28-30 января наш клуб "КВД", проводит вечеринку - "Студень....или
Татьянин День!!". У студентов, как действующих так и бывших, будет
прекрасная возможность отдохнуть со многими Татьянами, познакомиться с
традициями этого праздника, и просто окунуться в атмосферу студенчества
всех поколений. В программу будет входить развлекательная программа,
питание, размещение в коттеджах, трансфер из города и обратно, а так же
приятная, позитивная компания, поддерживающая дух студенчества.

Наш клуб работает по системе : "Все включено!"

тел.для связи: 982-12-95 Константин

Цена мероприятия: 4500 р.

С 14-16 января, мы проводим встречу: "Святки, колядки и Старый новый
год!!!!.......или Предсказания Солохи!!!!!", которая будет интересна
всем тем, кто ищет, интересуется, и просто хочет узнать свою
судьбу....Мы вместе проводим Старый год, отведаем Рождественских яств,
проведем множество магических ритуалов, погадаем, поколядуем, поколдуем и
повеселимся в духе Рождества. Наш праздник будет сопровождаться
песнями, тематическими конкурсами, спортивными играми, логическими
головоломками. Вы станете участниками костюмированного громкого и
интересного праздника, в котором, вы и будете главными героями. Как
обычно клуб КВД работает по системе : "ВСЕ ВКЛЮЧЕНО"!!!!! В стоимость
входит: трансфер от места сбора до места проведения мероприятия, и
обратно;, 3-х дневное проживание в комфортабельном коттедже за пределами
СПб, 3-х разовое питание, алкоголь ( водка, виски, текила, коньяк,
вино, глинтвейн и др.), развлекательная программа, дискотека.цена: 6500..приозерский район, база отдыха Михайловская

тел.для связи: 982-12-95 Константин

Ждем вас у нас в гостях!!!!:)))

Если чешется нога, то это к выпивке. Это значит, что напьешься и на ногах

стоять не будешь. Еще может быть так, что вы пpосто давно не меняли носки,

потому что пили. Тогда точно к выпивке, т.к. если бы вы не собиpались пить, то

помылись бы и поменяли носки.

Если чешется pука, то это к выпивке. Потому что pуки пpосто так не чешутся.

Особенно эта пpимета усугубляется тогда, когда pука чешется, а почесать вы ее

не можете - она тpясется. В этом случае выпить пpосто необходимо.

Если чешется шея, то, значит, дело идет к выпивке. Это значит что кадык,

пищевод и пpочее содеpжимое тpебует алкоголя. Вы должны непpеменно выполниттpебование, ведь вы же не вpаг своему оpганизму.

Когда чешется ухо, его обязательно нужно почесать. И задуматься: <А не выпить ли? А ведь и пpавда, почему бы и нет?

Когда чешется голова, это значит, что там пpоисходит тяжелый мыслительный

пpоцесс. И чем лучше голову чесать тем этот пpоцесс пойдет лучше. Hу а pаз

голова сообpажает хоpошо, то это значит, что вы давно не пили. А это, в свою

очеpедь, наводит на опpеделенные мысли:

Если чешутся половые оpганы, плохи ваши дела. Это ведь может быть какая-нибудь инфекция. Пить надо сpочно бpосать. Hо пpежде чем бpосить пить, надо

обязательно напиться, а то когда тепеpь доведется?..

Если у вас чешется гpудь, то это к выпивке. Это идет отдача из шеи. Она доходит и до живота, но живот может потpебовать алкоголю и самостоятельно, ведь в спиpту очень много калоpий, столь необходимых внутpенним оpганам.

Если чешется пятая точка, это к выпивке. Раз она чешется, значит, вы давно на

ней не сидели. Раз давно не сидели, значит надо отдохнуть, посидеть. Хоpошо так посидеть, с душой. А pазве без выпивки так посидишь?

Если чешется лоб, значит вы давно по нему не получали. Получить по лбу можно, конечно, и в тpезвом виде, но ведь в пьяном интеpесней:

Если чешется под мышкой, то ни в коем случае не чешите. Лучше выпейте стакан водки. Пpосто так. Вдpуг чесаться пеpестанет?

Если начинает чесаться спина, то и хpен бы с ней. Пускай чешется. Это она

пpосто завидует дpугим внутpенним оpганам, котоpые свою дозу алкоголя могут

получить. Hе пpислушивайтесь к мнению спины. Деpните еще стакан ей назло.

Если чешется щека, то это не так уж и плохо. Было бы хуже, если бы она не

чесалась. Потому что чешется она к выпивке. Тепеpь понятно, почему все будет

так плохо, если она не будет чесаться?

Если чешется нос, то это к выпивке. Hаpодная пpимета. А с наpодом не поспоpишь.

Если у вас не чешется ни одна из деталей вашего оpганизма, то пpислушайтесь к нему получше, вдpуг все-таки чешется. Если все pавно ничего не чешется, то ни в коем случае не ищите повод выпить.

Выпейте без повода, потому что повод ищут только алкаши.

 

Если у кого-то возникнут замечания или появится желание написать комментарий, просьба это сделать, перейдя по этой ссылке http://prozaru.com/2009/10/...

Вначале открыл глаза я: белый потолок, оборванные обои, в углу паук, плетёт паутину – бодун. Потом встал он: простынь торчком – стояк. Странно, рядом нет никого. И не было… кажется. Не помню. И мне стало стыдно. Да, именно это чувство в полном одиночестве проникло ко мне в душу. Обычно так бывает в присутствии кого-либо, когда тебя поймали за чем-то непристойным, как будто ты плут и вор, но не злостный, если так, смошенничал, чтобы карась не дремал. Но здесь совсем другое, когда это самое редкое, вымирающее чувство посещает тебя, потому что не помню: что делал, и как дело происходило – пития, а может совокупления? Стыдно перед самим собой. Но всё проходит.
А выпивал вчера с Валеркой. В кафе. Очнулся – дома! Чудеса! И так почти месяц. Только ранее был Витька с Вовкой, до них Игорь, юрист, кто-то ещё, кого впервые видел… Скоро отпуск подойдёт к концу, надо прекращать.
Выпить хотелось, и я выпил воды. Закольцованное вожделение – не помогло. Ещё было желание поебаться. Я бродил по квартире, приводил себя в порядок – почистил зубы, умылся, побрился, причесался, - а стояк оттопыривал трусы, там была своя жизнь, свои потребности. Из двух зол необходимо выбрать одно. И я выбрал третье – монашеское заблуждение. Не прогадал.
И позвонил Михаил Александрович. Он был тем, кого не ждёшь совсем, а он – тот, кто нужен, к месту.
- Приходи ко мне, Лёня, выпьем, - сказал он. – Давно не выпивали вместе.
- Тебе пить, а мне похмеляться.
- Кому что…
- Каждый своё ест, - говорю.
- Тебе виднее, - отвечает.
Вот и договорились.
- Я на мели, - предупреждаю.
- Ладно-ладно, сегодня я море поджигаю.
Он встретил меня в домашних тапочках и в халате.
- Где Анька?
- У мамы.
- Любовь к тёще, кажется, измеряется в километрах, коль не ошибаюсь. В Сибири значит Анька? Если мне не изменяет память.
- Пить меньше надо, Лёня – на Севере, в Воркуте.
- Далеко-далёко, - напел я и бухнулся в кресло. – Наливай!
Михаил Александрович, одноклассник, работал адвокатом. Что зря не пил. Он пил коньяк. Пять звёзд. Армянский. Короче, еврей пил армянский коньяк, жадным не был, чтобы его не заподозрили, если что да как, хотя всем плевать на это было, а мне – так в первую очередь, и фамилия была у него смешная – Чуб, хотя сам был лыс, имел трудовой мозоль, как все уважающие себя адвокаты, отчего страдал зеркальной болезнью: хуй видел только в зеркале.
Мы чокнулись. Я влил, как полагается, маслянистую жидкость в рот, сделал всё быстро, отчего Михаил Александрович заострил на мне взгляд.
- Лошадей не гони, - сказал он, - мало-помалу. Ладно?
- Охота смертная. Да ты сам знаешь-то в моём состоянии, я тебя предупреждал.
- Чёрт с тобой!
После этих слов у меня возникла шальная идея. Дьявольская!
- Спорим, Михаил Александрович, что я перепью тебя, а! Я с бодуна, и в весе уступаю.
- Да пошёл ты!..
- На сто рублей спорим.
- Всего-то?
- Смыслишь, завтра новый день, другое измерение, словом.
- Мне проще дать тебе денег.
- Я тебя понимаю. Но у меня совесть – не возьму.
- Уговорил, - сказал Михаил Александрович, и мы обнялись, как в школьные годы, когда играли в футбол, повергая соперника с крупным счётом.
Я огляделся. Давно не был в знакомой квартире. Евроремонт, лепные потолки, и всё такое, а на самом видном месте портрет президента висит. Серьёзный взгляд портил обстановку.
- А он что тут делает? – спрашиваю.
Михаил Александрович не сразу понял, о ком я.
- Часть интерьера, - говорит. – Эта комната ещё мой кабинет. Положено.
- Сними, - говорю, - мне по хуй, а тебе… не знаю.
- Иди в пизду, Лёня! Хватит! Или я – пас!
- Сила солому ломит. А меня пьянство.
- У меня статья одна, Лёня. Короче, пьём или не пьём?
- Спорим, - говорю, и наливаю. – Поехали!
Первые две бутылки прошли мимоходом. Не знаю, конечно, как там Михаил Александрович себя чувствовал, а я, так сказать, бодрячком себя ощущал. Мы покурили на лоджии, поговорили о женщинах, вспомнили школьные годы, мол, мы мужики, нам тридцать пять, есть ещё порох в пороховницах для восемнадцатилетних девчонок (я ненароком посмотрел на правую руку), ибо одноклассницы наши те ещё клуши, завидуют нам, пацанам заспиртованным; обмолвились об учителях – соскребли старое дерьмо со стен, одним словом, и пошли спорить дальше. Всё как обычно. Так всегда бывает.
Тем не менее, портрет президента был некстати. Так сказать, в фоторамочном мраке почудилась тень Бубликова, и я инстинктивно отпрянул в сторону. «Как живой», подумал я и сказал:
- Коньяк-то левый.
- Гы, - усмехнулся Михаил Александрович, - смотри, проиграешь, мучиться будешь завтра. И совесть не поможет. Правильно говорил ты в школе – помнишь? – что совесть есть пережиток прошлого, а? На коньяк не наговаривай, настоящий.
- Неужели я правду тогда сказал второпях?
- Истину, Лёня. Истину!
- Так выпьем за неё, родимую, чтобы наивной она не была! – и я подмигнул президенту, а он улыбнулся. И улыбка эта была от лукавого: Бубликов скрывался за президентом, Бубликов…
Третья бутылка оказалась большой главой из неинтересного романа. Я пил, зажмурив глаза, - и это всё без закуски, замечу. Моя инициатива, мой грех. И печень не взята в аренду, а отступать поздно. Михаил Александрович тоже пил, кряхтел, втягивал воздух и выпускал. Понятно, не только из лёгких. При этом его большой живот превращался в Эльбрус – так и до Эвереста недалеко. И мысли гадкие летали в воздухе – чего это я к портрету привязался, ни мне его бояться, Михаилу Александровичу, точно. Бздун – он! Мой чин подчиняться, лопатить: банковские служащие – простые смертные. В нашей работе мало оттенков. То ли у адвоката: на каждое правило своя палитра цвета, как для общества, так и для суда. Вопрос: в чьи руки отдаётся приложение этих правил, и при каких условиях?
Бубликов выглянул из-за спины президента, помахал мне кулаком. Я ударил себя по щеке. На что Михаил Александрович заметил:
- С меня хватит, сдаюсь. Тебе тоже. – И отключил своё сознание.
Моё же продолжало работать. Я поднялся с кресла. Осторожно подкрался к портрету. Президент разговаривал с Бубликовым. Меня они не замечали. В этот момент я снял фоторамку и бегом на лоджию выкидывать портрет за борт.
С чувством выполненного долга возвратился на прежнее место, налил остатки коньяка, выпил. Посмотрел на школьного товарища – дело он не выиграл, моя сила взяла, моё здоровье. Расслабился и уснул…


В участок меня сопровождало четверо ментов. Я каждому пытался доказать, что это не моих рук дело, Бубликов во всём виноват, он искалечил товарища Иванова, свалившись ему, как снег на голову летом.
Не верили товарищи милиционеры. Один из них промолвил:
- Всё ты сказал, с лишком даже. Сам же о том лишке и пожалеешь.
Дальше не помню, хоть убей, не помню: алкоголизм.

ВСЕ ОТПАДНЫЕ ТЕКСТЫ НА САЙТЕ "ПРОЗА КОМ": ВСЕ ОТПАДНЫЕ ТЕКСТЫ ЗДЕСЬ http://prozaru.com/2009/08/...


- Витёк, с горла пить самогон могу, с горла пить водку – не могу. Не пить совсем?
Воробьёв смотрел в мою сторону с надеждой. Его руки дрожали, щёки и веки отвисли. Запах дорого одеколона не скрывал вчерашнего перегара – наоборот, усиливал. Он верил, что я скажу ему последнюю его же фразу.
Я ответил:
- Как хочешь, Валера. Я умею по-всякому. Будешь?
Рука потянулась к бутылке. Я отдал ему вожделенную жидкость, он снял пробку, глянул на меня, как в последний раз, и засадил полствола.
- Знатный ты булдырь!
Запить тоже было нечем. Валера скривился. Рвотные позывы погнали содержимое желудка наружу. Он хрюкнул как бы и еле успел высунуться из окна автомобиля.
«Ауди» стояла на окраине города у обочины ещё минут двадцать. Я приводил Воробьёва в чувства. Ему не следовало пить с горла – правда. Но желание похмелиться всегда выше желания перетерпеть, заставить себя сдержаться, чтобы потом не думать о дрожащем теле, похожим на ливер, вынутый из убитого животного, – и это правда более горькая, известная мне самому так же хорошо, как и сам бодун.
- Витёк, допивай без меня, - сказал Валера.
- Я бы тебе и не дал больше! Добро переводишь. Смотри и учись! – Я допил бутылку с двух заходов и выкинул в окно. – Главное, не торопиться.
Валера хмыкнул недовольно. Лицо его было болотного цвета. Интересно, как выгляжу я со стороны?
- Поехали?
Воробьёв сорвался с места, как сумасшедший гонщик Шумахер. В таком состоянии он был плохой водитель, я переживал. Надо было всё-таки оставить ему водки.


Я обязан был показаться на работе. Мой статус не позволял мне прогуливать, как и Воробьёву. Я работал завмагом на одного «крупного» предпринимателя. А Валера – мент поганый - начальник милиции, подполковник. Ему и флаг в руки с надписью «даёшь стране обрезанных костей!».
Щербакова не было. Как хозяин, он мог появиться в любое время. Я оказался первым на рабочем месте, хотя и опоздал на целый час.
Спрятавшись в кабинет, я включил компьютер, выпустил пар. В сейфе стояла бутылка коньяка, но о ней стоило забыть: неприлично пить одному.
Щербаков позвонил на сотовый, сказал, что не будет сегодня. Всех, кто станет спрашивать его, отсылать на завтра.


Коньяк вынырнул из сейфа. Мариночка, секретарь Щербакова и по совместительству его любовница, разлила коньяк по рюмкам. Двадцатилетняя сучка позволяла делать с собой всё. Я это знал от Щербакова, он рассказывал, доверялся. Но позволяла делать только ему, остальных она просто не замечала. Или делала вид. Гордая.
Мою персону она лицезрела и относилась ко мне, как к необходимости: работа есть работа. Но выпить любила. Коньяка или шампанского. Поэтому я её и пригласил в кабинет к себе.
Мы ни раз уже выпивали, и до Щербакова ничего пока не доходило. Но даже если Мариночка и проговорилась бы, то всё равно ничего бы не произошло: слишком многих людей из милиции, налоговой инспекции и прочих инстанций я знал. И умел договориться. Именно поэтому Щербаков и держал меня в начальниках. По сути своей, я должен был следить за порядком и дисциплиной в торговом зале. Старший менеджер отвечал за приём товара и ревизии. Я же отвечал за самого себя. Не работа – подарок судьбы, халява. И ещё: зарплата. Приличная.



Мариночка тонкими пальчиками взяла рюмку. Я представил её ручку, сжимающую мой возбуждённый член. Прелестная картина! В ширинке появилась жизнь. Жив я ещё, жив, пьянь сраная!
- В этом месяце плохая торговля, - сказала Марина.
- Не надо о работе, - попросил я её.
- Виктор Тимофеевич, вам всё равно, а я получаю от прибыли.
Я усмехнулся. Кто, как ни я, знал о премиях Марины.
- Не надо, - повторил я свою просьбу.
- Так за что выпьем?
- За тебя, за твоё здоровье, красавица!
- Вы мне льстите, Виктор Тимофеевич.
- Констатирую факт! И будь более доступной.
- На что вы намекаете? Для вас, что ли?
- Можно и так.
Она улыбнулась.
- Замуж хочется, наверное?
- За первого встречного не пойду.
Отвечает, как ребёнок. Красивой жизни хочется.
- Это правильно. – Я опрокинул свой коньяк в горло, Мариночка сделала маленький глоток.
- На примете есть кто?
- Почему это вы так интересуетесь, Виктор Тимофеевич?
- Интересно, просто.
- Пока никого.
- Значит, свободна?
- Как ветер в поле.
Я решил рискнуть.
- После работы поехали ко мне, а?
- Заманчивое предложение. А потом секс?
- Как пожелаешь.
- Старый конь борозды не портит, - усмехнулась Мариночка.
- Вот и сделаешь выводы.
- А сколько вам лет, Виктор Тимофеевич?
- Сорок два.
- Хорошо сохранились. Жена знает о ваших похождениях?
- Жена знает, что я алкоголик, поэтому со мной не живёт.
Я налил нам по второй.
- Шутите, Виктор Тимофеевич.
- Я не шучу – и хватит называть меня на «вы». Проще, Мариночка, проще будь.
- А мне так нравится. И я не хочу быть простой. Это не интересно. В первую очередь для вас, мужчин.
- О! Ты знаешь толк, стало быть, во всём.
- Знать всё невозможно. И вы об этом тоже знаете.
- Я слишком много знаю, Мариночка.
- Поэтому и пьёте много?
- Может быть. Так ты едешь вечером со мной?
- Еду, Виктор Тимофеевич. Вы такой лапочка! Уговорили.
- И не пытался.
Коньяк мы так и не допили. Помешала пожарная проверка. Не хватало пять огнетушителей по инструкции. Пришлось отдать товар по себестоимости в кредит.
Ненавижу я работу пожарников! Интимный разговор нарушили, суки!


Мариночка отработала по полной программе. Шлюха из неё вышла бы высококлассная!
Я ей сказал:
- В Голландию тебе надо. Там всегда была бы при деле. И деньгах. Улицу Красных Фонарей знаешь?
Ничего не поняв, пьяная, Мариночка сказала:
- Старый конь! Борозду испортил! Мне плохо…
Наверное, зря я предложил вначале выпить.


Сотовый надрывался.
- Виктор Тимофеевич, возьмите трубку. Ваш звонит. Раздражает!
Я было хотел вырубить телефон, но увидел, что это Воробьёв.
- Да, Валера!
- Витёк, я к тебе еду на такси.
По голосу видно было, что Воробьёв – в хлам!
- Что случилось?
- Потом.


Валера не вошёл в квартиру – ввалился. На нём были шорты, футболка и тапочки: домашний вариант. В пакете пять литров пива. Пиво было кстати, сам Воробьёв – нет.
- О! – сумел сказать он и выбил чечётку. – Мясо!
- Это кто? – спросила Мариночка сонным голоском.
- Начальник полиции нравов.
- Я больше никому не дам. Не хорошо мне… Нахал вы, Виктор Тимофеевич.
Воробьёв прилёг рядом с ней на диван.
- А я с женой поругался. И вовремя это сделал.
- Я догадался, Валера.
- Она спит? Как её зовут?
- Мариночка пьяна. Ты для неё что шёл, что ехал. В данный момент. Раньше ругаться с женой надо было. Тогда был бы и секс. Может быть.
Валера откинул одеяло, мутным взглядом окинул голое тело девушки, сказал:
- Красивая! Моя жена была когда-то такой же. Двадцать лет назад.
- Забудь!
- Забыл, Витёк. Только сейчас вспомнил.


Мариночка как будто не пила. Сразу видно – молодость! Она бегом отыскивала свою шмотку, одевалась.
- Я с кем-то спала ещё? Не помню, - она смотрела на храпящего Воробьёва.
- Успокойся!
- Виктор Тимофеевич, мы опаздываем на работу.
- Я вызову такси. И скажешь Щербакову, что я тебе звонил и предупредил, что задержусь на пару часиков.


Пива не было: выпили ночью всё. Воробьёв позвонил сыну. Сказал, чтобы тот пригнал его машину.
- Валера, - сказал я, - ты в плохой форме.
Он оглядел себя, перезвонил снова сыну, сказал:
- Олежек, не забудь в прихожей мою милицейскую форму.


- Витёк, с горла пить самогон могу, с горла пить водку – не могу. Не пить совсем?
Воробьёв смотрел в мою сторону с надеждой. Его руки дрожали, щёки и веки отвисли. Запах дорого одеколона (уже моего) не скрывал вчерашнего перегара – наоборот, усиливал. Он верил, что я скажу ему последнюю его же фразу.
Я ответил:
- Как хочешь, Валера. Я умею по-всякому. Будешь?
Рука потянулась к бутылке. Я отдал ему вожделенную жидкость, он снял пробку, глянул на меня, как в последний раз, и засадил полствола.
- Знатный ты булдырь!


ВСЕ ОТПАДНЫЕ ТЕКСТЫ ЗДЕСЬ http://prozaru.com/2009/08/...

ВСЕ ОТПАДНЫЕ ТЕКСТЫ: http://prozaru.com/2009/04/...

Второй день запоя.
В доме выпить мало и нечем закусить.
Танюха спит, уткнувшись лицом в стену. Она перебрала вчера больше меня, но опьянела меньше. У неё всегда так. Гладко в первый день, а на второй – её воротит. Если не дать выпивки.
Егор лежит рядом с ней. Его рука залезла ей под блузку. Никто из них не ощущает прикосновения. Инстинкт в пьяном угаре: без чувств.
Я открываю бутылку пива зубами (армейская привычка), одним залпом опорожняю её содержимое.
Легче!
Надолго ли?
Ноутбук не закрыт. Шевелю мышку. Вспыхивает экран: порнография. Егор пялился. Танюхи мало, что ли? Она вчера стриптиз показывала. Уже в стельку пьяной. После оделась – и в отруб! Наверное, ничего не помнит. Всегда так: трезвеет, говоришь, какой у неё классный танец получился, а она не верит, что могла раздеться.
Но сон её всегда спасает от секса. Оно и понятно, собрались не для оргии – побухать. А пьём быстро – быстрей, чем кончаем. Дальше, как карта ляжет.
Рождённый пить – е…ть не может.
Алкоголизм.
Но только я один считаю себя алкоголиком.
Ни Егор, который пьёт, наверное, с первого класса, ни Танюха, блуждающая, где наливают, из хаты в хату, на протяжении уже трёх лет, не признают этот факт. Они здоровые члены общества! Танька видит в себе пока ещё женщину, смазливую, которой только за тридцать, а Егор в двадцать девять лет выглядит на все сорок, но ему срать на свой внешний вид, он не баба, а мужик, которому не в зеркало надо смотреть. Правда есть разница, я на четвертый день приду в себя, а они – не знаю. Там узелок покрепче завязан. На этой почве.


В магазине беру ещё водки и пива. Закусь: грибной салат, маринованные огурчики, курица-гриль, полторашка колы. На оставшиеся сутки хватит.
Звенит мобила. С работы. Трубку не беру. Отмажусь после. Не в первый раз. Прокатит.


Входную дверь открываю тихо, чтобы не разбудить спящих. Медленно крадусь в гостиную.
Егор не спит. Он стащил джинсы с Танюхи, снял её трусики, но Танька, кажется, продолжала спать или претворялась.
- Ты что делаешь? – спрашиваю.
- Витёк, сколько баб было у меня за всё время, но ни у одной не рассматривал так близко…
Меня пробивает смех. Я не сдерживаю себя. Эта сцена из другой жизни. Егор не врёт. Все мимолётные пьяные трахи проходили у него на скорую руку. Как у мастурбирующего мальчика. Откуда ж познания анатомии женского тела?! Бедняжка. Дорвался до халявы!
Танюха приходит в себя и по инерции бьёт в лоб Егора пяткой.
Приступ смеха истеричный. Я валюсь на пол. Егор, отлетевший в сторону, не понимает, что произошло. Он смотрит то на меня, то на Таньку.
После сам начинает смеяться.
- Вы меня хотели изнасиловать!- заявляет потерпевшая.
- Тебя просто рассматривали, как картинку в порножурнале, - говорю я сквозь слёзы.
Танька натягивает джинсы, забыв про трусы. Ей не до смеха.
- Врёте!
- Успокойся. Это правда.
Она мне не верит. По глазам вижу: испугана. Своей беззащитностью.
- За два года нашего знакомства тебя трогал кто-нибудь без твоего согласия? Я или Егор? Другие – знать не хочу.
- Нет.
- Вот видишь. А Егор был сломлен твоей красотой. Между ног особенно. Да и выпил не в меру. Вчерашний стриптиз раззадорил. Любопытство проснулось. Ему захотелось заглянуть во внутрь.
- И что там интересного, гинеколог хренов?
- Да так…
Она успокоилась. Я был убедителен.
- Выпить ещё есть? – Танюху трясло.
Я кинул бутылку пива. Она, как кошка, поймала свою добычу. Но не без труда.
Егор открыл водку и принялся пить с горла. Я остановил его.
- Дружок, не наглей. Это не пиво. Разлей по рюмкам.
Недовольный, он нашёл на журнальном столике грязную замусоленную тару, налил по пятьдесят, сказал:
- За вас, ребята.
- Извинись, - говорю, - перед Танькой.
- Щас, выпью…
Он отставляет рюмку и лезет целоваться. Танюха отталкивает его рукой в лицо. Егор валится на пол.
- Сука!
- Тихо, извращенец. Не ругайся.
- Витёк, она издевается надо мной.
- Правильно делает.
Егор заползает на диван, ложится, отвернувшись от нас. Обиделся. Слабохарактерный, он всегда так поступает.
- Пить больше не будешь? – спрашивает Танька.
- Оставьте пива.
- Я думал, тебя оставить в покое.
- Витя, ты – скотина, - шепчет он.
Его слова я пропускаю мимо ушей. Не стоит волноваться по пустякам.


Бутылка допита. Сон смаривает. Хотя всего три часа дня.
Первой засыпает Танюха. Егор спит давно. Я ухожу последним…


- Тань, а Тань? – спрашиваю.
- Чего надо?
- Давай тебе в жопу засуну два пальца.
- Почему два?
- Три не поместится.
Егора интригует наш диалог. Он говорит мне:
- У тебя не стоит уже? Пальцы решил применить?
- Хочешь на себе испытать?
- Витя, ты гомик!
- Зачем так грубо, Танька тебе поможет. А, Танюха? И с Егором квиты будете.
- Не хочу руки марать…
- Жаль, а то бы он подмылся.


Полночь.
Шведский стол пуст.
Снаряжаю Егора в ночной ларь. Даю деньги.
- Ментам, смотри, не попадись. Мне на тебя… сам понимаешь, а вот нас оставишь ни с чем.
- Лады, - отвечает. И уходит.


Танюха начинает приставать первой. Алкоголь делает женщину нимфоманкой. Она говорит:
- Я, Витя, ребёнок, милый, наивный… я не принадлежу никому. Я вижу свободу во всём, когда показываю вот это… - она снимает блузку и лифчик, большая отвисшая грудь беспомощно свисает до пупка; сиськи кажутся мне неестественными, днём раньше они были не такими, и я мотаю головой. – Хочешь, я взберусь тебе на колени котёнком? Ты погладишь меня.
- Отсоси!


Кончить в рот невозможно, коль не стоит. И Егор вернулся быстро…
- Я не помешал?
- Нет, - говорю.
Ширинку мою Танюха застегнула сама.
Всё повторяется. Пьём молча. Не по правилам. Егор думает, что я на него злюсь из-за Таньки. Ошибается. Я добрый и злюсь на себя. Я не вижу разницы между нами. Интересно, а у Егора получится?
- Танюша, Егорка тоже человек.


Она делает ему минет, я пью пиво. Смотрю.
Странное чувство возникает, когда ты не при делах. Егор оказался сильней меня, пусть я и старше…
- Идите вон! – не выдерживаю.
- Ты сам попросил, - говорит Егор.
Я бью его в лицо. Он падает на четвереньки.
Танька убегает в ванную, закрывается. Я не могу сломать дверь. Мне хочется её ударить. Злость закипает во мне расплавленным свинцом. От бессилия я поворачиваюсь, чтобы ударить ещё раз Егора, но получаю сам чем-то тяжёлым по голове…


Силуэт двоится. Фокусировка не удаётся сразу.
- На. Выпей!
Двести грамм водки. Егор протягивает мне гранёный стакан. Где он его взял?
- Ты живой?
- А что произошло?
- Да так, ничего.
- Где Танька?
- Ушла. Больше не придёт. Тебя испугалась.
Я выпиваю лишь половину. Закусываю пучком петрушки. Егор допивает всё остальное.
- Я пойду, - говорит он. И поспешно уходит, не объяснив ничего.


На работе отмазаться не получилось. Уволили.


Грусть возрастает, когда нет сочувствия, а природа смеётся тёплым деньком. Я знал, что предпринять, но желание выпить отпадало само собой сразу, в одно мгновение, когда на встречу шла какая-нибудь красотка. И я оглядывался, переводя взгляд вниз, на бёдра, не стесняясь взглядов прохожих, бросаемых в мою сторону, на эту наглость. Мне было всё равно; я не знал почему.


Пьяный без вина, без вины виноватый (так я считал в тот момент) я болтался сам по себе по местной округе, не желая заходить ни в одно кафе или бар, где предмет вожделения можно было найти почти сразу. Требовалось чего-то другого, романтики, наверное. И это в тридцать пять лет, когда всё романтичное отпадает само собой за ненадобностью, а из-за повседневности возникает суета, перекрывающая чёрной вуалью цвета радуги, и дни превращаются в однообразное варево кислых щей. Радость, как всплеск эмоций, на короткий миг, улетучивается яркой искрой, показавшись в ночном небе падающей звездой, да так, что не успеть желание загадать. И от этого становится грустно больше. Обиды лишь нет: обижаться-то не на кого, только на себя. И злости нет. Безволие и апатия.


Танюха позвонила на сотовый:
- Я хочу выпить. Я приду?
- С Егором?
- Он умер. Не знаешь?
Мне было всё равно.
- Нет.
- Я приду? Помянем.
Такое случается. И с каждым может случиться.
- Как он умер?
- Сбил пьяный водитель.
- А он был трезвый?
- Не знаю.
Какая разница. Действительно, равнодушие опустошало.
- Царство небесное! – И я отключил телефон.
В голове слышится стук металла о металл. Не металла о плоть, нет...
«Вторчермет»… Я оттуда уволен.


ВСЕ ОТПАДНЫЕ ТЕКСТЫ: http://prozaru.com/2009/04/...