное. Сделаешь что-то не так, сгниешь на строительстве
Золотого дома- Он оглядел раба и строго предупредил: – Я написал, что печать
нетронута. Если окажется по-другому, с тобой разделаются прямо на месте.


Сибинус засунул письмо под тунику.


– Все будет сделано, господин. Можешь на меня
положиться. – Втянув голову в плечи, он деловито засеменил к двери.


Юст, оставшись один, решил скоротать время за чтением. Он
выбрал книгу греческих мифов и, читая, воображал гладиатора Гераклом, а Оливию –
Иолой, так что время и впрямь текло незаметно.


 


Письмо префекта преторианской гвардии Гая Офония Тигеллина к
римскому гарнизону в Афинах.


 


«Легионеры Афин'.


 


Вам шлет привет преторианская гвардия и се префект
Тигеллин'.


Император Нерон вознамерился посетить Грецию и, возможно,
примет участие в Олимпиаде в знак особенного уважения к великой и древней
стране. Вам оказывается высокая честь охранять императора во время его визита.


Нечасто Рим таким образом выражает благоволение
подчиненным народам, но император Нерон давно известен своим миротворческим
нравом, о чем неоспоримо свидетельствует его недавняя встреча с армянским
царем, и мирное соглашение с Парфией.


Я хорошо понимаю, что армии необходимо сохранять
воинственный дух, однако прошу принять во внимание следующее. В данном случае
ваша мирная служба может принести вам выгоды гораздо большие, нежели самый
кровавый конфликт, ибо Нерон выражает желание вознаградить всяческое усердие и
осыплет ваши подразделения милостями, если его поездка в Грецию пройдет без
каких-либо осложнений.


Знаю, многие из вас спрашивают себя: а надо ли уделять
столько внимания культуре, когда опорой империи прежде всего является военная
мощь? Со своей стороны смею заверить всех патриотов, что в окружении императора
имеются люди, разделяющие подобное беспокойство и умеющие деликатно влиять на
формирование политики Рима в этой связи. Вы можете по любым волнующим вас вопросам
без промедления обращаться прямо ко мне или кмоим ближайшим помощникам.
Истинно, наш правитель – человек многих талантов, страстно пекущийся о благе
империи, но верно также и то, что его опыт в военной области мал.


Дй не усомнится никто из вас в том, что намечающееся
мероприятие послужит укреплению Рима, и да воспримется мое обращение как
предостережение ворчунам. Наш император Нерон оказался более проницательным,
чем было принято считать, и заблуждающиеся на этот счет уже поплатились,
недооценив его прозорливость и преданность близких ему людей. От всей души
желая порфироносцу проявлять большую политическую жесткость в некоторых
вопросах, мы приветствуем успехи его дипломатии, к чему призываем и вас.


Это послание отправлено с расчетам на то, чтобы дать вам
время на подготовку к прибытию Нерона и свиты. Сейчас август, визит намечается
на сентябрь. Не сомневаюсь, что вы окажете своему императору достойный прием.


Собственноручно префект преторианской гвардии


Гай Офоний Тигеллин,


совместно с Нимфидием Сабином.


19 августа 818 года со дня основания Рима».


 

ГЛАВА 11

 


Его походка была изысканно-грациозной, ее пластика
нарабатывалась веками, пока не стала естественной для него, так же как. магия
низкого голоса и магнетизм глубоко посаженных глаз. Сен-Жермен вошел в Рим с
южной его стороны. Ему не хотелось, чтобы об этой прогулке узнали преторианцы.
Из дополнительной предосторожности он надел длинный красный плащ и широкополую
шляпу, чтобы сойти за греческого наемника. Он говорил с офицером-охранником на
обиходной латыни и с сильным акцентом призывал в свидетели Ареса, что не
замышляет недоброго, когда у него забирали на хранение меч.


В воздухе ощущалось дыхание лета, и римские улицы были еще
людными, хотя солнце село около часа назад. Возле Большого цирка шли нарасхват
вино с лотков и шлюхи с панели, вдали посверкивала огнями громада Золотого
дома.


Сен-Жермен сбросил красный плащ и шляпу у входа в лавку, где
продавались хлебцы с колбасками, зная, что это не привлечет внимания, ибо тут
всегда толпилось много солдат. Потом он пошел вверх по Авентину, обходя храм
Юноны и направляясь в сторону богатых кварталов, лепившихся к гребню холма.
Теперь его темное персидское одеяние сливалось с ночной темнотой, а мягкая
поступь была почти не слышна.


У дома Корнелия Юста Силия он взобрался на старое дерево,
потом по длинной и прочной ветке перешел через высокую стену и замер в
недвижности, прислушиваясь к разговору рабов. Они вычищали конюшни, и речь их
представляла собой странную смесь обиходной латыни с диалектами римской Африки.
суля по доносившимся звукам, конюхи понемногу прикладывались к кувшину с вином.
Это занятие наконец так их разгорячило, что они затянули непристойную песенку –
без склада и лада, зато очень громко и вразнобой.


Воспользовавшись ситуацией, Сен-Жермен спрыгнул с ветки и
благополучно перебежал через двор. Он двигался быстро и вскоре обошел дом
кругом, подобравшись к крылу, где находилась спальня Оливии.


Прижавшись на миг к стволу искривленной яблони, он стал
оценивать обстановку. Слуха его коснулись тихие вскрики, идущие от окна. Эти
звуки пронзили ему сердце: Сен-Жермен узнал голос Оливии. Потом в комнате
завозились, что-то упало, раздался еще один вскрик, но его пресек голос Юста,
до странности приглушенный.


– Не дергайся! Ну же! Или я прикажу ему высечь тебя!


Сен-Жермен рванулся к окну, но краем глаза заметил, что за
кустом возле двери стоит крысовидный раб. Он прянул в тень, проклиная свое
положение, не дававшее ему вступиться за женщину, которая с недавнего времени
сделалась бесконечно ему дорога.


Ночь прорезали хриплые характерные вздохи, они перешли в
гортанные взревывания и оборвались; потом Юст приказал:


– Пошел прочь! Теперь я с ней управлюсь!


В душе Сен-Жермена бушевал тихий ад. Только страх за Оливию
заставлял его оставаться на месте. Но его попытка вмешаться в происходящее
могла ей дорого обойтись.


Некоторое время спустя дверь распахнулась, на крыльцо
вывалился толстобрюхий носатый детина.


Самодовольно отдуваясь, он сказал крысовидному часовому:


– О-о, теперь он не успокоится, пока не развалит ее
надвое своей куцей морковкой. – Его хриплый смех был презрительным. Через
мгновение носатый грек и крысовидный раб направились по садовой дорожке к
конюшням.


Звуки в комнате еще не утихли, но Сен-Жермен уже стоял у
стены. Цепляясь за выступы в каменной кладке, он стал подниматься к высокому
сводчатому окну.


 


Юст наконец ушел. Оливия лежала не шевелясь. Яркие
равнодушные лампы освещали скомканную постель. Боги, как все это ужасно… Она
горестно сморщилась. Юст может быть доволен своим беотийцем, лоно ее ныло от
его скотских толчков. Ей хотелось прикрыть ладонями груди, но они тоже болели,
покрытые царапинами и синяками.


Легкий шум испугал ее, она встревоженно села. Что это? Юст?
Неужели он не насытился? Она прикусила пальцы, чтобы не закричать, и решила,
что лучше умрет, чем позволит ему повторить все это еще раз.


Но тайная дверца не шелохнулась. Зато ворохнулись занавески
окна. На секунду ей показалось, что сама ночь спрыгнула с подоконника и
направилась через комнату к ней.


Сен-Жермен!


Оливия протянула к нему руки, голова у нее пошла кругом. уж
не призрак ли это? Почему он молчит? Но призрак заговорил.


– Оливия? – Имя прошелестело, как дуновение ветра.


– Сен-Жермен? – Ее голос был не слышнее. Это ты?


Он взял ее за руки.


– Да, дорогая. Утром я получил записку, и вот я здесь.
Что стряслось? Он опять тебя мучил? – Вопрос ее нуждался в ответе.


Она прикрыла глаза


– Да, но… В этом нет ничего нового. – Она сжала ею
пальцы. – Я просто устала. Я боюсь, Сен-Жермен… И не знаю, как быть.


– Но твоя семья? – быстро спросил он, вдруг
подумав, что это действительно выход. У родичей больше прав и возможностей
переменить ее положение, чем у какого-то чужестранца.


– Нет. – Она сглотнула ком, подступивший к горлу.
Ей не к кому обратиться, ей некому больше довериться, и записку она написала в
приступе жесточайшей депрессии, но теперь стало ясно, как все это глупо. Он
тоже ничего не может поделать. Да, собственно говоря, и не будет. Кто она для
него? Всего лишь женщина, доставляющая ему удовольствие.


Сен-Жермен понимал, что творится в ее душе, и все же
попытался прояснить ситуацию.


– Они ведь тебе не враги. Почему же они не вступаются
за тебя?


Она покраснела и вырвала руки.


– Они не могут помочь.


– Не могут, Оливия? Или не хотят? – Он придвинулся
ближе. – Почему они это терпят? Ты говорила с отцом?


– Нет, не могу, – выдавила она из себя.


– Хочешь, я поговорю с ним? – Он посмотрел ей
прямо в глаза.


– Нет. Я запрещаю. Он… ни на что не способен. С ним
никто не считается. И в первую очередь – Юст. – Она сдержала рыдание. Отец
давно начал сдавать, но все хорохорился и учил сыновей философии стоиков, мать
призывала дочек к смирению перед невзгодами жизни.


– Юст вел себя так всегда?


– Нет, не всегда, но… Он продает моих рабов! –
воскликнула вдруг она. – Я с пятью рабами пришла к нему в дом, а теперь он
продает их, заменяя своими. – Голос ее осекся и задрожал. – Он обещал
отцу, что они будут со мной и больше года держал обещание. А теперь… –
Негодование мешало ей говорить. – Они не его! Они мои! Муж не имеет права
лишать жену собственности, даже если он разорится. Этот закон ввел еще Клавдий!
Но ему плевать на закон! – Внезапно она поняла, что кричит, и
умолкла. – Там кто-то есть?


Сен-Жермен замер, прислушиваясь, и закрыл ей ладонью рот.
Они ждали в молчании, но все было тихо.


– Где он обычно прячется?


Она кивнула в сторону потайной дверцы.


– Ты ведь не думаешь, что он там? Он оставил вопрос без
ответа.


– Встань и пойди туда, словно ему навстречу. И
улыбайся, чтобы он не почуял неладного. – Сен-Жермен скользнул в тень
прикроватного полога, когда Оливия поднялась.


Идя через комнату, которая вдруг стала громадной, Оливия вся
тряслась, понимая, что сейчас может случиться. Тон Сен-Жермена не оставлял
сомнений в участи, уготованной Юсту. Она молила небо, чтобы каморка оказалась
пуста.


Боги вняли ее молитвам. В тайной клетушке Юста не оказалось,
и наружная дверь была заперта. Из груди женщины вырвался вздох облегчения.


– Никого, – сообщила, вернувшись, она.


Сен-Жермен выскользнул из укрытия. Взгляд его был мрачным.


– Сколько времени все это длится?


– Более года. Поначалу это происходило не часто –
поспешила она пояснить, словно это как-то оправдывало поведение Юста- Он умолял
меня быть к нему снисходительным и время от времени указывал на мужчину,
которого я должна была обольстить. Я делала это, но без всякой охоты. –
Оливия смолкла и взглянула на Сен-Жермена, но ничего не смогла прочесть на его
бесстрастном лице. – Я думала, это когда-нибудь прекратится или я сумею
привыкнуть, но… – Она снова запнулась. – Сегодня ночью он впервые
принял в этом участие. Он держал меня за руки… для беотийца- Лицо Оливии
побледнело.


Сен-Жермен, протянул руку, чтобы прикрутить фитили ламп, и,
когда свет их померк, сказал напряженно и глухо:


– Не в моих силах уничтожить последствия того, что эти
животные вытворяли с тобой, но я попробую дать тебе то, что им недоступно. Иди
же ко мне.


Три разделяющих их шага дались ей с огромным трудом. Он ждал
не двигаясь – высокий, сильный, надежный. Она ощутила внезапную слабость и,
пошатнувшись, припала к нему.


Сен-Жермен стоял, задыхаясь от неожиданной нежности. Ему
вдруг показалось, что произошло невозможное, что его тело наконец обрело
совершенство, соединившись с недостающей и самой важной своей частью, и что
возникшее единение – главное, из-за чего стоит жить.


Он поцеловал ее, она задрожала, он поднял ей голову и
заглянул в лицо.


– Ты рядом, Оливия, – шепнул он еле слышно. –
л не могу в это поверить, но ты рядом со мной.


У нее не нашлось слов для ответа; впрочем, в нем никто не
нуждался. Он подхватил ее на руки и, отшвырнув в сторону смятые покрывала,
опустил на чистую простыню. Она закрыла глаза, отдаваясь его ласкам и ощущая
себя маленькой девочкой, выбежавшей под освежающий дождь.


Он не знал, что чувствовала она, он прислушивался к себе.
Вернее, к новому упоительному ощущению, растущему из глубин его сущности и по
накалу сходному с религиозным восторгом. Правда, вспышки религиозности, со
времен сравнительной молодости практически Сен-Жермена не посещавшие, никогда
не имели четкого адреса, это же ощущение было направленным. Оно пробуждалось
Оливией, оно устремлялось к Оливии и ожидало отклика лишь от нее. Каждое прикосновение
к ее телу немедленно отзывалось в нем волной сладкого трепета, а сама она давно
уже нежилась на гребне созвучной волны. Эта волна росла и росла, чтобы,
внезапно обрушившись, поглотить мироздание, и, когда это случилось, Оливия
разрыдалась от счастья и тут же уснула – прежде чем кто-то большой и
настойчивый успел осушить поцелуями ее слезы.


Утолив первую жажду, он лежал, удивленный, счастливый,
рассматривая сквозь мрак плафон потолка, Оливия спала, положив ему руку на
грудь и уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Возможно, Аумтехотеп все-таки прав?
Неужели в привязанности имеется что-то? Сен-Жермен крепче прижал к себе спящую
и вновь задохнулся от острого, непривычного чувства единения с другим
существом. Что в этой женщине так привлекает его? Почему ей с ее неуверенной
улыбкой без всяких усилий удалось сокрушить его оборону? Сложись жизнь Оливии
по-другому, выйди она замуж за достойного человека, где бы он был? Она бы и не
взглянула в его сторону, она бы сочла все его притязания мерзкими… Оливия
повернулась во сне, и он подвинулся, чтобы дать ей устроиться поудобнее. Он
слушал ее дыхание, любуясь божественным блеском ее медно-золотистых волос.


Оливия потянулась и сонно зевнула.


– О-ох, ты не спишь?


«Он здесь, – подумалось ей сквозь дрему. – Хочу,
чтобы так было всегда!»


– Спи, Оливия, – пробормотал он, целуя ее в
затылок. – Спи.


Предложение было заманчивым, но в его голосе ей почудились
печальные нотки, и она приподнялась на локте.


– Что-то не так?


– Нет, все в порядке. – Его руки шевельнулись в
успокоительном жесте. – Молчи.


Она помолчала, потом сказала:


– Я вижу, что тебя что-то мучит. Я взрослая девочка и
ничего не имею против того, что ты со мной делаешь. Успокойся и спи. – Она
запустила руку ему в волосы, перебирая пальцами жесткие короткие завитки.


– Не все так просто, Оливия. – Он откинулся на
подушки и уставился в потолок, не зная, с чего начать. – Большинство из
тех, с кем я сближаюсь, взирают на меня либо с благоговением, либо со страхом.
Эти чувства понятны и обоснованны. Некоторые, очень, впрочем, немногие, не испытывают
ни того ни другого, а просто уступают мне из каких-то соображений. –
Например, Тиштри, добавил мысленно Сен-Жермен. В глазах его промелькнула
горечь. Тиштри довольно неплохо относилась к нему, но никогда не отрицала, что,
будь у нее выбор, она бы предпочла более ординарные удовольствия, – Я
привык к отношениям, замешанным на обожании, ужасе, или уступчивости. До сих
пор это устраивало меня. А теперь не знаю. Не знаю. – Он закрыл глаза, но
это не помогло. В голове его теснилась какая-то мешанина из фрагментов
воспоминаний, в которой ничего нельзя было разобрать. Издав горлом странный
звук, выражавший скорее печаль, чем досаду, он обнял Оливию и крепко сдавил ее
плечи.


Оливия почти механически прижалась к нему. Ее не особенно
тронула эта тирада. У нее хватало своих кошмаров, чтобы еще разбираться в том,
чем мучится Сен-Жермен. Сейчас все хорошо – и ладно, а завтра… До завтра еще
нужно дожить.


Он взял в ладони ее лицо.


– И все-таки по какой бы причине ты ни принимала меня,
я тебе более чем благодарен. Обещаю, что не покину тебя и не предам нашу связь.


– И она есть – эта связь? – задумчиво спросила
Оливия. – Ты ведь не берешь меня как мужчина.


Сен-Жермен усмехнулся.


– С существами моей породы ничего большее не возможно.


– Но должно быть возможно, – возразила она. –
Иначе как же бы вам удавалось продолжить свой род?


Вопрос был щекотливым, ему не хотелось на него отвечать,
однако рано или поздно все равно бы пришлось объясниться. Сен-Жермен вздохнул и
сказал:


– Мы продолжаем свой род… посредством иного. Те, с кем
мы сближаемся, если встречи становятся регулярными, в конце концов делаются
такими, как мы. – Он говорил ровно, без выражения, стараясь не смотреть на
нее.


– А я? Я тоже стану такой, как ты?


– Это возможно. Если мы будем встречаться и
дальше. – Ему с трудом дались эти слова Оливия встрепенулась. –
Наверное, мне надо было предупредить тебя, но… все случилось так скоро, –
заволновался он. – Впрочем, сейчас с тобой все в порядке. Две встречи мало
что значат. Ты можешь прогнать меня и успокоиться. Перерождение тебе не грозит.


Прогнать его? Одна эта мысль перевернула ей сердце, и она
выдохнула беззвучно:


– Нет. Ни за что. Никогда.


Сен-Жермен неправильно понял ее, взгляд его омрачился.


– Не тревожься, прошу тебя, все пустяки. Опасности нет.
Она станет реальной только через пять-шесть свиданий. Послушай, Оливия, не
знаю, что творится со мной, но тебе вовсе не обязательно меня прогонять, я могу
быть с тобой просто так, без всего остального. Я буду тебе другом, я буду тебя
утешать, я придумаю что-нибудь, чтобы жизнь твоя стала полегче…


Его вдруг прорвало. Он говорил, говорил, говорил –
безостановочно, страстно, бессвязно, мучаясь от того, что может ее потерять, и
несказанно себе удивляясь. Разве у него прежде не было женщин? И даже более
красивых, чем эта? Одни обожали его, другие боялись, третьи терпели, но навещал
он их, только проголодавшись. И уходил, насытившись, нимало не сожалея. С этой,
казалось, он был бы сыт одним тихим светом ее беспомощных глаз…


Маленькая ладошка закрыла ему рот. Сен-Жермен смолк,
растерянный и смущенный.


– Все уже сказано. Ты – мой, я – твоя. Только не
покидай меня, – прошептала Оливия тихо.


Она вновь прижалась к нему и шевельнула бедром, сама
провоцируя его на дерзкую ласку. Ответ был немедленным – узкие сильные пальцы
тут же пришли в движение, причиняя сладкую боль. Если вот это все, мелькнуло в
ее голове, означает стать такой же, как он, она с радостью примет обещанное
перерождение. Потом эта мысль пропала вместе с постелью, комнатой и всей
вселенной, остались только его близость и окрыляющий душу восторг.


 


Они все не расплетали объятий, хотя холодок, потекший со стороны
окна, явственно говорил о приближении утра.


– Еще чуть-чуть, – пробормотала Оливия,
прихватывая его ухо зубами.


– Еще чуть-чуть, – он провел пальцем по
соблазнительному изгибу ее шеи, – и встанут рабы.


Она неохотно отпустила его.


– Уходи же, иначе я опять потеряю голову. Сен-Жермен
встал. Движения его были быстрыми и неслышными.


– Не томи меня долго, Оливия. Когда я снова увижу
тебя? – Он уже вспрыгнул на подоконник и стоял в проеме окна.


– Скоро. Я дам тебе знать. – Без него постель тут
же стала холодной, и простыня, которой она накрылась, не согревала ее.


– Каждый день на закате, – прошептал
Сен-Жермен, – мимо твоего дома будет проходить разносчик фруктов. Спросишь
у него ягод из Дакии и скажешь, когда их тебе доставить. В тот же вечер я
появлюсь. – Он прощально махнул рукой, и окно опустело. Оливия осталась
одна.


Сен-Жермен, никем не замеченный, пересек маленький сад и уже
прикидывал, как взобраться на ветку, служившую своеобразным мостиком между
улицей и двором, когда за спиной его раздался гортанный голос.


– Эй, малый, постой! – Обернувшись, Сен-Жермен
увидел верзилу зловещего вида с грубой, обезображенной шрамами физиономией.
Акцент выдавал в нем жителя римской Африки. – Кто ты и откуда ты взялся? И
почему бродишь тут по ночам? – вопрошал Мавритании, поднимая большую
дубинку. – Ну, что молчишь?


Сказать было нечего. Сен-Жермен мысленно обругал себя за
беспечность. Дело принимало дурной оборот.


– Что – нынче даже вонючие персы шпионят за господами
сенаторами? – взревел Мавритании. Дубинка его описала дугу. Удар, попади
он в цель, разбил бы голову «вонючего перса», но тот был начеку.


Пригнувшись, Сен-Жермен подался в сторону и резко дернул
раба за плечо.


Мавритании, споткнувшись, грянулся оземь, но неудача лишь
разъярила его.


– Вероломный перс! – заорал он, вскочив на ноги, и
вновь замахнулся дубинкой.


Крик мог разбудить рабов, и Сен-Жермен, высоко подпрыгнув,
выбросил вперед обе ноги, стремясь поразить каблуками скифских сапожек плоский
мускулистый живот мавританина. Конюх, согнувшийся пополам, упал на колени.
Сен-Жермен схватил его за подбородок и отработанным резким рывком свернул ему
шею. Мавритании тяжело опустился на землю, чтобы больше не встать.


К тому времени, как из хибарки выбежали охранники,
Сен-Жермен был уже далеко. Он направлялся к Большому цирку, где утром
намечалась охота, для которой ему было велено поставить зверей.


Скользнув в темный коридор под трибунами, ведущий к тому
бестиарию, где содержались его подопечные, он услышал покашливание леопарда и
сонные оханья шлюхи, ублажавшей то ли подгулявшего гладиатора, то ли ночного
смотрителя, которому не спалось.


 


Письмо Нерона к Ракоци Сен-Жермену Франциску.


 


«Чужеземцу из Дакии, хотя сам он и не дакиец, шлет свои
приветствия император Нерон!


Ты, конечно, слыхал о том, что царь Армении собирается
меня навестить, и, без сомнения, понимаешь, насколько союз с Арменией важен для
Рима.


Как мне кажется, среди твоих рабов есть армянка по имени
Тиштри, она владеет упряжками дрессированных лошадей. Эта Тиштри на многих
играх завоевала себе добрую славу. Ты окажешь мне большую любезность, если раба
твоя выстутит с чем-нибудь новеньким перед Тиридатом, ибо поскольку она
армянка, то любые воздаваемые ей почести будут рассматриваться как комплимент
высокому гостю, что, несомненно, приятно ему польстит.


Есть и еще вещи, в которых ты, надеюсь, окажешь мне
помощь. Я планирую большую охоту, а твой зверинец по-прежнему выше всяких
похвал. У тебя сейчас там около полудюжины леопардов, я знаю, ты можешь достать
и больше, займись этим прямо сейчас. Я возьму всех. Эти великолепные кошки
наверняка порадуют своим видом наших армянских и персидских гостей. Хорошо бы
также вывести на арену большерогих африканских оленей и густошерстных азиатских
козлов. Озаботься отловом вепрей – они сильны, вспыльчивы и непредсказуемы – и
подумай, нельзя ли найти где-нибудь ирбисов. Аео-парды, бесспорно, весьма
замечательны, но ирбисы превосходят их в грации и красоте. Мне нужен и
черно-белый медведь, которого ты вывез с Востока.


Моя настойчивость – лишь знак моего уважения к твоему
опыту и способностям. Я мог бы озадачить всем этим и владельцев других
бестиариев, но никто из них не в состоянии справиться с таким объемом поставок.
Ты – дело другое. Аля тебя невозможного нет.


Времени мало, я понимаю, что затрудняю тебя, но полагаю,
что ты войдешь в мое положение. Можно было бы обойтись и меньшим количеством
перечисленных мною животных, однако те, с кем я поначалу имел дело, меня
подвели. Гиппопотамы и носорог задерживаются в пути. Аьвов, правда, доставили,
но их еще надо натаскать на людей. Жду хороших вестей, надеясь на твою расторопность.


Собственноручно


 


Нерон.


6 июня 818 года со дня основания Рима».