Кто-то взломал почту и удалил предыдущий ролик "Альфа и Омега - знамения Аллаха", поэтому видео было загружено заново. Это видео дополнено сведениями из древнейшей Библии, названной "Синайским кодексом".
Смотрите, удивляйтесь, делитесь с другими!


Для тех, у кого медленный интернет лучше выключить высокое разрешение внизу плеера для более быстрой загрузки видео, еще можно нажать на паузу, чтобы ролик загрузился полностью.

Ирвин Уэлш
На игле

Speaking In Tongues. Лавка Языков. ЖурналНебуквальногоПеревода.

Аннотация

Это — книга, по которой был снят культовейший фильм девяностых — фильм, заложивший основу целого модного течения — т.н. «героинового шика», правившего несколько лет назад и подиумами, и экранами, и студиями звукозаписи.
Это — Евангелие от героина.
Это — летопись бытия тех, кто не пожелал ни «выбирать пепси», ни «выбирать жизнь».
Это — книга, которая поистине произвела эффект разорвавшейся бомбы и — самим фактом своего существования — доказала, что «литература шока» существует итеперь.
Это — роман «На игле». Самая яркая, самая яростная, самая спорная и самая откровенная книга «безнадежных девяностых».
Это — роман «На игле». Исповедь поколения, на собственной шкуре познавшего страшную справедливость девиза «Нетбудущего»…

Ирвин Уэлш
На Игле

Перевел с шотландского Валерий Нугатов


Необычная книга про обычных людей
(от переводчика)

Следуя традиции, мы решили сохранить название, которое получил фильм в отечественном прокате. В оригинале роман назван более поэтично: «Глазея на поезда». Это книга об обычных людях, живущих в обычной западноевропейской стране и решающих обычные человеческие проблемы — физиология, секс, наркотики, СПИД, любовь, дружба, насилие, расизм… В то же время это не совсем обычный роман. Наш читатель ещё не привык к таким книгам. Ирвин Уэлш несомненно груб, и мы попытались передать эту его особенность, максимально приблизив перевод к современному русскому уличному языку. Если вас коробит от резких, брутальных выражений, советуем вам отложить эту книгу. Она ими пестрит. Но её пафос, как нам кажется, в другом. «Trainspotting» выгодно отличается от других современных романов традиционным построением сюжета. О таких книгах говорят: «легко читается». Автор прежде всего развлекает, но и… морализирует. Ирвин Уэлш — не великий писатель и «копает» не глубоко, но таланта, юмора и наблюдательности у него не отнять. Уэлшевский юмор весьма своеобразен и не всем придётся по вкусу. Но, право, в нём не больше «грязи» и «черноты», чем в обычной человеческой повседневности, а именно она интересует писателя. Его раскованный слог обладает большой притягательной силой, о чём свидетельствует широкая популярность произведений Уэлша. Нам хотелось бы верить, что этот непредвзятый и нелицеприятный взгляд на вещи сумеет стать для многих молодых читателей более или менее надёжным ориентиром в ежечасном кошмаре современной жизни.
В. Нугатов  

Главные действующие лица:

Марк Рентон, он же Рентс
Саймон Уильямсон, он же Дохлый
Денни Мёрфи, он же Картошка
Фрэнк Бегби, он же Франко, он же Попрошайка
Джонни Свон, он же Свонни, он же Белый Лебедь, он же Мать‑Настоятельница
Реб Маклафлин, он же Второй Призёр, он же Сэкс
Томми
Метью Корнелл, он же Метти
Гевин Темперли, он же Темпс
Билли Рентон, брат Марка
Нина, кузина Марка
Келли, подружка Марка
Диана, вторая подружка Марка
Шерон, подружка Билли
Элисон
Стиви
Стелла
Дэви Митчелл, он же Митч
Алан Вентерс

Посвящается Энн

Слезая

Торчки, Жан‑Клод ван Дамм и Мать‑Настоятельница

С Дохлого градом лил пот, он весь дрожал. Я сидел, уставившись в телек и стараясь не обращать на него внимания. Он отвлекал меня. Я пытался сосредоточиться на фильме с Жан‑Клодом ван Даммом.
Такое кино обычно начинается с обязательного драматического вступления. На следующем этапе фильма нарастает напряжение — появляется трусливый злодей и выстраивается хиленький сюжет. И вот с минуты на минуту на сцену должен выйти старина Жан‑Клод, чfтобы навалять кой‑кому тырлей.
— Рентс, мне надо к Матери‑Настоятельнице, — задыхаясь, сказал Дохлый и покачал головой.
— Угу, — ответил я. Мне хотелось, чтобы этот козёл исчез на хуй с моих глаз, ушёл по своим делам и оставил меня в покое вместе с Жан‑Клодом. Но в то же время у меня скоро могли начаться ломки, и если бы этот чувак сейчас ушёл, то он бы меня надинамил. Его звали Дохлым, но не потому, что он постоянно корчился в ломках, а просто потому, что он настоящий дохлый мудак.
— Пошли, блядь! — крикнул он в отчаянии.
— Подожди секундочку. Я хочу посмареть, как Жан‑Клод отдубасит того зажравшегося пидора. Если мы щас уйдём, то я этого не увижу. А вернусь я уторчанный. Короче, пройдёт ещё пару дней. И значит, мне придётся заплатить ёбаному видеомагазину за кассету, которую я даже не успел позырить.
— Мне нужно идти, сука! — заорал он, поднимаясь. Он подошёл к окну и прислонился к нему, тяжело дыша, как затравленный зверь. Его взгляд выражал голую нужду.
Я выключил ящик дистанционкой:
— Одни расходы, одни ёбаные расходы, — заворчал я на этого мудака, этого долбаного доставучего ублюдка.
Он задрал голову и поднял глаза в потолок:
— Я дам тебе бабок, чтобы возместить убытки, если тебя это так, блядь, харит. Пятьдесят вонючих пенсов из отеля «Ритц»!
Этот поц умеет сделать так, что сразу чувствуешь себя мелочным жлобом.
— Дело не в этом, — пробормотал я довольно неубедительно.
— Именно в этом. Дело в том, что я на кумарах, а мой типа корифан спецом тянет резину, минуту за минутой, блядь! — Его глаза увеличились до размера футбольных мячей и смотрели на меня враждебно, но в то же время с мольбой — горькие свидетели моего мнимого предательства. Если у меня когда‑нибудь будет бэбик, то я бы не хотел, чтобы он смотрел на меня так же, как Дохлый. В этой роли он неотразим.
— Да я не тя… — возразил я.
— Быстро надевай куртку, блядь!
На остановке на Лейт‑уок (1) не было ни одного такси. А когда не надо — сколько угодно. Вроде бы только август, а у меня аж яйца задубели. Ломки ещё не начались, но они уже, бля, в пути, будь уверен.
— Наверно, час пик. Ёбаный час пик такси. Летом не поймаешь ни одного. Жирные круизёры, богатые фестивальные мудозвоны, которым в падло пройти сто ёбаных ярдов от одной геморройной церкви до другой, чтобы посмареть ихнее ебучее шоу. Таксисты, бля. Суки загребущие… — бессвязно, задыхающимся голосом ворчал Дохлый. Когда он вытягивал шею, чтобы лучше разглядеть Лейт‑уок, его глаза выпучивались, а сухожилия напрягались.
В конце концов, подъехало такси. Несколько чуваков в «болониях» и куртках на молнии стояли здесь ещё до нас. Не думаю, что Дохлый их заметил. Он кинулся на середину улицы, вопя: — ТАКСИ!
— Слы, ты! Я не понял, чего за хуйня? — спросил один чувак в чёрно‑фиолетово‑голубой болонии, стриженый «ёжиком».
— Отъебись! Мы стояли тут первыми, — сказал Дохлый, открывая дверцу такси. — Вон ещё одна едет. — Он махнул рукой в сторону приближающейся чёрной тачки.
— Ваше счастье, суки хитрожопые!
— Пошёл на хуй, выёбистый заморыш! Хуёвой дороги! — пробурчал Дохлый, пока мы залезали в такси.
— Толлкросс, братка, — сказал я водиле. В боковое стекло шлёпнулась харкотина.
— Давай, хитрожопый! Пиздуйте, сраные ублюдки! — кричала болония. Таксисту было не смешно. Он был похож на настоящего водилу‑мудилу. Большинство из них такие. Платящие налоги частники — в натуре самая гнусная порода паразитов на божьей земле.
Такси развернулось и быстро поехало вверх по улице.
— Ты врубаешься, чё ты наделал, пиздабол? В следующий раз, когда кто‑нибудь из нас будет возвращаться домой под кайфом, эти мелкие гандоны навешают ему пиздюлей, — набросился я на Дохлого.
— Ты чё, боишься этих ебучих дебилов?
Этот козёл задел меня за живое:
— Да, я боюсь, что буду под герой, и на меня вдруг накинется целый взвод ёбаных болоний. Ты чё, думаешь, я — Жан‑Клод Ван Хуямм? Какая ж ты сука, Саймон, — я назвал его «Саймоном» вместо «Сай» или «Дохлый», чтобы подчеркнуть значение своих слов.
— Я хочу к Матери‑Настоятельнице, и мне глубоко насрать на всех и каждого. Усёк? — Он ткнул себе в губы указательным пальцем и вытаращил на меня глаза. — Саймон хочет к Матери‑Настоятельнице. Следи за губами. — Потом он развернулся и уставился в затылок таксисту, подгоняя его и нервно постукивая по ляжкам.
— Среди них был Маклин. Младший брат Денди и Ченси, — сказал я.
— Ну и хер с ним, — ответил он, но в его голосе прозвучала тревога. — Я знаю Маклинов. Ченси — классный чувак.
— Так хули ты отрываешься на его брате? — спросил я.
Но он больше не обращал на меня внимания. Я перестал наезжать на него, зная, что это пустая трата сил. Видимо, его безмолвные страдания были настолько мучительными, что даже я не мог их усилить.
«Мать— Настоятельница» ‑это погоняло Джона Свона, также известного под кличкой Белый Лебедь (2), — барыги, обосновавшегося в Толлкроссе и обслуживавшего Сайтхилл и Уэстер‑Хейлз. Будь на то моя воля, я бы имел дело со Свонни или с его коллегой Рэйми, но только не с Сикером из мурхаусско‑лейтской тусовки. У него обычно хорошая дрянь. Когда‑то давно Джонни Свон был моим закадычным другом. Мы вместе играли в футбол за «Порти Тисл». Теперь он стал барыгой. Помню, однажды он сказал мне: «В этой игре друзей не бывает. Только сообщники».
Я считал его грубым, оторванным и хвастливым, пока не познакомился с ним поближе. Сейчас я знаю его от и до.
Джонни был не только барыгой, но и торчком. Чтобы найти барыгу, который не ширяется, нужно подняться выше по лестнице. Мы называли Джонни «Матерью‑Настоятельницей» из‑за длинного срока, который он уже сидел на наркоте.
Вскоре я почувствовал первые ебучие приступы. Когда мы поднимались по ступенькам к каморке Джонни, начались судороги. Я обливался потом, как пропитанная водой губка, и с каждым шагом из моих пор выплёскивалась новая порция жидкости. Дохлому, видимо, было ещё хуже, но для меня он уже почти не существовал. Я замечал, что он ковыляет передо мной, держась за перила, только потому, что он преграждал мне путь к Джонни и дряни. Он с трудом переводил дыхание, хватаясь за перила с таким жутким видом, словно собирался блевануть в лестничный колодец.
— Всё нормально, Сай? — спросил я в раздражении, залупившись на этого мудака за то, что он меня задерживает.
Он отмахнулся, покачав головой и сощурившись. Я не говорил больше ничего. Когда ты на кумарах, то не хочется ни говорить, ни слушать. Вообще не хочется никакой ёбаной суеты. Мне тоже не хотелось. Иногда мне кажется, что люди становятся торчками только из‑за того, что им подсознательно хочется немножко помолчать.
Джонни вылетел из своей комнаты, когда мы, наконец, одолели ступеньки. Вот он, торчковый «тир».
— Ба! Один Дохлый малыш, да ещё малыш Рентс, которому тоже хуевато! — заржал он фальцетом, как ёбаный коршун. Джонни часто вместе с заширом нюхал коку или готовил «спидболл» из геры и кокаина. Он считал, что это продлевает кайф, и не нужно целый день сидеть, втыкая в стенку. Когда ты на кумарах, то чуваки под кайфом наводят на тебя тоску смертную, потому что они целиком поглощены своим кайфом и все твои мучения им глубоко поебать. Какой‑нибудь «синяк» в кабаке хочет, чтобы всем вокруг было так же весело, как и ему, но настоящему торчку (в отличие от того, кто ширяется от случая к случаю и кому нужен «соучастник преступления») насрать на всех остальных.
У Джонни были Рэйми и Элисон. Эли варила. Это вселяло надежду.
Джонни пустился в пляс перед Элисон и пропел ей серенаду:
— Эй, красо‑отка, что ва‑аришь так кро‑отко?… — Он развернулся к Рэйми, который стоял на стрёме у окна. Рэйми мог обнаружить сыщика в уличной толпе, как акула способна учуять пару капель крови в океанской воде. — Поставь какой‑нибудь музончик, Рэйми. Меня тошнит от этого нового Элвиса Костелло, но он засел у меня в голове. Ёбаный колдун, я гребу.
— Двусторонний легавый штепсель к югу от Ватерлоо, — сказал Рэйми. Этот мудак вечно суётся со своей левой, дурацкой пургой, которая так заёбывает мозги, когда ты на кумарах и пытаешься раскрутить его на дрянь. Меня всегда поражало, что Рэйми так плотно сидит на гере. Он немного напоминал моего другана Картошку; я всегда считал их классическими кислотниками по темпераменту. Дохлый вывел теорию, что Картошка и Рэйми — одно и то же лицо, потому что они охуительно похожи друг на друга, но их никогда не удаётся увидеть вместе, хотя они бывают в одних и тех же местах.
Этот неврубной ублюдок нарушил золотое правило торчка, поставив «Героин», ремикс на «Rock 'n' Roll Animal» Лу Рида, который ещё напряжнее слушать в таком состоянии, чем оригинальную версию из «The Velvet Underground and Nico» . В той версии, по крайней мере, нет джон‑кейловского скрипучего пассажа на альте. Это было выше моих сил.
— Не заёбывай, Рэйми! — заорала Эли.
— Палка в шузе, вниз по реке, стряхни, беби, стряхни, детка… варёная улица, палёная улица, мы все мертвецы, белое мясцо… хавай бит… — Рэйми разразился импровизированным рэпом, тряся задницей и вращая белками.
Затем он наклонился над Дохлым, занявшим стратегическую позицию рядом с Эли и не отрывавшего глаз от содержимого ложки, которую она нагревала над свечой. Рэйми подтянул к себе фейс Дохлого и смачно чмокнул его в губы. Дохлый оттолкнул его, весь дрожа:
— Пошёл на хуй, пидорас!
Джонни и Эли громко заржали. Я бы тоже, наверно, рассмеялся, если бы не ощущение, будто все косточки моего тела одновремено сжимают в тисках и пилят тупой ножовкой.
Дохлый схватил Эли за предплечье, очевидно, чтобы забить себе место в очереди, и нащупал вену на её тонкой бледной руке.
— Хочешь, чтобы это сделал я? — спросил он.
Она кивнула.
Он опустил ватный шарик в ложку и подул на него, а затем втянул через иглу примерно пять кубов в цилиндр шприца. Он нащупал большущую пиздатую голубую вену, которая проходила почти через всю руку Эли. Он проткнул кожу и медленно впрыснул ширку, а затем втянул кровь обратно в баян. Её губы дрожали, пока она смотрела на него пару секунд молящим взглядом. С мерзким, ехидным, гадостным выражением лица Дохлый отправил весь этот коктейль в её мозг.
Она откинула голову, закрыла глаза и открыла рот, испустив сладострастный стон. Теперь взгляд Дохлого стал невинным и полным удивления, как у ребёнка, который рождественским утром нашёл под ёлкой целую груду подарков в пёстрых обёртках. Они оба были необычайно прекрасны и чисты в мерцающем свете свечи.
— Это лучше любой палки… лучше любого самого классного хуя… — сказала Эли очень серьёзно. Это расстроило меня до такой степени, что я нащупал свои гениталии под штанами, чтобы убедиться в том, что они на месте. Противно, конечно, самого себя ощупывать.
Джонни протянул Дохлому свою машину.
— Ты получишь дозняк, но при условии, что ширнёшься этим баяном. Сегодня мы играем в «веришь‑не веришь», — он улыбался, но не шутил.
Дохлый покачал головой:
— Я не ширяюсь чужими иглами и шприцами. У меня есть свой.
— Но это же не по‑компанейски! Рентс, Рэйми, Эли, что вы об этом думаете? Или вы хотите сказать, что кровь Белого Лебедя, кровь Матери‑Настоятельницы, заражена вирусом иммунодефицита человека? Я оскорблён в своих лучших чувствах. Значит так, или ты ширяешься моим баяном, или не ширяешься вовсе, — он расплылся в карикатурной улыбке, выставив ряд гнилых зубов.
Я никогда не слышал, чтобы Джонни Свон так говорил. Только не Свонни. Никогда в жизни, блядь! В его тело вселился какой‑то злобный демон, отравивший его разум. Этого персонажа отделяли миллионы миль от того добряка, каким я когда‑то знал Джонни Свона. Все называли его славным парнишкой, даже моя матушка. Джонни Свон, помешанный на футболе и настолько добродушный, что его всегда оставляли стирать одежду после игры в «файвс» в Медоубэнке, и он никогда, слышите, никогда не жаловался.
Я пересрал от того, что мне не дадут ширнуться:
— Ёб твою мать, Джонни! Хули ты гонишь? Ты чё, ни хера не врубаешься? У нас при себе баблы, бля.
Я вытащил из кармана пару бумажек.
То ли старина Джонни Свон почувствовал себя виноватым, то ли на него так подействовал вид налички, но он мигом преобразился.
— Не принимайте близко к сердцу. Я просто пошутил, бля. Вы чё, думаете, Белый Лебедь будет подставлять своих клиентов? Это вас‑то, братки? Вы же у меня умники. Гигиена превыше всего, — изрёк он задумчиво. — Знаете малого Гогси? У него СПИД.
— Чё, правда? — спросил я. Всегда бродят слухи о ВИЧ‑инфицированных. Обычно я просто не обращаю на них внимания. Но о малом Гогси я уже слышал от нескольких человек.
— Угу. Правда, он пока ещё не заболел СПИДом, но анализы положительные. Я ему так и сказал: это не конец света, Гогси. Ты можешь научиться жить с вирусом. Тысячи чуваков живут себе с ним и не парятся. Я ему говорю, ты можешь заболеть аж через хуеву гору лет. А чувака без вируса завтра утром может переехать машина. Так и нужно к этому относиться. Нельзя просто так вычеркивать человека. Шоу должно продолжаться.
Легко быть философом, когда не у тебя говно вместо крови, а у какого‑то другого гавайца.
Так или иначе, Джонни даже помог Дохлому сварить дрянь и ширнуться.
Когда Дохлый готов был уже завизжать, он проколол вену, втянул немного крови обратно в шприц и впрыснул животворный и жизнелишающий эликсир.
Дохлый крепко обнял Свонни, а затем ослабил хватку, не убирая рук. Они были расслабленными, словно любовники после ебли. Теперь настала очередь Дохлого петь серенаду Джонни:
— Свонни‑старина, как я люблю тебя, как я люблю тебя, мой милый Свонни…
Ещё несколько минут назад они были врагами, а теперь стали задушевными корешами.
Я подошёл за своей дозой. Я ужасно долго не мог найти хороший веняк. Мои чувачки тусуются не так близко к поверхности, как у большинства людей. Наконец, я нашёл одного и поймал приход. Эли была права. Возьми свой самый классный оргазм, умножь это ощущение на двадцать, и всё равно оно будет ебучим жалким подобием. Мои высохшие, трещащие косточки обмякли и разжижились от нежных ласок моей прекрасной «героини». Я опять пришёл в норму.
Элисон сказала, что я должен сходить к Келли, которая, наверно, была в глубокой депрессии после аборта. И хотя её тон не был осуждающим, она говорила так, будто я имел какое‑то отношение к Келлиной беременности и её последующему прерыванию.
— Чё это я должен идти к ней? Я не имею к этому никакого отношения, — попытался я отмазаться.
— Ведь ты ж её друг!
Меня так и подмывало процитировать Джонни и сказать, что все мы теперь знакомые, а не друзья. У меня в голове крутилась эта фраза: «Мы все теперь знакомые». Похоже, она выходит за рамки наших личных торчковых раскладов: блестящая метафора нашего времени. Но я устоял против такого соблазна.
Вместо этого я сказал только, что все мы друзья Келли, и поинтересовался, почему это именно меня выбрали для нанесения визита.
— Ёб твою мать, Марк. Ты же знаешь, она в тебя по уши втрескалась.
— Кто, Келли? Хули ты пиздишь! — сказал я удивленно, заинтригованно и довольно смущённо. Если это правда, то я слепой и тупой дебил.
— Да она говорила мне об этом тыщу раз. Все уши прожужжала. Марк это, Марк то.
Почти никто не называет меня Марком. В лучшем случае, Рентс или, на крайняк, малыш Рентс. Я просто охуеваю, когда меня так называют. Я стараюсь не подавать виду, что меня это харит, чтобы не давать лишнего повода.
Дохлый прислушался к нашему разговору. Я повернулся к нему:
— Ты думаешь, это правда? Келли ко мне неравнодушна?
— Да каждому чуваку известно, что она по тебе сохнет. Это ни для кого не секрет. Хотя лично я её не понимаю. У неё явно нелады с чердаком.
— Тогда спасибо, что сказал, чувак.
— Если тебе по кайфу сидеть в тёмной комнате и смареть целый день видак, не замечая, что происходит вокруг, то какого хуя я должен тебе об этом рассказывать?
— Но она же никогда ничего не говорила мне, — проскулил я, окончательно растаяв.
— А ты чё, хотел, чтобы она написала об этом у себя на футболке? Плохо ты знаешь женщин, Марк, — сказала Элисон. Дохлый ухмыльнулся.
Последнее замечание меня оскорбило, но я решил не принимать его всерьёз на тот случай, если это был обычный прикол, наверняка подстроенный Дохлым. Этот западлист тащится по жизни, расставляя за собой мины‑ловушки для своих же братков. Не могу врубиться, какое такое удовольствие он получает от этой хуеты.
Я купил у Джонни немного дряни.
— Чиста, как утренний снег, — сказал он мне.
Это означало, что он подмешал туда не слишком много не слишком токсичных добавок.
Теперь можно было и скипать. Джонни сел мне на уши и принялся меня грузить. У меня не было никакого желания всё это слушать. Рассказы о том, кто кого кинул, басни о бдительных стукачах, превращающих нашу жизнь в кромешный ад из‑за своей антинаркотической истерии. Он растроганно тележил о своей личной жизни и предавался фантазиям о том, как он завяжет с наркотой и уедет в Таиланд, где женщины знают, как обращаться с елдаком, и где можно жить, как король, если у тебя белая кожа и парочка хрустящих десяток в кармане. Он нёс всякую пургу и высказывал кучу циничных и эксплуататорских замечаний. Я сказал себе, что это опять заговорил злой дух, а не Белый Лебедь. А может, и нет. Кто знает. А кого ебёт?
Элисон и Дохлый обменялись короткими фразами, будто бы снова договариваясь насчёт ширева. Потом встали и вместе вышли из комнаты. Они казались вялыми и апатичными, но судя по тому, что они не вернулись, я догадался, что они ебутся в спальне. Почему‑то тётки считают, что с другими чуваками можно разговаривать или пить чай, а с Дохлым можно только трахаться.
Рэйми рисовал карандашами на стене. Он жил в своём собственном мире, и это вполне устраивало как его самого, так и всех остальных.
Я задумался о том, что сказала Элисон. Келли сделала аборт на прошлой неделе. Если я пойду к ней, то обломлюсь её трахать, если даже она этого захочет. И потом, всякие там раздражения на коже, ссадины и прочая поебень. Нет, наверно, я всё‑таки ебанутый придурок. Элисон была права. Я плохо разбираюсь в женщинах. Я во всём плохо разбираюсь.
Келли живёт в Инче, на автобусе туда не доберёшься, а на тачку у меня нет бабла. Может, отсюда и можно доехать до Инча на автобусе, но я не знаю, на каком. Беда в том, что я слишком уторчанный для того, чтобы ебаться, и слишком затраханный, чтобы просто разговаривать. Подошёл 10‑й номер, я залез в него и поехал обратно в Лейт, к Жан‑Клоду ван Дамму. Всю дорогу я радостно предвкушал, как он отпиздит того хитрожопого.

Торчковая дилемма № 63

Я просто позволяю ему омыть меня всего или вымыть меня насквозь… очистить меня изнутри.
Это внутреннее море. Проблема в том, что этот прекрасный океан приносит с собой груду всякой ядовитой хероты… яд разбавляется водой, но когда прилив спадает, то внутри моего тела остаётся всё это дерьмо. Он забирает ровно столько же, сколько даёт, вымывая мои эндорфины, мои центры болевой сопротивляемости; на их восстановление уходит уйма времени.
В этой комнате, этой помойной яме, ужасные обои. Они меня терроризируют. Наверно, их наклеил много лет назад какой‑то гробовщик… вот именно, я и есть гробовщик, и мои рефлексы оставляют желать лучшего… но всё зажато в моей потной ладони. Шприц, игла, ложка, свеча, зажигалка, пакаван с порошком. Всё классно, просто превосходно; но я боюсь, что это внутреннее море скоро начнёт отступать, оставляя за собой ядовитое дерьмо, выброшенное на берег моего тела.
Я принимаюсь варить новый дозняк. Поддерживая ложку над свечой трясущимися руками и дожидаясь, пока растворится дрянь, я думаю: всё меньше моря и всё больше дерьма. Но эта мысль не способна удержать меня от того, что я обязан сделать.

Первый день Эдинбургского фестиваля

Лиха беда начало. Как говорил Дохлый: «Прежде чем начинать, научись сперва спрыгивать». Учатся только на ошибках, и самое главное — это подготовка. Возможно, он прав. Короче, на сей раз я подготовился. На месяц вперёд снял большой, пустой флэт с видом на Линкс. Мой адрес на Монтгомери‑стрит знает слишком много ублюдков. Баблы на бочку! А расставаться с капустой так тяжко. Легче было ширнуться в последний раз — в левую руку, сегодня утром. Мне же нужно было какое‑то топливо на период интенсивной подготовки. Потом я вылетел, как ракета, на Киркгейт, со свистом пробегая список покупок.
Десять банок томатного супа «Хайнц», восемь банок грибного супа (всё готово к употреблению), один большой бочонок ванильного мороженого (которое я выпью, когда оно растает), два батла молока с магнезией, один флакон парацетамола, одна упаковка леденцов «Ринстед», один флакон мультивитаминов, пять литров минералки, дюжина изотонических растворов «Лакозейд» и несколько журналов: мягкое порно, «Viz» , «Scottish Football Today» , «The Punter» и т. д. Самый важный предмет я уже раздобыл во время визита в отчий дом — матушкин флакон валиума, который я стырил из ванной. У меня не было никаких угрызений совести. Мать их больше не принимает, а если они ей понадобятся, то, учитывая её возраст и пол, её лечащий мудак пропишет их на раз. Я любовно проставлял галочки напротив пунктов своего списка. Тяжёлая будет неделька.
Моя комната пустая и голая. На полу посередине лежит матрас со спальным мешком сверху, рядом электрообогреватель и чёрно‑белый телек на деревянной табуретке. У меня есть три коричневых пластиковых ведра с дезинфицирующим раствором для моего говна, блевотины и мочи. Я выстроил банки с супом, напитками и лекарства таким образом, чтобы до них можно было легко дотянуться с моей импровизированной кровати.
Я вмазался в последний раз, чтобы хоть как‑то скрасить ужасы похода за покупками. Остатки дряни помогут мне расслабиться и уснуть. Я попробую принимать её в небольших, умеренных дозах. Вскоре она мне понадобится. Я чувствую большой упадок сил. Начинается, как всегда, с лёгкой тошноты внизу живота и необъяснимой паники. Как только я понимаю, что болезнь завладела мной, неприятное состояние без усилий становится непереносимым. Зубная боль постепенно распространяется с зубов на челюсти и глазницы, а затем начинает жутко, безжалостно, изнурительно пульсировать в костях. На очереди хорошо знакомый пот (ну и, само собой, колотун), покрывающий спину, подобно тонкому слою осенней изморози на крыше автомобиля. Пора действовать. Я ни за что не вынесу всей этой чёртовой музыки. Мне нужен старый добрый «косячок», мягкий, тормозящий приход. Но единственное, что может меня поднять на ноги, это гера. Крохотный дознячок, чтобы распутать скрученные члены и отрубиться. А потом я распрощаюсь с ней. Свонни исчез, Сикер в тюряге. Остался Рэйми. Я должен звякнуть этому чувачку по телефону в холле.
Набирая номер, я чувствую, как кто‑то задевает меня. Я вздрагиваю от этого беглого прикосновения, но у меня нет ни малейшего желания посмотреть, кто это. Надеюсь, я не задержусь здесь надолго, и мне не придётся отчитываться перед «соседями». Эти пидорасы для меня не существуют. Никого, кроме Рэйми. Монетка опустилась в щель. Женский голос:
— Алло? — Чихает. Она чё, простудилась в разгар лета или это из‑за ширки?
— Рэйми дома? Это Марк.
Рэйми, наверно, упоминал обо мне: хоть я её и не знаю, она обо мне, сука, точно слышала. Её голос становится ледяным:
— Рэйми уехал, — говорит она. — В Лондон.
— В Лондон? Блядь… а когда вернётся?
— Не знаю.
— А он мне ничё не оставлял? — Чем чёрт не шутит.
— Не‑а…
Я трясущимися руками вешаю трубку. Остаётся два варианта: вернуться в номер и принять весь удар на себя или позвонить этому мудаку Форрестеру, поехать в Мурхаус и обторчаться там какой‑нибудь говённой дрянью. Другого выбора нет. Минут через двадцать:
— В Мурхаус идёт? — водиле 32‑го автобуса и дрожащей рукой засовываю свои сорок пять пенсов в ящик. В бурю пристанешь к любой гавани, а шторм надвигается.
Старая калоша злобно покосилась на меня, когда я проходил мимо неё в конец салона. Наверно, видок у меня, бля, стремноватый. Но мне насрать. Для меня больше ничего не существует, кроме меня самого, Майкла Форрестера и тошнотворного расстояния между нами, которое неуклонно сокращает этот автобус.
Я сел на заднем сиденье, на первом этаже. Автобус почти пустой. Напротив меня сидит цыпка и слушает свой «сони‑уокмэн». Красивая? Меня не ебёт. Хотя это и «персональное» стерео, я всё хорошо слышу. Играет Боуи… «Золотые годы».

Не говори мне, что жизнь уносит тебя вникуда — Ангел…
Взгляни же на небо, жизнь началась, ночи теплы и молоды дни‑и‑и…

У меня есть все альбомы Боуи. Целая хуева гора. Груда ёбаной контрабанды. Но сейчас мне глубоко поебать он сам и его музыка. Меня волнует только Майк Форрестер, гнусный бездарный мудак, который не записал ни одного альбома. Ни одного вонючего сингла. Но Майки — человек текущего момента. Как сказал однажды Дохлый, наверняка повторяя какого‑то другого ублюдка: ничего не существует вне текущего момента. (Я думаю, первым это сказал какой‑то пидор из рекламы шоколада.) Но я не могу подписаться даже под этими словами, потому что, в лучшем случае, они находятся на самом краю текущего момента. А текущий момент — это я, больной, и Майки, целитель.
Какая— то старая пизда, которые всегда ездят в автобусах в такое время дня, принялась заёбывать водилу, обрушивая на него целый поток левых вопросов об автобусных маршрутах, номерах и расписании. Чтоб тебя выебли во все дыры и чтоб ты сдохла, старая вонючая манда! Я прямо‑таки задыхался от немой злости, видя её мелочный эгоизм и трогательную снисходительность водителя. Часто можно услышать о юношеском вандализме, но почему никто не говорит о психологическом вандализме, который чинят эти старые стервы? Когда она, наконец, угомонилась, у старого мудозвона всё же хватило мужества харкнуть ей вдогонку.
Она села прямо передо мной. Я сверлил взглядом её затылок. Я желал ей кровоизлияния в мозг или обширного инфаркта… Нет, стоп. Если это произойдёт, то мне грозит дополнительная задержка. Она должна умереть медленной, мучительной смертью, чтобы расплатиться за мои ёбаные мучения. Если она сдохнет быстро, то у людей появится возможность посуетиться. Они никогда не упускают такой возможности. Лучше всего раковые клетки. Я желал, чтобы у неё внутри образовалась и начала разрастаться злокачественная опухоль. Я уже чувствовал, как это происходит… но это происходило внутри меня самого. Я слишком устал и перестал ненавидеть эту старую крысу. Я впал в полную апатию. Теперь она была вне текущего момента.
Я опустил голову. Она подпрыгивала так резко и так неожиданно, что мне казалось, будто она вот‑вот слетит с плеч и упадёт на колени старой склочной калоше, сидевшей передо мной. Я крепко сжал её обеими руками, уперевшись локтями в колени. Чуть было не пропустил свою остановку. Новый прилив энергии, и я слезаю на Пенниуэлл‑роуд, напротив торгового центра. Пересекаю двустороннюю проезжую часть и иду через центр. Прохожу мимо закрытых стальными ставнями секций, которые никогда не сдавались в аренду, и пересекаю автомобильную стоянку, где никогда не парковались машины. Ни разу с тех пор, как она была построена. Больше двадцати лет назад.
Форрестер живёт в самом высоком квартале Мурхауса. Там большая часть домов в два этажа, а у него — пятиэтажный и поэтому с лифтом, который, правда, не работает. Поднимаясь по лестнице, я опираюсь о стену, чтобы сберечь силы.
В придачу к судорогам, болям, испарине и почти полному разладу центральной нервной системы, зашевелились мои кишки. Я почувствовал тошнотворные перемещения — зловещее расслабление после длительного периода запоров. Перед дверью Форрестера я пытаюсь внутренне собраться. Но он, конечно, увидит, что я на кумарах. Бывший торговец наркотой всегда видит, если ты болен. Но я не хочу, чтобы этот ублюдок понял, в каком я жутком состоянии. Хоть я и готов стерпеть любые наезды и любые оскорбления со стороны Форрестера, только бы получить то, что мне нужно, но я не вижу никакого смысла в том, чтобы выставлять на показ то, что я ещё могу скрыть.
Наверно, Форрестер увидел отражение моих огненно‑рыжих волос сквозь скреплённую проволокой, волнистую стеклянную дверь. Он не отвечал целую вечность. Этот мудак начал меня заёбывать ещё до того, как я переступил порог его дома. В его голосе не осталось ни капельки тепла.
— Как дела, Рентс? — спросил он.
— Нормально, Майк. — Он назвал меня «Рентс» вместо «Марк», а я его «Майк» вместо «Форри». Под «делами» он подразумевал ширялово. Может, попробовать подмазаться к этому гаду? Вероятно, это самая разумная тактика на настоящий момент.
— Ну, заходи, — он слабо пожал плечами, и я покорно последовал за ним.
Я сел на кушетку в сторонке от толстой стервы с переломанной ногой. Её гипсовая конечность упиралась в кофейный столик, а между грязным гипсом и персиковыми шортами выступала омерзительная белая опухоль. Её дойки лежали на кружке «гиннесс» гигантских размеров, а важная коричневая голова пыталась обуздать белую обвисшую кожу. Её жирные, высветленные перекисью локоны у самых корней имели блёклый серо‑коричневый оттенок. Она старалась не замечать моего присутствия, но зашлась жутчайшим, высаживающим ослиным хохотом в ответ на какую‑то дурацкую фразу Форрестера, которой я не просёк, наверно, по поводу моего прикида. Форрестер сел напротив меня в вытертое кресло: мясистое лицо, но тощее тело, почти лысый в свои двадцать пять. Он облысел буквально за два последних года, и я подозреваю, что у него вирус. Хотя вряд ли. Молодыми умирают только хорошие люди. Если бы всё было нормально, я бы отвесил какую‑нибудь злую шутку, но в данный момент я с большим удовольствием стал бы расспрашивать свою бабулю про её искусственную сраку. В конце концов, Майки — свой чувак.
На стуле рядом с Майки сидел злобный ублюдок, косившийся на эту жирную свиноматку, а точнее — на неумело скрученный косяк, который она курила. Она сделала нелепую театральную затяжку и передала косой этому злобному уроду. Я просто хуею от этих пижонов с мёртвыми глазами насекомых, глубоко посаженными на острых мордочках грызунов. Не все из них конченые. Но этого парня выдавал его прикид, который превращал его в «большого оригинала». Наверно, он вписывался в одном из отелей виндзорской группы: Сафтон, Бар Эль, Перт, Питерхед и т. д. и, видимо, завис здесь недавно. Синие клеша, чёрные туфли, горчичного цвета джемпер с голубыми полосками на воротнике и обшлагах, и зелёная «парка» (в такую‑то, бля, погоду!), висевшая на спинке стула.
Никого ни с кем не знакомить — это привилегия моего тупорылого идола, Майка Форрестера. Он здесь главный, и он прекрасно этот сознаёт. Этот ублюдок начинает тележить без умолку, как ребёнок, который не хочет идти спать. Мистер Мода, или Джонни Сафтон, как я его мысленно окрестил, не говорит ничего, а только загадочно ухмыляется и время от времени вращает глазами в притворном экстазе. Если вы хотите увидеть лицо хищника, посмотрите на Сафтона. Жирная Свиноматка (боже ж мой, до чего припезденная!) хихикает, и я тоже выдавливаю из себя противный подхалимский смешок, когда стараюсь соблюдать видимость приличий.
Я слушаю всю эту байду какое‑то время, но боль и тошнота вынуждают меня подать голос. Мои бессловесные сигналы презрительно игнорируются, и тогда я не выдерживаю:
— Извини, что перебиваю, брат, но мне надо вмазаться. У тебя случайно нет дряни?
Его реакция меня убивает, даже если принять правила той мутной игры, которую ведёт Форрестер.
— Заткни свою ебучую пасть, ёбаный поц! Твоей сраной жопе слова не давали. Я скажу тебе, сука, когда можно говорить. А если тебе не нравится наше общество, то вали отсюда на хуй! И пиздец!
— Не в обиду, брат… — Это полная капитуляция с моей стороны. В конце концов, этот человек — мой бог. Я мог бы проползти на четвереньках тыщу миль по битому стеклу, чтобы почистить себе зубы его говном, и мы оба об этом знаем. Я всего лишь пешка в игре под названием «Маркетинг Майкла Форрестера, Сурового Барыги». Для всех, кто его знает, эта игра основана на смехотворно искажённых представлениях. Более того, он играет только ради Джонни Сафтона, но мне по хую, это же Майково шоу, и я сам попросил, чтобы со мной обращались, как с последним дерьмом, когда позвонил к нему в дверь.
Я схавал ещё несколько грубых оскорблений, длившихся целую вечность. Но я особо не переживал. Я не люблю ничего (кроме «чёрного»), не ненавижу ничего (кроме сил, которые мешают мне его достать) и не боюсь ничего (кроме того, что я его не достану). И ещё я знаю, что такой сраный козёл, как Форрестер, никогда бы не стал затевать всю эту хуйню, если бы хотел меня надинамить.
Мне было приятно вспомнить, почему он меня так ненавидит. Однажды Майк запал на одну тётку, которая его обламывала. Эту тётку я потом трахнул. Для меня и для неё это не имело особого значения, но Майка задело в невъебенной степени. В наше время большинство людей знает это на собственной шкуре: всегда хочешь именно того, чего не можешь получить, а вещи, на которые тебе начхать, сами попадают тебе в руки на тарелочке с голубой каёмочкой. Такова жизнь, так почему же секс должен быть чем‑то особенным? В прошлом у меня были такие же непрухи, но я с ними справился. Да и у кого их не было? Проблема в том, что этот подонок помнит все свои мелкие обиды, как злобный толстомордый дебил. Но я всё равно люблю его. У меня нет выбора. Я завишу от этого парня.
Майку надоело играть в оскорбления. Для садиста это всё равно что втыкать булавки в пластмассовую куклу. Я бы с удовольствием его поразвлёк, но слишком задрочен, чтобы реагировать на его плоские приколы. Наконец, он говорит:
— Капуста есть?
Я вытаскиваю из кармана несколько скомканных бумажек и с трогательным раболепством разглаживаю их на кофейном столике. С глубоким почтением и со всем должным уважением к статусу Барыги Майки я протягиваю ему эти деньги. И тут я замечаю, что у Жирной Свиноматки на гипсе, на внутренней стороне бедра, толстым черным маркером нарисована больщущая стрелка, указывающая на промежность. Рядом со стрелкой большими буквами написано: ХУЙ ВСТАВЛЯТЬ СЮДА. В животе у меня всё переворачивается, и я чувствую непреодолимое желание как можно быстрее купить дряни у Майки и свалить отсюда к ёбаной матери. Майки прячет башки и, к моему удивлению, достаёт из кармана две белых капсулы. Я никогда ничего подобного не видел. Маленькие твёрдые штуковины в форме бомбочек с восковым покрытием. Меня охватывает страшная злость, неизвестно чем вызванная. Нет, я знаю, чем. Сильные эмоции такого рода может вызвать только ширка или опасность остаться без неё:
— Чё это, блядь, за хуйня?
— Опиум. Опиумные свечи, — тон Майки меняется. Он становится уклончивым, почти извиняющимся. Моё возмущение разрушило наш нездоровый симбиоз.
— Чё мне делать с этой херотой? — Спрашиваю я, не подумав, а потом расплываюсь в улыбке, когда до меня доходит. У Майки развязываются руки.
— Ты чё, и правда хочешь, чтобы я тебе рассказал? — Он ухмыляется, снова претендуя на власть, от которой перед этим отрёкся, Сафтон хихикает, а Жирная Свиноматка ржёт. Однако он видит, что мне не смешно, и продолжает: — Ведь ты же не хочешь ширяться. Тебе нужно что‑нибудь медленное, только чтобы снять боль, чтобы слезть с наркоты. Эти свечи идеально для тебя подходят. Как на ёбаный заказ сделаны. Они растворяются в организме, приход наступает постепенно, а потом медленно отпускает. Такую хрень в больнице дают.
— Ты серьёзно?
— Прислушайся к голосу опыта, — улыбается он, но не мне, а скорее Сафтону. Свиноматка откидывает назад свою жирную голову и выставляет здоровенные желтые клыки.
И я делаю так, как мне сказали. Прислушиваюсь к голосу опыта. Извиняюсь, выхожу в туалет и очень аккуратно вставляю их себе в жопу. Я в первый раз запихиваю себе палец в сраку, и это вызывает у меня лёгкую тошноту. Я смотрю на себя в зеркало ванной. Рыжие волосы, спутанные и потные, и белое лицо, всё в мерзких прыщах. Два самых красивых можно назвать настоящими чирьями. Один на щеке, другой — на подбородке. Жирная Свиноматка и я могли бы составить великолепную парочку, и я с извращённой радостью представляю нас плывущими в гондоле по каналам Венеции. Я спускаюсь вниз. Мне всё ещё плохо, но весело от того, что я достал дрянь.
— Это займёт какое‑то время, — сердито замечает Майки, когда я заруливаю обратно в гостиную.
— Расскажи кому‑то другому, — я бы с превеликим удовольствием засунул их всех тоже себе в задницу. Джонни Сафтон впервые сочувственно улыбается мне. Я почти вижу, как порозовел его скривлённый рот. Жирная Свиноматка смотрит на меня так, будто я только что принёс в жертву её первенца. Увидев это нелепое страдальческое выражение лица, я чуть не уссался со смеху. Обиженный взгляд Майка словно бы говорит: «Шутить здесь разрешается только мне», но он уже окрашен смирением и сознанием того, что власть надо мной потеряна. Сделка состоялась. Для меня он значит теперь не больше, чем груда собачьего говна в торговом центре. В сущности, даже меньше. Конец — делу венец.
— Ну ладно, увидимся, чуваки, — я киваю Сафтону и Жирной Свиноматке. Улыбающийся Сафтон дружески подмигивает мне, окидывая взглядом всю комнату. Даже Жирная Свиноматка пытается выдавить улыбку. Их мимика служит новым доказательством того, что политическое равновесие между мной и Майком нарушилось. Словно бы в подтверждение этого, он проводит меня до дверей:
— Заходи в гости, чувак… прости, что так тебя загрузил. Эта сука Донелли… как он мне действует на нервы! Долбоёб, каких поискать. Я потом тебе всё расскажу. Ты ведь не обижаешься, Марк?
— Покедова, Форри, — отвечаю я, надеясь, что в моём голосе звучит достаточно угрозы для того, чтобы этот мудак почувствовал себя неловко и, может даже, не на шутку забеспокоился. Однако какая‑то часть моего существа не хочет растаптывать этого гада. Здравая мысль, ведь он может мне ещё пригодиться. Но так нельзя думать. Если б я так думал, то вся эта ёбаная канитель не имела бы никакого смысла.
Когда я спустился по лестнице вниз, то напрочь забыл о кумарах; то есть практически забыл. Я чувствовал боль в теле, но она меня больше не беспокоила. Смешно, конечно, обманывать самого себя и думать, что дрянь уже подействовала, просто я стал жертвой эффекта плацебо. Единственное, что я осознавал, это страшное разжижение в кишках. Мне казалось, что внутри всё плавится. Я не срал уже пять или шесть дней и сейчас ощутил первый позыв. Я пердел и, ощупывая штаны, натыкался на влажную слизь, от чего мой пульс учащался. Я жал на тормоза, изо всех сил сжимая мышцы сфинктера. Но было уже слишком поздно, и нужно было принимать решительные меры. Я подумал, не вернуться ли к Форрестеру, но мне больше не хотелось иметь никаких отношений с этим уёбком. Я вспомнил, что у букмекеров в торговом центре есть туалет.
Я вошёл в задымлённый зал и направился прямиком к параше. И увидел такую, бля, картину: два чувака стоят в дверях туалета и ссут на пол, по щиколотку залитый застоявшейся вонючей мочой. Это мне чем‑то напомнило мойку для ног в плавательном бассейне, куда я когда‑то ходил. Оба гавайца походя стряхнули свои хуи и засунули их в ширинки с такой же осторожностью, с какой обычно запихивают в карман грязный носовой платок. Один из них посмотрел на меня с подозрением и преградил мне путь в туалет.
— Параша забилась, чувак. Ты ж не сядешь тут срать, — он показал на очко без сиденья, наполненное бурой водой, забитое туалетной бумагой и плавающими кусками говна.
Я посмотрел на него решительно:
— Мне надо, чувак.
— Ты там, случаем, не колоться надумал?
Именно это мне и нужно, пидор. Чарльз Бронсон из Мурхауса. Только Чарльз Бронсон в исполнении этого мудака больше походил на Майкла Джей Фокса. На самом деле, он был немного похож на Элвиса — Элвиса, каким он выглядел сейчас; опухший, разлагающийся бывший Тед.
— Вали на хуй! — Моё возмущение, наверно, было достаточно убедительным, потому что этот ублюдок начал даже извиняться.
— Не обижайся, братка. Просто эти малолетние наркоманы хотели устроить здесь ёбаный притон. А мы по наркоте не выступаем.
— Ебучие суки, — добавил его корифан.
— У меня уже несколько дней ёбаный понос, чувак. И мне опять приспичило. Мне надо просраться. Это, конечно, не параша, а полный пиздец, но мне придётся срать либо сюда, либо себе в штаны. У меня нет никакого дерьма. Просто у меня охуенно болит живот, а на остальное мне плевать.
Этот мудак сочувственно кивнул мне и посторонился. Я почувствовал, как говно потекло по штанам, и перешагнул порог. Я подумал, как смешно выглядело, когда я сказал, что у меня нет никакого дерьма, тогда как у самого уже были полные штаны. Мне повезло, что замок на дверях был исправный. Довольно странно, учитывая жуткое состояние параши.
Я сбросил штаны и сел на холодный мокрый фарфоровый унитаз. Я опорожнил живот с таким чувством, будто всё на свете: кишки, желудок, селезёнка, печень, почки, сердце, лёгкие и мои заёбанные мозги посыпались через жопу в очко. Пока я срал, в лицо мне лезли мухи, и от их прикосновений по всему моему телу пробегала дрожь. Я попытался поймать одну из них и, к своему удивлению и несказанной радости, почувствовал, как она жужжит в кулаке. Я крепко сдавил её в руке. Когда я разжал кулак, то увидел громадную отвратную трупную муху — большую мохнатую ублюдочную ягоду смородины.
Я размазал её по противоположной стенке и вывел указательным пальцем буквы «Х», «И», «Б» и «С», используя её кишки, мясо и кровь вместо чернил. Когда я начал писать букву «Ы», запас «чернил» иссяк. Ничего страшного. Я взял немного у «Х», которая была слишком жирная, и дописал «Ы». Отодвинулся как можно дальше, стараясь не провалиться в очко, и полюбовался своей работой. Мерзкая трупная муха, причинившая мне столько страданий, превратилась в произведение искусства, которое доставляло мне огромное наслаждение. Но не успел я подумать о том, что это должно послужить для меня хорошим знаком, как вдруг понял, что я только что совершил, и моё тело сковал приступ панического ужаса. На мгновение я остолбенел. Но только на одно мгновение.
Я спрыгнул с толчка и шлёпнулся коленями на зассанный пол. Мои спущенные до щиколоток джинсы начали жадно впитывать в себя мочу, но я этого практически не замечал. Я закатал рукава рубашки, немного помедлил, разглядывая свою неровную и кое‑где потёкшую надпись, и по локоть запустил руки в бурую воду. Тщательно порывшись, я почти сразу же обнаружил одну из своих бомбочек. Я вытер прилипший к ней кусочек говна. Немного расплавилась, но в принципе ещё целая. Я приклеил её сверху на сливной бачок. Прежде чем я нашёл вторую, пришлось пару раз основательно поплескаться в этой жиже и перещупать дерьмо очень многих мурхаусских и пилтонских парней. Один раз я даже срыгнул, но всё‑таки достал свой белый золотой слиток, который, к моему удивлению, сохранился ещё лучше, чем первый. Вода вызывала на ощупь даже большее отвращение, чем говно. Моя покрытая бурыми пятнами рука словно бы загорела под футболкой. Её «загар» заканчивался выше локтя, так как мне приходилось глубоко перегибаться через бортик унитаза.
Несмотря на неприятные ощущения от воды, я прополоскал руку в раковине под струёй холодной воды. Это, конечно, не назовёшь тщательным мытьём, но большего я бы просто не вынес. Потом я вытер жопу чистым краем своих обосранных трусов и швырнул их тоже в толчок.
Когда я натягивал мокрые «левисы», послышался стук в дверь. У меня опять немного закружилась голова, но не от вони, а из‑за влажной ткани, облепившей ноги. Стук в дверь усилился.
— Эй, поц, а ну выходи на хуй оттуда!
— Обломайтесь, суки!
Я подумал, не проглотить ли мне свечи, но отказался от этой идеи сразу же, как только она у меня родилась. Они были предназначены для анального всасывания и на них было ещё довольно много той восковой фигни, так что я вряд ли смог бы их проглотить. А поскольку я полностью очистил свои кишки, то мои мальчики были бы там в целости и сохранности. И они вошли туда, как по маслу.
Когда я выходил из букмекерской конторы, меня провожали подозрительными взглядами. Я говорю не о выстроившихся в очередь ссыкунах, которые насмешливо бросали мне вдогонку «сколько можно срать» и т. п., а о парочке чмошников, обративших внимание на мой подгулявший видок. Один поц даже пробурчал что‑то угрожающее, но большинство из них были целиком поглощены своими карточками или скачками на экране. Выходя, я заметил, как Элвис/Бронсон оживлённо жестикулировал, показывая на телек.
На автобусной остановке я впервые заметил, что на дворе знойный летний день. Я вспомнил: кто‑то говорил мне, что сегодня открытие Фестиваля. Да, с погодой им повезло. Я влез на стену рядом с остановкой и подставил солнечным лучам свои мокрые джинсы. Я видел, как подошёл 32‑й, но мне лень было спускаться. Когда подъехал следующий, я взял себя в руки, сел на этого засранца и отправился обратно в Солнечный Лейт. Поднимаясь по лестнице на свой новый флэт, я думал о том, что теперь самое время помыться.

В ударе

Когда же, наконец, мой спермо‑прямокишечный корифан Рентс слезет с моих ушей! Прямо напротив меня сидит тёлка в прикиде «тыры‑пыры» («трусы просвечивают»), и мне нужно полностью сосредоточиться, чтобы внимательно всё изучить. Класс! То, что надо. Я в ударе, в охуенном, бля, ударе. Сегодня один из тех дней, когда гормоны выстреливают из меня, как шарики в пинболле, и у меня в голове вспыхивают все эти воображаемые огни и звуки.
И что же собирается делать Рентс в этот прекрасный солнечный день, словно бы созданный для оттяга? У этого мудака хватает наглости предложить мне вернуться к себе на флэт, провонявший бухлом, тухлой спермой и мусором, который пора было выбросить несколько недель назад, и втыкать в видак! Зашторить окна, закрыть солнечный свет, закупорить свои ёбаные мозги и смареть, как этот идиот с косяком в руке уссыкается, тупо уставясь во вшивый ящик. Но, но, но, месье Рентон, Саймон не намерен сидеть в тёмной комнате с лейтским плебсом и торчками, пердящими от возбуждения. Я создан, чтоб любить тебя, бе‑еби, я ты — чтоб любить меня‑я…
…перед цыпкой в «тыры‑пыры» встала жирная собака, своей толстой жопой закрывающая от меня её небесную попку. У неё хватило наглости надеть облегающие лосины. Как она могла забыть о деликатной природе Саймоновых яиц!!!
— Классная тёлка! — говорю я ехидно.
— Ну тебя в жопу, припезденный сексист, — отвечает малыш Рентс.
Я пытаюсь не обращать внимания на этого ублюдка. Кореша — это пустая трата времени. Они вечно норовят опустить тебя до уровня своей социальной, сексуальной и интеллектуальной заурядности. Но если этот конь думает, что обскакал меня на одно очко, то пора его обломать.
— Тот факт, что ты употребляешь слова «припезденный» и «сексист» в одном предложении, говорит о том, что у тебя такое же смутное и хуёвое представление об этой проблеме, как и обо всех остальных.
Чувак сразу сникает. Мямлит что‑то в ответ в жалкой попытке спасти положение. Саймон — малыш Рентс: 1 — 0. И мы оба об этом знаем. Рентон, Рентон, счёт какой?…
«Бриджес» битком набит. О‑ля‑ля, станцуем, о‑ля‑ля, танцует Саймон… Здесь представлены пизды всех рас, всех цветов, всех вероисповеданий и всех национальностей. Ох, ты ж бля! Пошевеливайся! Две азиатки изучают карту. Саймон‑экспресс, самый зайчик. Ёбаный Рентс, тупой ублюдок, полнейший КРЕТИН.
— Чем могу служить? Куда путь держите? — спрашиваю. Шлавное штаринное шетландское гоштеприимштво, о, это бешподобно, говорит молодой Шон Коннери, новый Бонд, потому как, девочки, это новое заебондство…
— Мы ищем «Королевскую милю», — шикарный английский колониальный голосок отвечает мне прямо в лицо. Славная махонькая писюшка. Ноги в руки, сказал простачок Саймон…
Малыш Рентс похож на обмякший член, затиснутый между кучей пизд. Иногда мне кажется, что этот придурок всё ещё думает, будто эрекция нужна для того, чтобы ссать через высокие стены.
— Идите за мной. Хотите посмотреть представление? — Да уж, только на Фестивале можно подцепить таких кралечек.
— О да, — одна из (китайских) цыпочек протягивает мне клочок бумаги с надписью: Брехт, «Кавказский меловой круг» (3) . Постановка театральной труппы Ноттингемского университета . Наверняка, сборище прыщавых, пискливых онанистов с жалкой претензией на высокое искусство, которые по окончании учёбы будут работать на атомных электростанциях, награждающих местных детишек лейкемией, или в консалтинговых компаниях, закрывающих заводы и доводящих людей до нищеты и отчаяния. Для начала нужно закрыть все эти министерства. Разогнать всех этих злоебучих мастурбантов, ты согласен со мной, Шон, мой старый приятель и бывший молоковоз? Да, Шаймон, тут ты прав. У меня со стариной Шоном много общего. Оба эдинские ребята, оба работали в кооперативе молоковозами. Только я развозил молоко в одном Лейте, а Шон — по всему городу, это вам подтвердит любой старожил. Видать, в те времена законы о детском труде были не такими строгими. Мы отличаемся друг от друга только внешне. В этом отношении Саймон даст Шону большую фору.
Рентс тележит что‑то про «Галилея» , «Мамашу Кураж» , «Ваала» и прочую хероту. На баб это производит впечатление. Какой же я дурак! У этого распиздяя, видно, свои методы. Удивительный мир. Да, Шаймон, глажам швоим не верю. Я тозэ, Шон.
Индийские манды отправляются на шоу, но соглашаются раздавить со мной по стаканчику в «Диконсе» после представления. Рентс даже на это не способен. Гы‑гы‑гы, и всё. Усраться, и не жить. Он забил стрелу с мисс Могадон, милашкой Хейзел… придётся развлекать обеих цыпок… если хочу выпендриться. Я ведь занятой человек. Долг превыше вшего, правда, Шон? Шовершенно верно, Шаймон.
Рентс откалывается, пусть идёт и доканывает себя наркотой. До чего всё‑таки ебанутые у меня друзья! Картошка, Второй Призёр, Бегби, Метти, Томми: эти полудурки олицетворяют собой О‑Г‑Р‑А‑Н‑И‑Ч‑Е‑Н‑Н‑О‑С‑Т‑Ь. Крайне «ограниченная компания». Я сыт по горло всеми этими неудачниками, безнадёгами, подонками, шизоидами, торчками и прочей нечистью. Я энергичный молодой человек, движущийся только вверх и всегда идущий напролом, напролом, напролом…
…социалисты долдонят о товарищах, классе, профсоюзах и обществе. Ебал я их всех в рот. Тори — о работодателях, стране, семье. Этих тоже во все дыры. Это я, я, Я, ёб вашу мать, Саймон Дэвид Уильямсон, НУМЕРО УНО, БЛЯДЬ, один против всего мира, и это игра в одни ворота. Всё так охуительно просто… Ебать их всех. Я вошхищаюш твоим бежудержным индивидуалижмом, Шаймон. В молодошти я тоже был таким, как ты. Шпашибо на добром шлове, Шон. Мне уже об этом говорили.
Фу… прыщавый поц в шарфе с червами… да, сегодня эти суки разгуливают, как у себя дома. Вы только посмотрите на него: полное отрицание стиля. Я бы скорее отправил свою сестрёнку в бордель, чем разрешил своему брату нацепить шарф с червами… вау, по курсу сногсшибательная тёлка… рюкзачок, бронзовый загар… ам‑ням‑ням… соси, еби, соси, еби… все мы терпим провал…
…куда податься… согнать три пота в тренажёрном зале, у них там сейчас сауна и солярий… накачать мышцы… героиновые отходняки — не более чем неприятное воспоминание. Клёвые чувихи, Марианна, Андреа, Эли… с кем я оттянусь сегодня вечером? Кто из них лучше ебётся? Хотя, какая, в принципе, разница! Я вполне могу найти кого‑нибудь и в клубе. Движение — это магия. Три команды: женщины, натуралы и голубые. Голубые охотятся за натуралами — этакими клубными вышибалами с громадными бицепсами и храбростью во хмелю. Натуралы охотятся за женщинами, которые балдеют от грациозных, изнеженных гомосеков. Никто не полушает того, шего хошет. Кроме наш ш тобой, правда, Шон? Шовершенно верно, Шаймон.
Надеюсь, там не будет того гомика, который клеился ко мне в прошлый раз. В кафе он сказал мне, что у него ВИЧ, но это же не смертный приговор, и он превосходно себя чувствует. Какой идиот станет рассказывать об этом первому встречному? Пиздит, наверное.
Ебливый педрила… кстати, вспомнил, надо купить презиков… впрочем, в Эдинбурге от девиц СПИДом не заразишься. Правда, говорят, малой Гогси заразился от одной, но мне всё‑таки кажется, что он с этой кралей немножечко занимался дряневарением и веноширянием. Если же ты не двигаешься одним шприцом со всякими там Рентонами, Картошками, Свонни и Сикерами, то можешь ни о чём не беспокоиться… хотя… зачем искушать судьбу… а почему бы и не поискушать… во всяком случае, я жив и здоров, и до тех пор, пока я ещё буду способен подцепить тёлку с её мандой и всё такое прочее, всё остальное для меня — ёбаный НОЛЬ, заполняющий эту большую ЧЁРНУЮ ДЫРУ, похожую на сжатый кулак в центре моей чёртовой груди…


Публичное взросление

Несмотря на несомненное чувство обиды, исходившее от матери, Нина никак не могла взять в толк, в чём же она провинилась. Эти сигналы приводили её в смятение. Вначале: «Уйди с дороги»; а потом: «Чего стоишь, как столб?» Родственники выстроили невидимую стену вокруг её тётушки Алисы. С того места, где она сидела, Нина не могла видеть Алисы, но нервный шёпот, доносившийся через всю комнату, известил её о том, что тётя где‑то рядом.
Мать поймала её взгляд. Она уставилась на Нину, словно голова гидры. Сквозь «ну‑ну‑успокойся» и «он‑был‑хорошим‑человеком» Нина расслышала, как мать изрекла: «Чаю».
Она сделала вид, что не услышала этого сигнала, но мать настойчиво прошипела через всю комнату, направляя свои слова в Нину, подобно тонкой струе:
— Ещё чаю.
Нина уронила свой номер «НМЭ» на пол. Она встала с кресла, подошла к большому обеденному столу и взяла поднос, на котором стоял чайник и почти пустой кувшин молока.
Через открытую дверь на кухню она посмотрела в зеркало на своё лицо и остановила взгляд на прыщике над верхней губой. Её чёрные волосы, подстриженные косым клином, казались жирными, хотя она их помыла накануне вечером. Она почесала живот, раздувшийся от жидкости. Значит, скоро месячные. Вот невезение.
Нина не могла участвовать в этом странном торжестве скорби. Всё это её напрягало. Нечаянное безразличие, с каким она отнеслась к смерти дядюшки Энди, было только отчасти напускным. Когда Нина была маленькой, она любила его больше всех, и дядя её всегда смешил, по крайней мере, все так говорили. И, с одной стороны, она об этом помнила. Всё это, конечно, было: шутки, щекотка, игры, сколько угодно мороженого и конфет. Однако она не могла найти никакой эмоциональной связи между собой теперешней и собой тогдашней и поэтому не ощущала никакой эмоциональной связи с Энди. Когда её родственники рассказывали о её детстве и младенчестве, она смущённо поёживалась. Это казалось ей полным отречением от самой себя, какой она была сейчас. Более того, это её напрягало.
В конце концов, она надела траурный костюм, о чём ей все постоянно напоминали. Родственники были такими надоедливыми. Они держались за земное ради своей угрюмой жизни; это был мрачный клей, связывавший их воедино.
— Девочка всё время носит чёрное. А вот в дни моей молодости девушки носили платья приятных ярких расцветок и не пытались походить на вампиров. — Так говорил дядя Боб, толстый, бестолковый дядя Боб. Родственники смеялись. Все до одного. Дурацкий самодовольный смешок. Нервный смех испуганных детей, старающихся отойти в сторонку от забияки, а не смех взрослых людей, услышавших шутку. Нина впервые осознала, что смех — это не просто юмор. Он снимает напряжение и сплачивает перед лицом смерти. Кончина Энди выдвинула эту тему на первое место в повестке дня каждого из них.
Чайник выключился. Нина заварила ещё чаю и разлила его по чашкам.
— Не беспокойся, Алиса. Не беспокойся, милочка. А вот и Нина с чаем, — сказала её тётушка Эврил. Нина подумала, что на фильмы категории «пи‑джей» (4) возлагаются неоправданно высокие надежды. Способны ли они компенсировать двадцатичетырёхлетний разрыв отношений?
— Плохи дела, коли сердчишко пошаливает, — заявил её дядюшка Кенни. — Но он хоть не мучился. Всё равно это лучше, чем рак, когда всё внутри гниёт. У нашего отца тоже было больное сердце. Проклятие рода Фитцпатриков. Это был твой дедушка. — Он посмотрел на Нининого кузена Малькольма и улыбнулся. Хотя Малькольм приходился Кенни племянником, он был всего на четыре года младше дяди, а выглядел даже старше.
— Когда‑нибудь все эти сердечные болезни, рак и всё прочее, обо всём этом забудут, — позволил себе заметить Малькольм.
— Ну, конечно. Медицинская наука… Кстати, как твоя Эльза? — Кенни понизил голос.
— Готовится к новой операции. На фаллопиевых трубах. Мне кажется, они…
Нина развернулась и вышла из комнаты. У неё сложилось такое впечатление, будто Малькольм ни о чём так не любит рассказывать, как об операциях, которые перенесла его жена, для того чтобы забеременеть. От всех этих подробностей у неё мурашки пробегали по коже. Почему люди думают, что тебе хочется всё это слушать? Какая женщина готова пройти через всё это только ради того, чтобы произвести на свет орущего сосунка? И каким нужно быть мужчиной, чтобы поощрять это? Когда она вышла в холл, позвонили в дверь. Это были тётя Кэти и дядя Дэви. Они проделали неблизкий путь из Лейта в Бонниригг.
Кэти обняла Нину:
— О, дорогуша! Где же она? Где Алиса?
Нина любила свою тётю Кэти. Она была самой общительной из её тётушек и обращалась с ней как с личностью, а не как с ребёнком.
Кэти подошла и обняла по порядку Алису, свою невестку, затем свою сестру Айрин, Нинину маму, и её братьев Кенни и Боба. Эта очерёдность понравилась Нине. Дэви сурово всем поклонился.
— Бог ты мой, долго ж вы сюда добирались на этой старой колымаге, Дэви, — сказал Боб.
— Ага. Пришлось ехать в объезд. Свернули сразу за Портобелло, а выехали уже перед самым Боннириггом, — покорно объяснил Дэви.
Снова позвонили. На сей раз пришёл доктор Сим, семейный психоаналитик. Его жесты были живыми и деловыми, но манера выражаться мрачной. Он пытался выразить некоторое сострадание, в то же время сохраняя прагматическую силу, чтобы придать семье уверенности. Сим полагал, что у него это неплохо выходит.
Нина тоже так считала. Запыхавшиеся тётки засуетились вокруг него, словно поклонницы вокруг рок‑звезды. Вскоре Боб, Кенни, Кэти, Дэви и Айрин последовали за доктором Симом наверх.
Как только они вышли из комнаты, Нина поняла, что у неё начались месячные. Она пошла за ними вверх по лестнице.
— Оставайся внизу! — зашипела Айрин на свою дочь, обернувшись.
— В туалет сходить нельзя? — возмущённо спросила Нина.
В уборной она сняла с себя одежду, начав с чёрных кружевных перчаток. Оценивая величину ущерба, она обнаружила, что выделения испачкали панталоны, но, к счастью, не попали на её чёрные гамаши.
— Блин, — вырвалось у неё, когда капли густой тёмной крови упали на коврик. Она оторвала длинную полосу туалетной бумаги и прижала её к себе, чтобы остановить кровотечение. Затем порылась в шкафчике, но не нашла ни тампонов, ни гигиенических прокладок. Может, у Алисы больше нет месячных? Скорее всего.
Оторвав ещё бумаги и намочив её водой, она вытерла, насколько это было возможно, пятна на коврике.
Не теряя ни минуты, Нина стала под душ. Поплескавшись, она сделала подушечку из рулонной бумаги и быстро оделась. Трусики она постирала в раковине, выжала и засунула в карман куртки. Когда Нина выдавила угорь над верхней губой, ей заметно полегчало.
Она услышала, как вся бригада вышла из комнаты и направилась вниз. «Блядская дыра», — подумала она, и ей захотелось поскорее выбраться отсюда. Она ждала только подходящего момента, чтобы раскрутить мамашу на бабло. Нина собиралась поехать в Эдинбург вместе с Шоной и Трейси на концерт той группы в «Кэлтон Студиос». Но теперь, когда у неё начались месячные, она не могла даже мечтать об этом, потому что Шона говорила, что пацаны это сразу видят, просто носом чуют. Шона разбирается в парнях. Она была на год младше Нины, но у неё уже было два раза: один раз с Грэмом Редпатом, а второй — с одним французом, с которым она познакомилась в Эвиморе.
Нина ещё ни с кем не была, ни разу. Почти все её знакомые говорили, что это дерьмо. Пацаны оказывались либо неопытными, либо отмороженными, либо перевозбуждёнными. Ей нравилось производить на них впечатление, нравилось видеть застывшие, дурацкие выражения на их лицах, когда они смотрели на неё. Но если уж делать это, то с тем, кто в этом разбирается. С кем‑нибудь постарше, но не таким, как дядя Кенни, который смотрит на неё, как пёс — с налитыми кровью глазами и высунутым языком. У неё было странное ощущение, будто дядя Кенни, несмотря на свои годы, немного напоминал бы неопытных юнцов, с которыми была Шона и остальные девчонки.
Хоть она и собиралась на сейшн, теперь Нине придётся сидеть дома и смотреть телевизор. Точнее, «Игру поколения Брюса Форсайта» , вместе со своей мамой и своим тупым, доставучим младшим братцем, который всегда оживляется, когда эта фиговина катится вниз, и быстро читает вслух номера своим скрипучим, ехидным голоском. Мама даже не разрешит ей курить в гостиной. Зато Дуги, с

Хьюберт Селби
Реквием по мечте


Издательство: Ультра. Культура, 2006 г.

Аннотация

"Реквием по Мечте" впервые был опубликован в 1978 году. Книга рассказывает о судьбах четырех жителей Нью-Йорка, которые, не в силах выдержать разницу между мечтами об идеальной жизни и реальным миром, ищут утешения в иллюзиях. Сара Голдфарб, потерявшая мужа, мечтает только о том, чтобы попасть в телешоу и показаться в своем любимом красном платье. Чтобы влезть в него, она садится на диету из таблеток, изменяющих ее сознание. Сын Сары Гарри, его подружка Мэрион и лучший друг Тайрон пытаются разбогатеть и вырваться из жизни, которая их окружает, приторговывая героином. Ребята и сами балуются наркотиками. Жизнь кажется им сказкой, и ни один из четверых не осознает, что стал зависим от этой сказки. Постепенно становится понятно, что главный герой романа - Зависимость, а сама книга - манифест триумфа зависимости над человеческим духом. Реквием по всем тем, кто ради иллюзии предал жизнь и потерял в себе Человека.


Хьюберт Селби
Реквием по мечте

Гарри запер мать в шкафу. Гарольд. Пожалуйста. Только не забирай снова телевизор. Хорошо, хорошо, открыл дверь Гарри, тогда перестань издеваться надо мной. Он направился к телевизору. И не лезь ко мне. Он выдернул шнур из розетки и отключил телескопическую антенну. Сара вернулась в шкаф и закрыла дверь. Некоторое время Гарри смотрел на шкаф. Хорошо, сиди там. Он покатил телевизор на подставке, в какой-то момент едва не уронив его, когда подставка дернулась и резко остановилась. Что за черт? Он посмотрел вниз и увидел велосипедную цепь, идущую из металлической скобы на боку ящика к трубе радиатора. Он уставился на чулан. И что ЭТО ты делаешь, а? Что еще за цепь? Хочешь, чтобы я сломал телевизор моей собственной матери? Или радиатор? - она молча сидела на полу шкафа, - а может, вообще взорвать к черту весь дом? Хочешь меня убийцей сделать? Собственного сына? Твою плоть и кровь? ЧТО ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ???? Гарри стоял перед чуланом. С ТВОИМ СОБСТВЕННЫМ СЫНОМ!!!! Маленький ключ медленно выполз из-под дверцы шкафа. Гарри поддел его ногтем и вытащил. Почему тебе так нравится играть на моих чувствах, черт побери, постоянно взваливать на меня груз вины? Неужели у тебя нет вообще никакого уважения к моим чувствам? Почему тебе все время нужно осложнять мне жизнь? Почему. .. Гарольд, я не хотела. Эта цепь не для тебя. Для грабителей. Тогда почему ты мне не сказала? Телевизор чуть не опрокинулся. У меня разрыв сердца мог быть. Сара в темноте покачала головой. Все в порядке, Гарольд. Тогда почему ты нс выйдешь? Гарри тянет на себя дверь, дергает ручку, но дверь закрыта изнутри. Гарри поднимает в отчаянном жесте руки. Ну что я говорил? Видишь, как ты меня постоянно расстраиваешь? Он подошел к телевизору и снял цепь, потом снова повернулся к шкафу. Зачем поднимать из-за этого столько шума? А? Просто чтобы взвалить на меня груз вины, так? Так????? - Сара продолжала раскачиваться взад-вперед - ты же знаешь, что получишь телик обратно через пару часов, но тебе обязательно надо заставить меня мучиться виной. Он смотрел на шкаф - Сара молчала и продолжала раскачиваться - он махнул рукой, а, черт с ним, и стал осторожно толкать под ставку с телевизором к выходу из квартиры.
Сара слышала, как мимо нее провезли телевизор, как открылась и захлопнулась дверь, но так и осталась сидеть, покачиваясь с закрытыми глазами. Всего этого не было. Она этого не видела, значит, этого не происходило. Она сказала своему мужу Сеймуру, умершему несколько лет назад, что ничего этого не было. А если и было, то не стоит беспокоиться, Сеймур, все снова будет в порядке. Это вроде рекламной паузы. Вскоре передача продолжится, и ты увидишь, Сеймур, все будет хорошо. Все получится. Вот увидишь, в конце все будет хорошо.
Партнер Гарри, черный парень по имени Тайрон Си Лав - точно, братан, так меня и зовут, и я не люблю никого, кроме Тайрона Си, - ждал его в коридоре, жуя «сникерс». Вдвоем они без проблем вытащили телевизор на улицу, Гарри здоровается со всеми греющимися на солнышке yeпtas. Теперь самое трудное. Нужно протолкать столик на колесиках с телевизором три квартала до ломбарда, стараясь уберечься от кидалова, от малолетних придурков, которые могли опрокинуть его, от дыр в асфальте, куда могло попасть колесо, куч мусора, плюс долбаный столик мог просто развалиться - и все это не теряя терпения и упорства. Тайрон придерживал телевизор, а Гарри толкнул столик-подставку, Тайрон был и впередсмотрящим, предупреждая о попадающихся на пути кучах бумаги и мешков с мусором, которые угрожали благополучному завершению их миссии. Они взялись за разные концы столика и, приподняв его, перенесли через бордюр и на другую сторону улицы. Тайрон склонил голову и оглядел телевизор. Черт, эта хрень выглядит стремновато, чувак. Чего это вдруг? Эй, детка, да мне наплевать, даже если из него волосы полезут, лишь бы мы бабло за него получили.
Мистер Рабиновитц покачал головой, увидев, как они вкатывают телевизор в его ломбард. Смотри-ка, и столик тоже. Эй, чего вы от меня хотите? Не на спине же мне его тащить. У тебя есть друг, он тебе пусть поможет. Эй, мужик, я тебе не scltlepper.
Гарри усмехнулся и покачал головой: каков жид, а? Ладно, так будет легче отвезти его обратно домой. Вот ЭТО мой чувак, всегда о маме беспокоится. Ай, какой сын, goпifJ. Ты ей нужен как рыбе зонтик. Хватит, Эйб, мы спешим. Просто дай нам денег. Спешим, спешим. Всегда куда-то спешим, неторопливое возвращение за прилавок, придирчивый осмотр каждого карандаша ... Прямо такие важные дела, что мир развалится, если их срочно не решить. Он пощелкал языком, покачал головой, медленно пересчитал деньги ... потом еще раз ... и еще - Эй, перестань, Эйб, давай побыстрее. Что это за прикол такой, брат? Он слюнит пальцы и считает снова и снова, будто на них цифры поменяются. Он даже себе не верит, блин.
Мистер Рабиновитц отдал деньги, и Гарри расписался в книге. Сделайте одолжение, откатите его вон туда.
Чиерт, знаешь, братка, каждый раз, когда мы встречаемся, моей маленькой красивой заднице приходится здорово попотеть. Они затолкали телевизор в угол и ушли.
Мистер Рабиновитц посмотрел им вслед, покачал головой, поцокал языком и вздохнул. Что-то не так ... не кошерно все это, совсем не кошерно.
Зачем ты хочешь ехать туда, старина? А мне туда зачем? Потому что у них на каждом чеке печать голубая проставлена. Знаешь что, Гарри, ты очень наивный. Тебе надо быть серьезнее, когда ты говоришь о таком важном предмете, как кайф, чувак. Особенно когда речь идет о моем кайфе. На твой мне на плевать. На свой нет. А что самое лучшее в кайфе? В каком смысле, старик? У них здесь не меньше связей, чем там. Мы можем даже попробовать что-нибудь новенькое. Новенькое? Да, детка. Мы просто могли бы перейти улицу и посмотреть, кто больше всех почесывается и залипает, и тут же станет ясно, где самый реальный перец, такой, от которого крышу срывает, братишка. Да И на такси СЭКОНОМИМ. Такси? Тебе что, наследство обломилось? Эти бабки пойдут только на кайф, а не на какое-то там сраное такси. Сначала заботятся о вещах первой необходимости, а потом уже думают о роскоши.
Бля. Ты думаешь, я поеду в сраном метро вместе с всякими извращенцами И алкашами? Охренеть. у тебя совсем с головой непорядок. Тебя кинут, и двух станций не успеешь проехать. Эй, чувак, только не надо прикидываться типичным черножопым лентяем джо. Тайрон хохотнул, брат, если мне все же придется-таки ехать в метро, то давай уж тогда я позвоню моему приятелю Броуди, и посмотрим, что у него имеется. Дай монетку. Да ты охренел, с каких это пор нам нужна медь, чтобы позвонить. Эй, детка, я не вяжусь.с телефонными компаниями. Гарри, прислонившись, стоял у будки, пока Тайрон заговорщицки что-то шептал в телефонную трубку. Примерно через минуту Тайрон повесил трубку и вышел из будки с широкой ухмылкой на лице. Эй, чувак, закрой пасть, глазам больно. Засранец бледножоаый. Уж ты-то точно сдох бы на любом хлопковом поле. Гарри догнал Тайрона и зашагал РЯДОМ. Какие новости? у моего человека не гера, а динамит, детка, и мы купим у него ложку. Они раздельно поднялись по лестнице из подземки на улицу. Гарри огляделся по сторонам, отстав от шедшего по улице Тайрона, потом зашел в ближайшую кафешку. Это был натуральный черный район. Даже легавые в штатском были черными. Гарри всегда чувствовал себя неуютно в этой забегаловке, где пил черный кофе с шоколадным пончиком. Это было единственным неприятным моментом в замутах через Броуди. Обычно у него был порох отличного качества, но Гарри нельзя было идти дальше кафешки, иначе они спалят всю тему, или, что было не менее паршиво, ему наверняка разобьют башку. Вообще самым умным было остаться в городе, но Гарри невыносима была мысль торчать так далеко от денег и кайфа. А вообще, неприятно сидеть тут и чувствовать, как напрягаются мышцы живота и беспокойство расползается по телу, но все же в тыщу раз лучше, чем 'Не сидеть.
Он заказал еще чашку кофе и еще один пончик, слегка повернувшись на стуле, когда черный, как его пончик, и здоровенный, как хренов грузовик, Маккоп уселся рядом с ним. Господи Иисусе, везет же мне. Хотел расслабиться и выпить чашку кофе и тут же ко мне пристраивается этот бабуин. Черт! Он пил свой кофе и смотрел на ствол в кобуре легавого, воображая, что было бы, если бы он внезапно выхватил его и начал палить: бах, бах, снес бы говнюку башку к свиньям собачьим, потом кинул деньги на прилавок и сказал бы чиксе, мол, сдачи не надо; или втихую вытащить пистолет и отдать его легавому, сказав, типа, нашел его на полу, не ваше ли; или круче всего - спереть эту хрень и послать по почте его начальнику с запиской, мол, двое ребят спалились с ним, так что он бы получше приглядывал за своими игрушками ... Да, это было бы весело, Гарри посмотрел на этого огромного сучару, болтающего с девкой за прилавком и гогочущего, как гиена, и ему стало интересно, что бы подумал легавый, если бы до него доперло, что его жизнь в руках Гарри. Потом Гарри вдруг заметил, что лапа легавого - он держал кружку с кофе - больше, нах, чем баскетбольный мяч, и, заглотнув остатки пончика и запив их остатками кофе, вывалился из кафешки, все еще ощущая гору неприятностей за спиной, а Тайрон уже вприпрыжку спускался по лестнице в подземку.
Квартира Тайрона была не более чем комната с раковиной. Они сидели за маленьким столом шприцы, ложки в стакане с розовой от крови водой, - клюя носами, втыкая. Расслабленные пальцы едва удерживают сигареты. Периодически почесываются носы. Голоса севшие и глуховатые. Чиеерт, вот это перец, детка. Просто ди-на-мит. Да, брат, это вещь. Сигарета обожгла Гарри пальцы, и он уронил ее на пол, дерьмо, затем медленно наклонился и с минуту смотрел на нее, потом наконец подобрал окурок, осмотрел его, медленно достал из пачки новую сигарету, засунул в рот, прикурил ее от старой, бросил окурок в пепельницу и лизнул обожженное место. Некоторое время он рассматривал носок своего ботинка, затем носок второго ботинка ... Выглядели они хорошо, вроде как мягко, да - потом его внимание привлек большой таракан, агрессивно промаршировавший мимо, и, пока Гарри решал, не наступить ли на него, таракан исчез за плинтусом. Этот ***ин сын запросто мог прогрызть дыру В моем ботинке. Он с трудом поднял руку с сигаретой и сделал затяжку, глубоко вдохнул дым, ощущая каждую его молекулу, наслаждаясь щекотными ощущениями в горле, божественным вкусом табачного Дыма. Есть что-то в героине, что делает сигаретный дым таким офигенно вкусным. Знаешь, что нам нужно сделать, мужик? А? Нам нужно разделить герик пополам, разбодяжить его и половину продать, врубаешься? Да детка, половины достаточно, чтобы раскумариться в слюни. Точно, МЫ немного оставим для себя, а остальное сольем. Мы УДВОИМ наши деньги. Легко. Точно, детка. А потом купим еще пару граммов - и понеслась. Это будет круто, братишка. Нам просто надо быть с ним поаккуратней, не торчать постоянно, только иногда, время от времени, чтобы не подсесть, и у нас будет куча бабла уже через пару недель. Могу поспорить на твою сладкую жопку. У нас будет бабла до задницы, просто купаться в деньгах будем, братуха. Точно тебе говорю. И мы не сплющимся, как остальные лохи. Мы не подсядем и не завалим дело. Мы будем держать себя в руках и крутить бизнес, быстренько замутим фунтик чистого и будем просто сидеть и считать денежки. И нам не надо будет банчить на улицах. Ты чертовски прав, засранец. Мы возьмем героин напрямую у итальяшек, разбодяжим и расфасуем сами, а продавать за нас будут торчки, у которых из носа кровуха, а сами расслабимся, будем считать бабло и кататься на здоровенном розовом «эльдорадо». Ага, а я куплю себе шоферскую униформу и буду возить твою черную жопу по всему городу. И уж постарайся не забывать придерживать дверь, не то я поджарю твой задок ... О да, меня зовут Тайрон Си Лав, и я никого не люблю, кроме Тайрона Си. Ну уж я-то точно собираюсь любить не Тайрона Си. Я сниму себе отличную квартирку в районе Сентрал Парка и буду проводить все свободное время, вынюхивая хорошеньких кисок. Блин ... А ты не охренеешь? у тебя болт отвалится. Да я просто буду ложиться рядышком и гладить ее дырочку, а иногда покусывать. Бля. Вот стыдоба-то. Этот чувак собирается лежать в хорошей квартирке с хорошенькой лисичкой и тыкаться носом в ее грязную дыру. Да что ты от меня хочешь, ну нравится мне целовать их там. Боже милостивый, ну ты и грязный ублюдок. У вас, евреев, серьезная проблема - вы понятия не имеете, как правильно обращаться с женщинами. Черт, мужик, уж мы-то как раз знаем. Это у вас, африканцев, с хорошими манерами проблемы ... Ты что думаешь, почему у евреев всегда лучшие девочки? С деньгами это не связано. Просто мы любим лизать киски. Чиеерт, да ты просто придурок, чувак. После того как мой портной снимет с меня мерку, чтобы сшить мне еще несколько отличных костюмов, у меня перед квартирой выстроится очередь из таких кисок, что у тебя коленки затрясутся. Это будут очень классные девочки. И каждый день разного оттенка. Как думаешь, сколько времени нам понадобится, чтобы купить фунт чистяка? Блин, чувак. Это ерунда. Просто поначалу надо будет немного побанчить самим - и все срастется. К Рождеству мы уже будем считать денежки и трепаться о такой вот ерунде. С Рождеством, брат. Сигарета снова обожгла пальцы Гарри, бля, он снова уронил ее на пол, вот же ***а.
    Два подростка вошли в ломбард вместе с Сарой. Мистер Рабиновитц прошаркал навстречу, добрый вечер, миссис Голдфарб. Добрый вечер, мистер Рабиновитц, хотя я не уверена в том, что он действительно добрый. А как вы? Ох, он прикрыл глаза, ссутулился и опустил голову, ну что я могу сказать? Я один в своей лавке, а мой жена пошла на шоппинг mit наша дочь Ракель для нашего малыша Иззи, и они все еще не вернулись. На обед я буду кушать холодный язык, но без ржаного хлебца ... немножко редьки и горчица, но без хлебца, ай ... Он пожал плечами, покачал головой, и на ужин, наверно, холодный суп, если она не вернется, вы хотите свой телевизор? А сколько уже вашему Иззи? О, он такой хорошенький, так бы и съел его маленькие пухленькие ножки. Да, если вы не возражаете. Я взяла с собой этих милых молодых людей, чтобы они помогли мне довезти телевизор до моей квартиры, - такие милые мальчики, помогают несчастной матери - слава Богу, он прикатил его сюда на подставке , нам легче будет доставить его домой. У меня сейчас с собой только три доллара, но на следующей неделе я ... Берите, берите, он снова пожимает плечами, опускает голову: я действительно надеюсь, что он не увезет его снова, прежде чем вы заплатите за этот раз, не так, как тогда - он закладывал телевизор уже три раза за месяц, и сколько времени понадобилось, чтобы вам расплатиться? Иззи на следующей неделе уже годик будет, во вторник - 0-000, вздох Сары был глубоким и долгим, - кажется, еще вчера Ракель играла в куклы, и вот ... Сара Отдала три доллара, свернутые и припрятанные в блузке, мистеру Рабиновитцу, и он, прошаркав за прилавок, сунул их в кассу, аккуратно сделав пометку в блокнотике с надписью ТВ САРЫ Голдфарб на обложке. Все страницы в ней были заполнены колонками цифр и дат за несколько лет, фиксировавшими выдачу денег Гарри, когда тот закладывал телевизор, и суммы, уплаченных его матерью при выкупе. Подростки начали толкать подставку с тележкой к выходу из ломбарда на улицу. Миссис Голдфарб, могу ли я задать вам вопрос - надеюсь, вы не воспримете его слишком лично? Сара пожала плечами: сколько лет мы знаем друг друга? Он покачал головой вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Да уж, и не при помнить. Почему вы не рассказать об этом полиции, может, они поговорить С ним, и он перестанет красть ваш телевизор, а может, они посадить его на несколько месяцев подумать, а потом он стать хороший мальчик, любить вас и больше не красть ваш телевизор? 0-000 - ещё один долгий глубокий вздох - мистер Рабиновитц, я не могу - она пылко прижимает руку к груди - Гарольд мой единственный сын и родной человек. Он единственный, кто у меня остался. Все остальные умерли. Остались только я и Гарри ... Мой сыночек, моя кровиночка. И кто знает, сколько у меня осталось времени, - ай, такая молодая женщина - она отмахнулась от его замечания, чтобы помочь моему сыну. Он последний В роду. Последний из Голдфарбов. Как я могу превращать его в преступника? Они посадят его с ужасными людьми, которые научат его ужасным вещам. Нет, он слишком молод. Он хороший мальчик, мой Гарольд. Он просто немножко озорник. Когда-нибудь он встретит хорошую еврейскую девушку, успокоится, и я стану бабушкой. До свидания, мистер Рабиновитц, - она помахала рукой, выходя на улицу, - передайте привет миссис Рабиновитц. Аккуратнее на выходе, мальчики. Эйб Рабиновитц кивал, глядя вслед ей и мальчишкам, пока они шли мимо немытых окон его лавки - до тех пор, пока они не исчезли из вида. Он перестал кивать и укоризненно пока чал головой. Ай, что за жизнь такая. Надеюсь, она уже пришла. Мне не хочется есть холодный суп. В моем возрасте мужчине нужна горячая еда для желудка и горячая вода для ног. Ай, мои ноги. Аххххххх .... Что за жизнь. Тsouris. " tsouris ...
Когда подростки ушли, Сара снова пристегнула телевизор цепью к радиатору. Она включила его, подключила антенну и, усевшись в кресло, посмотрела рекламу Ргосtег & Gamble и какой-то сериал. Она поджимала губы, глядя, как люди на экране чистят зубы и проводят по ним языком, доказывая, что на них не осталось налета, и искренне радовалась, когда у миленького малыша не обнаруживалось кариеса, но он был такой тощенький, ему нужно бы нарастить мясца. У него нет кариеса, хвала Господу, но ему нужно побольше мяса на костях. Как и Гарольду. Он такой ХУДОЙ. Я ему говорю: ешь, ешь, у тебя же все кости наружу. Ради Бога, это же мои пальцы. Ты что, хочешь, чтобы у меня жир свисал с пальцев? Я просто хочу, чтобы ты был здоров, тебе надо поправиться. Интересно, есть ли у Гарольда кариес? Его зубы на вид не слишком здоровые. Он курит так много сигарет. Мальчик снова оттянул губу. Какие красивые белые зубки. Когда-нибудь он вырастет и , может быть, начнёт курить, и у него тоже будут жёлтые зубы, как у Гарольда. Нет, у него не должно быть кариеса, - и она продолжала смотреть в телевизор, где коробки отбеливателя, взрываясь, превращались в сверкающие белизной рубашки, а бутылки чистящего средства – в экзотических педерастичных персонажей, стирающих все свидетельства человеческого присутствия со стен и полов; усталый муж приходит домой после трудного трудового дня на работе и так потрясён белизной рубашек и чистотой полов и стен, что забывает обо всех бедах мира, он обнимает жену - о, разве она не худышка? Аккуратней, не сломай её. Она выглядит такой милой. Хорошая девушка. Содержит дом в чистоте. Моему Гарольду надо найти себе такую. Хорошую милую еврейскую девушку вроде этой. Муж подхватил супругу на руки, и они стали кружиться, а потом растянулись на сверкающем полу кухни, и Сара наклонилась вперёд, надеясь увидеть что-нибудь интересненькое, но они просто смотрели на свои отражения в линолеуме; потом на столе появились артистично сервированный телеужин, а когда муж с энтузиазмом воскликнул, как она прекрасно готовит, домохозяйка улыбнулась Саре, вроде как заговорщински, Сара улыбнулась и подмигнула в ответ и не сказала ему, что это был телеужин, и счастливая пара смотрела друг другу в глаза, поедая ужин, Сара была за них счастлива, потом пересчитала деньги и поняла, что ей придётся жить без обедов несколько дней, но телевизор того стоил. Ей впервые приходилось жертвовать едой в пользу телевизора, а потом сцена сменилась, к больнице подъехала машина, и обеспокоенная мать поспешила по стерильным и тихим больничным коридорам к серьезному, как могила, доктору, рассказавшему о состоянии ее сына и что необходимо сделать, чтобы спасти мальчику жизнь, и Сара наклоняется ближе к экрану, внимательно смотрит и слушает, сочувствуя матери, и постепенно теряет терпение, доктор так подробно излагает причины возможной неудачи. Господи, это так ужасно ... ужасно. Доктор наконец закончил излагать доводы за и против и теперь наблюдал, как несчастная мать мучается, принимая решение, давать согласие на операцию или нет, - Сара наклонилась еще ближе к телевизору, сцепив руки: соглашайся жe ... Да, непременно. Он хороший врач. Если бы вы видели, как он вчера прооперировал ту маленькую девочку. Он прекрасный хирург. отличный парень. Наконец женщина кивнула, вытирая текущие по щекам слезы: хорошо, хорошо. Тебе надо поплакать, куколка. Он спасет твоего сына. Вот увидишь. Это я тебе говорю. Он прекрасный хирург. Сара смотрела, как лицо женщины становится все больше и больше, ее страх и напряжение были столь явными, что Сару пробрала дрожь. Когда кадр сменился и на экране появилась операционная, Сара посмотрела на часы и с облегчением вздохнула - до конца осталось всего несколько минут, и скоро счастливая мать будет улыбаться, глядя на своего сына, а доктор ей скажет: все позади - и он поправится; а в следующую минуту снова покажут больницу снаружи, только на этот раз мальчик будет идти рядом с матерью- нет, нет, она повезет его в инвалидном кресле к машине, и: все будут счастливы, когда они поедут домой, а доктор будет смотреть им вслед из окна своего кабинета. Сара откинулась в кресле и улыбнулась, приятно расслабившись от уверенности что все теперь будет хорошо. Иногда у них с Гарри бывают ссоры, но он хороший мальчик. Все будет хорошо. Скоро он встретит хорошую девушку, успокоится, и Сара станет бабушкой.
Солнце уже зашло, типа, наступил вечер, но Гарри и Тайрон мучились от света, который резал им глаза. Они спрятались за солнцезащитными очками. Хуже всего днем, когда светит солнце, и этот свет отражается от окон, машин, зданий, этот чертов свет давит на твои глаза, словно двумя большими пальцами, и ты ждешь одного - ночи, когда твои глаза смогут отдохнуть от дневной атаки и оживут при восходе луны, однако ты никогда не получаешь полного облегчения, которого так ждешь. Ты начинаешь чувствовать, как дневная апатия начинает улетучиваться, когда работяги и голубые воротнички, отпахавшие с девяти до пяти, садятся за ужин с женами и детьми, и жены выглядят как и всегда: толстожопые, потрепанные овцы, швыряющие на тарелки то же самое дерьмо, что и всегда, а чертовы ублюдки верещат, как макаки, и спорят, чей кусок мяса больше, и у кого больше масла на хлебе, и что будет на десерт, а после ужина банка пива и вечер перед телевизором с порыгиванием, ковырянием в зубах, попердыванием и мыслями о том, что стоило бы пойти на улицу и снять какую-нибудь офигенную телочку, да вот только слишком устал, а потом их жены плюхаются рядом на диван и рассказывают то же самое дерьмо, что и всегда. Ничто не меняется. К тому времени, когда эта сцена проигрывается по всему Яблоку, улицы пустеют, но чертовы огни остаются. Да, фонари, это неприятность, но все же лучше, чем солнечный свет. Все, что угодно, лучше этого. Особенно в середине лета. Ты только что выдал целую тираду, друг мой. А я бы вот щас танцевал в темном углу какого-нибудь клуба под кайфовый грув с какой-нибудь клевой лисичкой, а то и дал бы ей потрогать своего большого дружка. Господи, старик, у тебя на уме одни дырки и ничего больше. Ради всего святого, ты вообще когда-нибудь пытался думать той частью, которая находится выше пупка? Блин! Что за херню ты несешь? Разве я должен ограничивать себя только потому, что тебе укоротили твое еврейское хозяйство? Мой хер не просто шланг для ссанья. Черт, дай пять. Гарри шлепнул по подставленным ладоням Тайрона, и Тайрон повторил его жест. Ну что, чувак, так и будем стоять здесь, считая проезжающие тачки или займемся чем-нибудь интересным? Эй, че ты несешь? Ты же знаешь, я не считаю. Господи, мужик, да успокойся ты, а? Тебе не кажется, что они разбодяжили этот кайф веселящим газом? Да и хрен с ним, пойдем лучше туда, где есть хоть какая-нибудь жизнь. Че говоришь? ЭЙ, малыш, у меня отходняк. Поехали -ка лучше через город к моргу? ЭЙ, йе, ангелы сегодня на посту. В морге всегда что-нибудь происходит. Давай замутим это дело, детка.
Гарри Голдфарб и Тайрон Си Лав вскочили в автобус. Гарри хотел было сесть в передней части, на сиденье позади водителя, но Тайрон схватил его за руку и, выдернув из кресла, встряхнул его, глаза навыкате: ты в своем уме, чувак? Он тряс Гарри и дрожал сам, бросая быстрые взгляды по сторонам: ты хочешь, чтобы нас убили? Хочешь, чтобы нас линчевали, повесив на фонаре? Что, вообще колпак свернуло, что ли? ЭЙ, братка, расслабься. Что на тебя нашло? Что на меня нашло - автобус притормозил у остановки, и Тайрон оттолкнул Гарри вглубь салона, глядя через плечо на входивших пассажиров, что на меня нашло? Ты псих? Это же южный Бронкс, чувак, я имею в виду южный ЮЖНЫЙ, врубаешься? Вот дерьмо. Давай-ка, чувак. Они пошли по проходу в конец автобуса, отскакивая, наклоняясь и спотыкаясь. Извините, извините. Простите, не хотел ... Остальные пассажиры автобуса продолжали читать газеты, разговаривать, смотреть в окна, читать рекламные объявления, сморкаться, протирать стекла очков и глядеть прямо перед собой в никуда, покуда они шатаясь брели по проходу. Когда они наконец дошли до задней части автобуса и сели, то оба с облегчением громко вздохнули. Хей, масса Гарри, как так получилось, что ты сидишь на заднем сиденье автобуса с черными? Что ж, я скажу тебе, брат Тайрон, это случилось потому что все мы братья, и под этой белой коже бьется такое же черное сердце, как и у тебя, хахахаха, дай пять, и они снова хлопнули друг друга по рукам. Чиеерт, мужик, да ты не белый на самом деле, ты просто бледный ... и запомни, красота на поверхности, уродство глубоко внутри, снова хлопки по рукам. Гарри изобразил руками телескоп и стал рассматривать в него рекламу, расклеенную по всему автобусу. Ты че творишь, придурок? Это единственный способ рассматривания рекламы, чувак. Так тебя ничего не отвлекает от рассматривания телочек. Гарри понизил голос: не стесняйся, обхвати ее обеими руками. Блин, чувак, иди ты ... Думаешь, я над тобой прикалываюсь, да? Давай же, попробуй сам. Это единственный способ, старик. Серьезно. Ты ведь никогда не замечал все эти красивые рекламки на потолке автобусов, а их так много. Гарри оглядел рекламные наклейки, словно моряк горизонт. Эй, глянь вон на ту. Уверен, ты пропустил ее. Интересно, а она делает это или не делает? Только ее гинеколог знает наверняка. Небось постоянно в её штучку заглядывает. Ага, помаши ручкой, если у тебя нет этой штучки. Они растянулись на креслах и продолжали трепаться и шутить весь путь до морга.
Они вышли и некоторое время стояли на углу, пока автобус медленно отъезжал от остановки, обдав их парами дизеля. Ребята прикурили по сигарете, наслаждаясь вкусом первой затяжки, и, оглядевшись по сторонам, перешли на другую сторону улицы. Они зашагали вниз по слабо освещенной стороне, перепрыгнули низкое ограждение, оказавшись на дорожке, ведущей к тоннелю, затем быстро через тоннель и направо, к маленькому узкому проходу, и уже звонят в звонок с пассажем из Пятой симфонии Бетховена: ДА ДА ДА ДААААА. В старом сериале «Шпион Смэшер» каждая серия открывалась темой из Пятой, и одновременно на экране появлялась буква V, а ПОД ней ес эквивалент в азбуке Морзе, точка точка точка тирс. Ангел любил этот сериал. ОН думал, что действительно круто победить в войне с помощью Бетховена. Это был его секретный сигнал для всяких случаев. Некоторое время Ангел рассматривал их в глазок, потом слегка приоткрыл дверь. Побыстрее, пока сюда не попал свежий воздух. Они проскользнули внутрь, и Ангел закрыл за ними дверь. Горячий, душный летний воздух остался за дверью, и внезапно стало прохладно, даже очень. Они прошли мимо оборудования, вверх по стальной лестнице, ведущей в офис. Воздух был густым от дыма, экзотично извивавшегося в голубом свете, который красиво завихрился, когда открылась и закрылась входная дверь. Томми, Фред и Люси сидели на полу и слушали музыку из радиоприемника, стоявшего на столе. Что ты говоришь, парень? Хей, малышка, что происходит? Как дела, сладкая? Эй, брат мой, как поживаешь? Все классно, Гарри. Что тут у нас, детка? Ништяк, бейки. Гарри и Тайрон сели на пол и, привалившись спиной к стене, покачивались в такт музыке. Какие дела сегодня, Ангел?
Да у нас тут постоянно какие-нибудь дела, друг. Это место оживает, когда здесь появляется Ангел, а? Вы как? Есть че? Пока нет. Скоро все будет. Годжит уже едет сюда. Эй, офигенно. У него всегда хороший перец. Звонок из «Смэшера» поднял Ангела па ноги, и он вышел из офиса. Через минуту он вернулся с Мэрион и Бетти. Хей, что творится, красавчик? у меня все круто, малышка, как сама? Что говоришь? Знаешь, все зашибись, как всегда. Они присоединились к остальным на полу, Мэрион села рядом с Гарри. Тайрон посмотрел на Фреда. Классно выглядишь, дружище. Ты же меня знаешь. Сила и здоровье. И чем ты занимаешься, меняешь бальзамы? Чиерт, старик, у них там в гробах некоторые трупаки выглядят получше, чем ты. 00000, это серьезное дерьмо, мужик. Этот чувак заходит в ту комнату и пугает жмуров. Э, старик, это должность У него такая. Не давай ему обосрать тебя, открой рот. Знаешь что, детка, ты просто дегенерат. Хихиканье перешло в смех, и смех становился все громче и громче. Эй, чувачок, кто тебя отпустил гулять без поводка? 00000, ну это - ТОЧКА ТОЧКА ТОЧКА ТИРЕ. Ангел крутанулся на месте и выскочил из комнаты, где сразу воцарилась никем не прерываемая тишина, так как каждый чувствовал присутствие Годжита и ждал его появления в дверях, как чертика из табакерки. Да вот он. Эй, дружище, как жизнь? Здорово, детка. Поздоровайся со мной братуха - шлеп.
Ты в порядке, малыш? Чиеерт, в порядке ли я? Какого хера, ты думаешь, я здесь торчу, глядя на все это? Ага, место какое-то .мертвое, хе-хе. У меня с собой не героин, а бо.мба, старик. Я серьезно, это ди-на-мит, прямо от айтальянцефф. Все полезли за деньгами, Годжит выложил героин на стол и собрал бабло. Поехали. Все вышли из офиса и разбрелись по слабоосвещенной холодильной комнате, доставая из щелей, трещин, из-под половиц, медицинских приборов и кирпичей свои шприцы, пузырьки с водой и ложки. Неважно, сколько других наборов для инъекций наркоты пряталось по всему городу, но каждый из них обязательно имел еще один, спрятанный в Окружном морге Бронкса. Они вернулись в офис, наполнили бумажные стаканчики водой, и каждый застолбил по маленькому кусочку пространства на полу. Радио все еще играло, но напряжение в офисе было столь сильным, что никто не обращал на музыку никакого внимания, сконцентрировавшись только на своих ложках, куда аккуратно сыпались порции героина, добавлялась вода, которая кипятилась, пока героин не растворялся полностью, затем через ватный фильтр жидкость выбиралась в шприц. Каждый знал, что он в комнате не один, но не обращал никакого внимания на происходившее вокруг. Найдя подходящую вену, они втыкали иглу и наблюдали, как первые капли крови, пульсируя, смешиваются с раствором, - их глаза были прикованы к этому зрелищу, все их ощущения были настроены только на получение кайфа, желудки выворачивало от нетерпения. Потом они нажимали на поршни своих шприцев, вводя героин в кровь, и ждали первой волны прихода, затем снова наполняли шприц кровью и прокачивали его, чтобы не потерялось ни капли раствора, потом плыли по медленному течению прихода, чувствуя, как тело испаряет влагу, и, промыв шприцы, ставили их в стаканы с водой, прислонялись спиной к стене, закуривали, их движения замедлились, глаза прикрыты, а внутри все так тихо и спокойно; воздух ласкает, жизнь свободна от всяких забот; их разговоры еще медленнее, тише. Гарри сунул палец в нос. ЭЙ, брат, дерьмо-то просто убойное. Годжит, братишка, ты классный чел. Ты чертовски прав, я очень классный. Ты видел все остальное, а теперь ты видишь самое классное. Смешки и хохотки были низкими и ленивыми, и - о, такими крутыми. Эй, чувак, достань мне победителя. Палец правой руки все так же был похоронен в носу по вторую фалангу, брови сошлись на переносице в глубокой концентрации, все его существо было вовлечено в чувственное удовольствие, почти оргазмическое удовлетворение от поиска твердой субстанции, которую нужно подцепить за подсохшие края, затем аккуратно вытащить наружу из темных глубин ноздри к ласковому голубому свету для того, чтобы потом можно было с наслаждением раскатать ее между пальцев. Звук его голоса ласкал слух, отражая его внутреннюю умиротворенность и удовлетворение. Все классно, парень. Разных людей по-разному гладят, да, чувак? Мэрион поцеловала Гарри в щеку, мне кажется, ты очень красивый, Гарри. Мне нравится смотреть на парня, который доставляет себе удовольствие. В смехе послышалось легкое напряжение, однако он был хриплым и, 00000, таким медленным. Блин, че б вам всем не отвалить и не оставить парня в покое. Пусть делает что хочет. Пусть кайфует. Это же сколько терпения надо, чтобы по козявкам прикалываться, Ага, каждый раз, когда ему нужно потерять фунтов десять, ему всего лишь надо поковырять в носу. Надо моей сестре сказать. Она как два меня. Она каждый раз напрягается, когда меня видит. Так подсадил бы ее на гердос, и от ее жирной жопы в момент ничего не останется. Эй, чувак, а может, ты себя пальцем трахаешь? Эй, Гарри, одолжить тебе пальчик? Блин, а почему бы вам всем не оставить его задницу в. покое, нах? Чиеерт, это так же хорошо, как в киске ковыряться, да, Гарри? Давай, детка, давай!!!
Гарри ухмыльнулся в ответ на насмешки и прервался, чтобы затянуться сигаретой, потом почесал кончик носа тыльной стороной ладони. Вас всех надо в тюрьму посадить за ущемление религиозных свобод. Бетти шутливо пере крестила его: во имя отца и сына и святой сопли. Гарри присоединился к общему веселью, а Ангел прибавил звук у радио, покачивал головой и прищелкивал пальцами. Эй, Ангел, есть там у тебя интересные клиенты? Нее, они все там отмороженные, хар, хар, хар. Голова Ангела качалась вверх-вниз, когда он смеялся, одновременно пытаясь что-то говорить, и его слова смешивались со смехом, они все - куча жмуриков. Блин, да я уверен, что они выглядят Лучше, чем ты, малыш. Не говори так. Мне кажется, Ангел симпатичный. Ага, ха ха ха, как Граф Дракула. Я предлагат фас добро пожалофать. Выпит фаш крофф, пока она не стала свернутся комки. Люси захихикала, тряся головой, а если бы этот чувак попал сюда, хехехехе, то он был бы голодный, как твою мать. Не ссать. Если он укусит Годжита, то передоз ему гарантирован. Забавное зрелище - вампир на кумарах. Гарри приобнял Мэрион и притянул К себе: спокойно, детка, или я укушу тебя за горло, - И начал покусывать ее шею. Она хихикала и отбивалась, и вскоре оба устали и просьл прислонились к стене, широко улыбаясь. Кроме шуток, Ангел, у тебя бывает что-нибудь особенное, молодые да хорошенькие жмурики? Чиеерт, да этот мудило настоящий упырь, чуваки. Все хихикали и почесывались. Все нормально, брат, я понимаю. Некоторые любят погорячее, а некоторые - похолоднее. Хей, Годжит, чего это ты подсыпал в дозняк Фреда? Мэрион смеялась и давилась дымом, эй, Фред, Иди-ка ты на другую сторону комнаты. Мне будет намного Спокойнее. Они все смеялись и хихикали и почесывали носы, прикалывались над Фредом и затягивались сигаретами. Дым стал страшно густым, и из-за голубого света казалось, будто офис морга каким-то образом превратился в кусочек неба. Да мне наплевать, что там в дерьмо намешали, я хочу понять, что он задумал? Для начала он должен найти. Вчера здесь была настоящая куколка, чувак Просто обалденная. Класс. Рыженькая. Настоящая рыжая, и сложена как кирпичный сортир. У нее была пара вооот такенных буферов и задница просто бесконечная. Фред говорил и жестикулировал настолько быстро, насколько ему позволял наркотик, да ладно гнать-то. И сколько ей было лет? Эй, откуда я знаю. Может, девятнадцать-двадцать. Вот бля, ну разве это не пипец, а? Этот мудило беспокоится о ее возрасте. Он типа правильный, не хочет, чтоб его сцапали с малолеткой. Верно, Фред? Все ухмылялись так широко, что чуть губы не лопались, и похохатывали, качая головами. И где же она? Может, Фред не прочь встретиться с этим мяском? МЯСО? Бетти качала головой и посмеивалась: знаете, ребята, вы просто больные. Эй, не выбрасывай это. Это экологически неправильно. Нужно все отдавать в переработку, чувак. Смех становится еще громче. Бля, вы, беложопые мудаки, просто ненормальные, серьезно. Вы говорите, как куча долбаных каннибалов. Эй, мужик, че шумишь? Я просто задал дружеский вопрос. Очередной взрыв смеха. Отчего она умерла-то? Да кто вообще сказал, что она мертва? Она была посетительницей, хар, хар, хар. Отлично, да? Заставил я вас поржать, да? Знаешь что, чувак, тебе здесь самое место, потому что твоя башка давно того, детка, я серьезно так считаю. Чья-то рука дотянулась до радио и сделала звук громче, и музыка пробила себе путь через голубой дым и смех. Эй, это мой чувак щас поет. Все покачивали головами в такт песне. Да, скажи им, малышка, нам всем нужно на кого-то опереться. О, обопрись на меня, крошка, обопрись на .меня! Вы врубаетесь, этот черт говорит о ее грудях, всегда открытых? Что это еще за хрень, она закрыла свои ноги? Эй, Апгел, успокойся, ладно? Глаза у каждого были прикрыты от дыма и кайфа, а их лица кривлялись и ухмылялись, когда они пытались понять смысл слов. Эй, малышка, у тебя не найдется па парковке местечка для меня? Фред ухмыльнулся и пощелкал языком, а Люси продолжала смотреть на струйку дыма, танцующую на кончике ее сигареты, пытаясь определить разницу в оттенках дыма, исходящего из разных концов сигареты, горящего и фильтра. Дай мне немного кокаина и капельку сочувствия и открой мне свою красоту. Снова смех. 000000, это та еще сучка, чувак. Внезапно все замолчали после строчки ,мечтай, .мечтай, каждый по-своему думал о том, что мечтать самому не обязательно, с этой работой прекрасно справляется распрекрасного качества героин ...
Затем они снова развеселились, слушая песню дальше, и веселились и глумились от души, да, теперь ты верно говоришь, чувак, мне нужен кто-то, чтобы продолжать и кончать. Ееее, сделай это со мной, детка, ах хааааа. Люси искоса посмотрела на Фреда, не смотри на меня, малыш, лучше беги к своей мамочке. Все дружно рассмеялись. 000000, она та еще штучка. Фред хохотнул так громко, как мог, но все равно не услышал себя. Он попытался посмотреть на Люси, но не смог поднять голову, экономя энергию для затяжки сигаретой. Песня продолжалась, и они слушали, внимая каждому слову, прокручивая его в голове. Гарри сунул в рот новую сигарету и потянулся за сигаретой Тайрона, чтобы прикурить от нее, однако Тайрон отвернулся и бросил ему коробок спичек. Гарри посмотрел на них, затем медленно поднял их и углубился в процесс вытаскивания спички из коробка, поджигания ее, поднимания ее на нужную высоту и опускания головы, насколько необходимо, а затем в процесс самого прикуривания. Оу, йее, возьми все, киса, только не трахай мне мозг. Ох, какая приятная ком-па-ния. Эй, братан, спой-ка снова. Зачем? Чьей это ты кровушки захотел? Да мне насрать, бля, лишь бы это была не моя кровь. Братан, единственное место, где я хочу видеть свою кровь, это мой баян, когда я беру контроль, как раз перед тем, как загнать дерьмо назад в вену. Черт, у тебя в голове одна извилина, чувак. Ага, и еще несколько на обеих руках. Смешки и хохотки становились все громче, превращаясь в смех, когда они кивали в такт музыке, периодически затягиваясь сигаретой, глядя на скучный серый бетонный пол, на котором они сидели, не замечая его, поглощенные только своими чувствами, и чувствовали себя просто прекрасно. Последние ноты все еще звучали у них в головах, когда началась следующая песня. Эй, врубаешься, чего они играют? Черт, я не слышал этого с тех пор, как начал вмазываться. Господи, таких старых пластинок просто не бывает, перец. Мэрион уютно прислонилась к плечу Гарри, ее глаза и лицо освещала улыбка. Помнишь, как мы тогда того кота? Ага ... В голосе было столько ностальгии, что можно было почти видеть, как воспоминания дрейфуют в голубом дыму, воспоминания не только о музыке, радости и юности, но, возможно, и о мечтах. Они слушали музыку, и каждый слышал что-то свое. Они чувствовали себя расслабленно и были частью музыки, частью друг друга, почти частью мира. И так еще одна ночь-карусель в Окружном морге Бронкса медленно уплывала навстречу новому дню.
    Телефон зазвонил во второй раз, и Сара Голдфарб подалась к нему, не прекращая настраивать антенну телевизора, разрываясь между желанием узнать, кто звонит, и необходимостью избавиться от полос, время от времени искажающих картинку на экране, она снова вздохнула, собрала силы и, покосившись на телефон, звонивший снова и снова, стала наклоняться к нему, протянув одну руку к трубке, а кончиками пальцев другой продолжая потихоньку поворачивать антенну. Да иду я, иду. Не вешайте трубку, она устремилась к телефону, едва не упав на середине шестого звонка, и плюхнулась в кресло. Алло? Миссис Голдфарб? Да, это я. Голос был таким радостным, таким доброжелательным и полным энтузиазма, таким настоящим, что она повернулась к телевизору, решив, что голос исходит оттуда. Миссис Голдфарб, вас беспокоит Лайл Рассел из «Макдик Корпорейшн». Миссис Голдфарб, не желали бы вы поучаствовать в одной из наших самых интересных, самых позитивных про грамм? 0000, я? На телевидении? Она переводила взгляд с телевизора на телефон и обратно, пытаясь смотреть на оба предмета одновременно. Хаха, я так и думал, что вы согласитесь, миссис Голдфарб. Могу с уверенностью сказать, судя по теплоте в вашем голосе, что вы именно тот человек, который нам нужен для программы. Сара Голдфарб покраснела и моргнула: я никогда не думала, что когда-нибудь попаду на телевидение. Я просто ... - хаха, я понимаю паши чувства, миссис Голдфарб. Поверьте, Я, как и вы, счастлив, что стал частицей этого фантастического мира. Я считаю себя очень счастливым человеком, потому что у меня ежедневно есть возможность помогать людям вроде вас, миссис Голдфарб, быть частью программинга, которым гордимся не только мы, но и вся телеиндустрия - нет, вся нация. Мать Гарри мяла воротничок блузки, чувствуя, как из груди выскакивает сердце, ее глаза блестели от возбуждения. О, я и мечтать нс могла ... Голос Лайла Рассела стал серьезным. Очень серьезным. Миссис Голдфарб, вы знаете, о какой программе идет речь? Знаете? Нет ... я ... смотрю «Аякс» и не уверена ... На телевидении??? Миссис Голдфарб, вы сейчас сидите? Если нет, сядьте немедленно, потому что, когда я скажу вам, о какой программе идет речь, у вас от радости закружится голова. Я села, уже села. Миссис Голдфарб, я говорю не о чем другом, как о ... Он внезапно замолчал, и Сара еще сильнее вцепилась в воротничок своей блузки, широко раскрытыми глазами глядя на телефон и телевизор, не уверенная, откуда именно теперь пойдет голос. Когда он снова заговорил, его голос был глубоким, низким и чувственным: миссис Голдфарб, мы представляем телевикторины. 000000 ... Он выдержал драматическую паузу, пока Сара Голдфарб пыталась овладеть собой, ее дыхание перекрывало голоса из телевизора. Голос Лайла Рассела стал театрально-неотразимым: да, миссис Голдфарб, плюс кое-что еще, кое-что новенькое, шоу, которые будут в следующем сезоне; шоу, на которых захотят побывать миллионы американцев; те самые шоу, которые с нетерпением ждут миллионы - Я ... я ... на теле ... О, я не могу ... Да, миссис Голдфарб, именно вы. Я понимаю ваши чувства, вы думаете: почему именно я, в то время как многие миллионы зрителей отдали бы все, только бы попасть на эти шоу - О, я даже не могу пред ... Что ж, миссис Голдфарб, я могу сказать, почему вам так повезло. Наверное, у Бога в сердце есть для вас особенное местечко. Сара Голдфарб упала в свое кресло, сжимая в одной руке телефонную трубку, а другой по-прежнему сжимая воротничок. Ее глаза навыкате. Ее рот открыт. Впервые на своей памяти она не осознавала присутствие телевизора. Всю необходимую информацию вы получите по почте, миссис Голдфарб. До свидания ... И благослови вас Господь. Пип.
Ангельские лики плыли перед матерью Гарри, звучали псалмы, так успокаивающе ... Гудки телефонной трубки в ее руке и взорвавшаяся на экране бутылка очистителя, превратившаяся в маленький торнадо, привели ее в чувство. Она вдохнула. Потом выдохнула. Телефон. Да. Телефонную трубку нужно повесить на место. Ахааааа. Брямс. Она промахнулась. С минуту она смотрела на телефон, затем опять сняла и правильно положила трубку. На телевидении. Боже мой, телевидение. Ой, что же мне надеть??? Что я должна буду надеть? Я должна буду появиться там в красивом платье. Наверное, пояс не подойдет, слишком жарко. Сара посмотрела на себя, потом в ужасе закатила глаза. Может, мне и придется попотеть, но пояс нужен обязательно. Может, мне сесть на диету? Я перестану есть. Я потеряю тридцать фунтов до того, как окажусь на ТВ. Тогда с поясом я буду выглядеть как Спринг Бойингтон ... немного ... вроде как ... Прическа! Я попрошу Аду сделать мне прическу. А может, они мне ее сами сделают. Специально. О ... надо было спросить ... спросить кого? Как там его звали? Я вспомню, я вспомню. Само вспомнится. Он сказал, что все пришлют по почте. Я отлично выгляжу в красном платье с. .. Нет! Красный не очень хорошо смотрится в телевизоре. Как-то неправильно, размыто. Туфли и сумочка и серьги и ожерелье и шелковый платочек. ОООО! Сара кивала головой, хваталась за виски, вращала глазами, жестикулировала, хлопала в ладоши, потом внезапно останавливалась, садилась на минуту в кресло надо посмотреть в шкафу. Вот что я сделаю. Шкаф. Она утвердительно кивнула головой, вскочила из кресла и направилась в спальню, где начала перерывать содержимое шкафов, снимая платья с вешалок, примеряя их на себя, затем швыряя их на кровать; она ползала на коленях и локтях, исследуя самые отдаленные и темные уголки шкафов, находя давно забытые туфли и напевая что-то себе под нос, вытирала их от пыли, примеряла пару за парой, неуверенно покачиваясь в некоторых, так как ее распухшие ноги не влезали в модельную обувь. Потом позировала перед зеркалом, глядя на свои ноги в синих прожилках вен, обутые в золотые туфли. О, как же она любила свои золотые туфли! В конце концов она сдалась. Она надела красное платье. Я знаю, красное платье будет не очень хорошо смотреться В телевизоре, но мне нравится это платье ... Я люблю красный. Она красовалась, глядя в зеркало через одно плечо ... через другое плечо, поднимая и опуская подол, потом попыталась застегнуть молнию, но после десятиминутных усилий, пыхтений, сжиманий она сдалась, и осталась стоять перед зеркалом в расстегнутом платье: ей нравилось отражение, ведь она смотрела на себя из далекого-далекого прошлого, видя себя в прекрасном - красном платье и золотых туфлях, которые она надевала на бармицву Гарри ... Сеймур тогда еще был жив ... И даже не болен ... А ее мальчик выглядел так мило в этих ... Ах, все ушло. Ничего больше нет. Сеймур мертв, и ее - ах, я покажу Аде, как это выглядит. Она крепко придерживала незастёгнутую спинку платья и, дождавшись рекламной паузы, пошла к своей подружке Аде, которая жила по соседству. И где же праздник? Вечер-вечерок. Это как все праздники, вместе взятые. Когда я тебе расскажу, ты из окна выпрыгнешь. Надеюсь, из окна подвала. Они сели в гостиной, стратегически разместившись так, что каждая могла видеть и слышать телевизор во время обсуждения случившегося События, которое привело Сару Голдфарб сюда в красивом красном платье и золотых туфлях, их она надела в день, когда у ее Гарри, ее мальчика, была бармицва ... события столь важного, что Сара не могла о таком даже мечтать, которое принесло ее в состояние такого шока, что она даже отказалась от халвы. Сара рассказала Аде о телефонном звонке и о приглашении на телевидение. Ее, Сару Голдфарб, покажут по телевизору. На мгновение Ада застыла (одним ухом уловив конец сцены сериала). Правда? Ты не шутишь? Да с какой стати мне над тобой шутить? Думаешь, я так оделась для супермаркета? Ада продолжала смотреть на нее (по музыке она поняла, что сцена закончилась. Инстинктивно она приготовилась, что сейчас будет реклама, даже до того, как звук телевизора стал громче, а изображение ярче.) Хочешь чаю? Она встала и пошла на кухню. Сара последовала за ней. Вода быстро закипела. Налив себе по стакану чая, они вернулись в гостиную как раз к концу рекламы, и снова расположились на своих стратегических позициях, глазами и ушами внимая происходящему на экране телевизора и одновременно обсуждая огромную важность грядущего события в жизни Сары Голдфарб - события столь поразительного масштаба и важности, что оно наполнило ее новой волей к жизни и стало воплощением мечты, что освещала ее дни и утешала одинокими ночами.
Гарри и Тайрон Си шли через парк, тратя большую часть сил на то, чтобы уворачиваться от детей, с воплями носившихся вокруг или пролетающих на скейтах, или, там, скейтбордах, и ведь никогда не знаешь, с какой стороны будет атака. Чиеерт, не понимаю, зачем им дают летние каникулы, этих маленьких ублюдков надо бы держать в школе постоянно. Ты охренел? Да они всю школу к чертям разнесут. А так экономят деньги налогоплательщиков. Ну не ****ство ли, этот мудило ни разу в жизни не работал, и еще беспокоится о налогоплательщиках. Эй, чувак, ты должен беспокоиться о таких вещах. Да что с тобой, разве ты не ответственный чел? 000000, только послушайте это дерьмо, парнишка потерял всю крутизну. Пойдем, детка, тебе надо срочно чего-нибудь съесть, у тебя, по ходу, серьезные проблемы. Они направились к тележке с хот-догами, купили парочку с огурцами, горчицей и красным перцем и бутылку содовой. Закончив, они отошли подальше от детской площадки и растянулись на траве. Знаешь что, брат, я не гнал насчет того, чтобы взять чистого. О, детка, я с тобой. Тогда давай прекратим заниматься херней и сделаем это. Бля, сделаем что? У нас нет бабла.
Да неужели? Может, поищешь у себя в заднице? Ладно, хватит козла трахать, давай лучше придумаем, где можно вырубить денег. А сколько нам нужно? Точно не знаю. Пару сотен. Лучше идти в дело с четырьмя сотнями в кармане, тогда уж точно будешь знать, что возьмешь достаточно при любом раскладе. А ты уверен, что Броуди достанет нам пакет? Старик, ты че, а? Конечно я уверен. Даже после того, как он от­валит себе, нам останется достаточно, чтобы разбодяжить пополам, удвоить деньги, и еще останется немало для нас. Я крут. У него наверняка убойное дерьмо. Только я не хочу подсаживаться, брат. Не хотелось бы завалить все дело из-за кумаров. Прямо верняк сказал. Будешь держать себя в руках, и целая армия торчков будет толкать дерьмо для нас. Да, это единственно верный путь, чувак. Я видел ребят, которые сторчались и завалили весь бизнес, а закончили они в тюряге. Чиеерт, мы слишком умны для этого, детка. Ага, они хлопнули друг друга по рукам. Ну а где мы найдем бабки? Не знаю, детка, но я не хочу никого грабить. Я в тюрьме никогда не был, и собираюсь продолжать в том же духе. Спокойно, чувак. Я что, по-твоему, бандюга? Старухин телевизор это одно, но грабеж - совсем другое дело. Мы можем продавать хот-доги. Ага, точно, и кто будет толкать тележку? Не надо на меня смотреть, я продавец. Ха ха ха, ну и видок у нас будет ... Господи, я прямо вижу, как ты открываешь крышку, я достаю сосиску и мы кидаем монетку, чтобы выяснить, кто будет класть горчицу. Ну, по крайней мере, мы не умрем от голода. Об этом я не беспокоюсь. Давай, Тай, думай. Должен ведь быть способ быстро найти пару сотен. Они покурили, почесались, потом Тайрон щелчком отшвырнул окурок и потер голову, вроде как погладил ее, чтобы активировать серое вещество ... а заодно и почесался. Знаешь, есть пара чуваков, которые ходят в газету где-то в четыре-пять утра, они там грузовики загружают. И сколько они получают? Не знаю, но они всегда хорошо одеваются и ездят на хороших тачках. Серьезно? Гарри с минуту смотрел на Тайрона. Хммммммм. И что ты думаешь? Тайрон все еще чесал голову, но теперь уже не так интенсивно, вроде как поглаживал. Честно говоря, старик, я не больше тебя люблю работать. Да уж. .. Пять утра. Господи. Мне казалось, даже бармены в такое время спят ... но ... Гарри продолжал смотреть на Тайрона, а Тайрон Си Лав продолжал чесаться. Что думаешь? Не знаю, детка ... Но наверное, мы типа могли бы сходить и посмотреть, как там все устроено. Гарри пожал плечами: черт, а чего бы и не сходить? Тайрон перестал чесаться, и они, ударив по рукам, встали и пошли по траве к дорожке, по которой вышли через парк на улицу. Гарри решил пойти домой, чтобы утром не опоздать на новую работу. Если я скажу своей старушке, что у меня появилась работа, она уж наверняка меня вовремя поднимет. Наверное, нам надо встать часам к четырем утра, а? Чтоб наверняка прийти туда вовремя ... четыре утра, это кажется невероятным. Тогда, малыш, подумай о пакете чистого белого, это точно прошибет твою задницу. А ты потом зайдешь ко мне и разбудишь. Можешь свою сладкую жопку на это поставить. Уж если я встаю в такую рань, то тебя я точно подниму. Они расхохотались и хлопнули по рукам, и Гарри уже собирался повернуть, чтобы пойти домой и подготовиться к новой бодяге, которая поможет им стать большими боссами, когда внезапно они заметили своего приятеля, бегущего куда-то по улице. Эй, что происходит, чувак? Будто за тобой погоня. Куда спешишь? Знаете Маленького Джоуи, ну, того кота с нарезанным ухом? Да, конечно. Чувак с авеню. Точно, это он. Так вот, он и Тайни с еще одним котом только что затарились у Уинди, И не успел Джоуи догнать раствор до конца, оп был уже готов, в натуре. Передоз, вот так вот просто. Говорят, он всего ничего поставил и отъехал. Тогда Тайни решил поставить в три раза меньше, так, для тяги, и убился просто в слюни. Серьезно? А ты чистый? Ты чертовски догадлив. Зачем, ты думаешь, я гоню свою задницу к Уинди? Хочу добраться до него, пока он не сообразил, что за бомба у него на руках. Этот мудила на игле так давно, что его уже и ослиная моча не вставит. Гарри и Тайрон присоединились к гонке до Уинди. Пойти работать они могли в любой другой раз, а вот шанс замутить ядерного перца вроде этого выпадает нечасто.
Даже следующей ночью у них еще оставалось, настолько хорошим был героин. Старик, кто-то точно облажался. Этот перец стоило разбодяжить раз шесть. Чиеерт, лучше б такого товарцу было поменьше, а то слишком много будет трупов в этом городишке, старый. Да ладно, подумаешь, парочка трупов на весь город. Чиеерт, барыга, наверное, с ума сходит, пытаясь понять, что за движения такие начались.
Они совсем развязли и решили, что нет никакого смысла даже думать о том, чтобы пойти с утра на работу, потому что до утра оставалось всего ничего. Не было смысла ломать такой кайф работой. Они решили заскочить к Тони домой, посмотреть, что происходит.
Улиицы были полны звуков летней ночи. На скамейках и пожарных лестницах сидели люди, разыгрывались сотни партий в карты и домино, игроков окружали зеваки, по кругу ходили банки с пивом и бутылки с вином. Время от времени вблизи игроков проносились дети, и игроки на автомате покрикивали на них, не отрывая глаз от экрана и не пропуская своей очереди выпить. Приятный был вечер. с неба светили звезды, и можно было издали заметить кучи мусора и собачье дерьмо на тротуарах. Воистину прекрасная была ночь.
Тони жил на переделанном под квартиру чердаке, в старом индустриальном здании. Вообще-то, под словом «переделанный» подразумевались кровать в одном конце помещения и плита с холодильником в другом. Между ними было обширное пространство. Обычно это пространство было забито людьми либо кайфующими, либо догоняющимися, либо готовившимися забалдеть. Когда Гарри и Тайрон пришли туда, на полу сидело несколько человек. Тони сидел в единственном кресле, огромном, пухлом, порванном и расцарапанном, с большими подлокотниками в виде крыльев, словно кресло вот-вот сомкнет свои объятья, проглотит его и переварит, чтобы закончил он дни свои в темном и пыльном углу магазинчика подержанной мебели, с табличкой «Не продается» на груди, играя в гляделки с хозяйским котом. Он смотрел телевизор, который был хорошим компаньоном креслу, такой же огромный и старый, отлично вписывающийся в чердачную обстановку. На шее у Тони висела китайская водяная трубка, бонг, чашечка которой была наполнена хэшем, и время от времени он делал затяжку- другую, не отрывая взгляда от телевизора. Несколько человек расселись вокруг кальяна, наполненного вином, чашечка также была наполнена травой, а сверху лежал кусок гашиша. Мэрион как раз сделала затяжку, когда вошли Гарри и Тайрон. Они присоединились к остальным. Как дела? Что происходит? Эй, малышка, че нового? Как поживаешь, братан? Все по-старому, чувак. Шланг кальяна оказался в руках у Гарри. Он с минуту посасывал его, потом передал Тайрону, Наконец Гарри выдохнул, слегка откинулся назад и посмотрел на Мэрион. Как дела? О, да все то же самое. Гарри кивнул в сторону кальяна: неплохой хэш. Угу. Хорошо вставляет. Очень меня успокаивает. Глаза Гарри были почти закрыты, на расслабленном лице блуждала улыбка. Я так и понял. Выглядишь ты клево. На лице Мэрион появилась ухмылка, и она хохотнула: это типа комплимент или ты так со всеми? Гарри раскинул руки и пожал плечами, на его лице все та же сонная ухмылка. Иногда я не такой учтивый, особенно когда пьяный. Мэрион хихикнула чуть громче: может, и так, но зато ты более общительный. Знаешь, у тебя очень милая улыбка, особенно когда ты расслабленный, как сейчас. Гарри засмеялся и наклонился к ней поближе, у меня нет выбора, малышка, я такой расслабленный, что сейчас растаю. Мэрион рассмеялась и сжала его руку, потом взяла мундштук кальяна и сделала еще затяжку, прежде чем передать его Гарри. Он засмеялся. Это именно то, что мне надо позарез ... Вроде как помогает снять напряжение, понимаешь? Мэрион покачала головой, стараясь удержать смех, рвущийся наружу вместе с дымом. Тайрон сунул шланг кальяна под нос Гарри: давай, чувак, потом трепаться будешь о всякой ерунде. Сделай напасик и продолжай в том же духе. Гарри, сконцентрировавшись, затянулся и передал шланг Фреду. Тайрон смотрел на то, как Фред, присосавшись к шлангу, делал затяжку, которая, казалось, длилась минут пять, отчего кусочек гашиша раскалился добела. Блин, этот мудвин собирается высосать гашик прямо через шланг. Надо проверить, нет ли у него в башке еще какой дырки, воздух должен же выходить наружу. Наконец Фред оторвался от шланга и передал его Тайрону, на его лице гуляла широкая, глупая улыбка, он хрюкнул, пытаясь удержать дым в легких, - не жадничай, детка. Тайрон расхохотался, зажав шланг в обеих руках, остальные присутствующие захихикали. Тайрон посмотрел в пол, покачал головой, потом снова поднял взгляд на Фреда, у которого на лице была все та же говноедская улыбка. Смех его становился все сильнее и сильнее, тут уже и остальные не выдержали и начали хохотать, тряся головой, и все взгляды неизбежно останавливались на лице Фреда, сидевшего с глупейшей ухмылкой, которая становилась все более идиотской, - теперь, как бы они ни старались, остановить этот смех было нереально. Фред же так и продолжал удерживать дым в легких, хотя сам едва не задыхался. Его лицо покраснело, глаза вылезали из орбит, а Тайрон тыкал в него пальцем и, трясясь от смеха, пытался выдавить: Чиее ... Чиее ... - и в конце концов Фред все же выдохнул дым, но тут же быстренько сделал еще напас и закивал головой: чхорт; остальные уже никак не могли подавлять смех, а Тони курнул из своей трубки и набычился на телевизор, потому что программа была прервана рекламой, потом еще одной рекламой, потом неполадками на станции и снова рекламой. Тони сделал еще одну затяжку, заерзал в своем кресле и забормотал под нос что-то про дерьмо собачье. Ему хотелось смотреть сериал, нах, а не сраную собаку, жрущую конину, и он начал орать на телевизор, давай, псина херова, засунь свой нос ей в жопу. Что, тебе рыба не нравится, что ли? Э-э? Рыба ему, видите ли, не нравится, пидору, сучий ты потрох. Смех постепенно утих. На время все притормозили с гашишем и просто сидели, устроившись поудобнее, слушали музыку и болтали, а потом краем глаза стали наблюдать за Тони, слушать его реплики, и снова послышались смешки. Эй, детка, не стоит так говорить о пидорах в присутствии Гарри, ",то может ранить его чувства. Фред так и сидел с улыбкой деревенского дурачка: а откуда вы знаете, что он пидор, может, он лесбиян, - и он едва не задохнулся от хохота, - черт, я щас обосрусь, хахахахахахаха, лесбиюн-потаскун, хахахахахаха, дерьмището какое, хахахахахаха; Тони все еще нудил что-то нечленораздельное, а остальные катались по полу от смеха, глядя на хохочущего и трясущего головой Фреда, и каждый раз, когда его смех начинал затихать, он снова начинал трепаться о лесбиянах с членом, и все снова покатывались. Тони встал, его трубка болталась на шее, и направился к шкафу, взял что-то из ящика и снова плюхнулся в свое кресло, где снова почти исчез из виду за чумовыми крыльями. Положив новую плюшку гашиша в трубку, он поджег его, сделал пару долгих затяжек и снова молча уставился в телевизор, где наконец снова пошел сериал. Фред уже Не мог смеяться, хотя все еще ухмылялся и тряс головой, остальные же старались не смотреть в его сторону, потому что у всех от смеха болели животы. Гарри и Мэрион отделились от остальных и, развалившись на старых подушках, вполуха слушали музыку, обратив все внимание друг на друга. Ты одна живешь или с подружкой? Одна. Ты же Знаешь. Гарри пожал плечами: откуда мне знать-то? Когда я был у тебя в последний раз, я помню, ты жила с соседкой, правильно? Господи, это ж несколько месяцев назад было. Ого, так давно? Темпус действительно фугитс, да? Ага. Иногда, кажется, оно застывает на месте. Словно ты сидишь в мешке и не можешь вылезти, и кто-то постоянно твердит тебе, что со временем все станет лучше, а время словно застыло и смеется над тобой и твоей болью ... А потом внезапно оно сдвигается с места, и ты вдруг видишь, что прошло полгода. Вроде как только Вытащил летние вещи из шкафа, а на дворе Рождество, а между этим десять лет боли. Гарри улыбнулся: Господи, я только сказал привет, а ты мне уже даешь классификацию отпечатков пальцев. Но я рад, что у тебя все в порядке. Мэрион рассмеялась, а Гарри прикурил косяк, и, сделав пару быстрых затяжек, передал его Мэриов;. Тони начал слегка подергиваться. Движения были не вольными , словно он чувствовал приближающуюся катастрофу. Он с головой ушел в сюжет, ему было очень интересно, как именно здоровяк разберется с плохим и спасет девку, он переживал за них, но что-то подсказывало ему, что проклятый телевизор настроен против него, Тони, и только и ждет момента, чтобы сцапать его. Он снова раскурил трубку, сделал пару глубоких затяжек, затушил ее и снова уставился в телевизор. Лучше со мной не связывайся, ***ин сын. Я тебя предупредил. Он перестал дергаться и, устроившись в кресле поудобнее, снова исчез из вида. Мэрион усмехнулась. У него, похоже, свое садо-мазо с этой штукой, тебе не кажется? Ага. Как будто чувак и шлюха, которая ему не дает. Остальные тоже время от времени наблюдали за Тони и улыбались, развлекаясь, как было уже много раз - и было куда интереснее происходящего на экране. А знаешь, чувак, он думает, это его старуха. Бля, да он никогда со своей старухой так не разговаривал. Они засмеялись и вернулись к своим разговорам, музыке и куреву. Гарри прислонился к Мэрион, а она гладила его по голове и играла с его волосами, и оба слушали музыку. Время от времени он ради развлечения протягивал руку и играл кончиками пальцев с ее сосками или ласкал ее грудь ладонью, очень нежно, даже мечтательно. Он наблюдал за своими пальцами, ласкающими ее напрягшийся сосок, представлял его под блузкой, и ему хотелось расстегнуть ее и поцеловать сосочек, но это казалось слишком сложным в тот момент, и он решил отложить это дело до следующего раза. Он просто слушал музыку и двигался навстречу ее пальцам, ласкающим его голову, сдаваясь на милость чувственных течений, в которых постепенно утопал. Знаешь, девочка, а это, пожалуй, даже получше ширева будет. Меня это здорово заводит. Мне тоже нравится. Мне всегда нравились волнистые волосы. Моим пальцам очень приятно их гладить. Сквозь них нельзя просто провести пальцы, как сквозь прямые. Они сопротивляются, будто они живые, и ужасно приятно укрощатъ их. Мэрион смотрела, как ее пальцы проходят сквозь волосы Гарри, наблюдая, как под ними закручиваются кончики волос, наматывала на них пряди, ощущала, как его волосы ласкают ее ладонь, и снова смыкала пальцы, медленно Поднимала руку, чувствуя, как пряди волос скользят под ее руками, между пальцев, и она понимала, что создает ритм для ласк, который управлял ее дыханием, а затем стал частью дыхания и перетек в рябь, проходившую через ее тело, когда Гарри ласкал ее сосок кончиками пальцев. Она представля

СТРАХ И НЕНАВИСТЬ В ЛАС ВЕГАСЕ книга







Хантер С. Томпсон
Страх и отвращение в Лас‑Вегасе


«Страх и отвращение в Лас‑Вегасе»: Adaptec/T‑ough Press; Москва; 2003
ISBN 5‑17‑017486‑1

Аннотация

«У
нас в распоряжении оказалось две сумки травы, семьдесят пять шариков
мескалина, пять промокашек лютой кислоты, солонка с дырочками, полная
кокаина, и целый межгалактический парад планет всяких стимуляторов,
транков, визгунов, хохотунда… а также кварта текилы, кварта рома, ящик
Бадвайзера, пинта сырого эфира и две дюжины амила...»

Часть первая

1.

Мы
были где‑то на краю пустыни, неподалеку от Барстоу, когда нас стало
накрывать. Помню, промямлил что‑то типа: «Чувствую, меня немного
колбасит; может ты поведешь?…» И неожиданно со всех сторон раздались
жуткие вопли, и небо заполонили какие‑то хряки, похожие на огромных
летучих мышей, ринулись вниз, визгливо пища, пикируя на машину,
несущуюся та пределе ста миль в час прямо в Лас‑Вегас. И чей‑то голос
возопил: «Господи Иисусе! Да откуда взялись эти чертовы твари?».
Затем
все снова стихло. Мой адвокат снял свою рубашку и лил пиво себе на
грудь — для лучшего загара. «Какого хрена ты так орешь?» — пробормотал
он, уставившись на солнце с закрытыми глазами, спрятанными за круглыми
испанскими темными очками. «Не бери в голову, — сказал я. — Твоя
очередь вести». И, нажав на тормоза, стопанул Великую Красную Акулу на
обочине хайвэя. «Без мазы упоминать об этих летучих мышах, — подумал
я. — Бедный ублюдок довольно скоро сам увидит их во плоти».
Уже
почти полдень, а нам все еще оставалось проехать более сотни миль.
Суровых миль. Я знал — времени в обрез, нас обоих в момент растащит
так, что небесам станет жарко. Но пути назад не было, как и времени на
отдых. Выпутаемся на ходу. Регистрация прессы на легендарную «Минт 400»
идет полным ходом, и нам нужно успеть к четырем чтобы потребовать наш
звуконепроницаемый номер люкс. Модный спортивный нью‑йоркский журнал
позаботился о брони, не считая этого большого красного Шевро с открытым
верхом, который мы взяли напрокат с парковки на Бульваре Сансет… А я,
помимо прочего, — профессиональный журналист; так что у меня было
обязательство представить репортаж с места событий, живым или мертвым.
Спортивные редакторы выдали мне наличными триста баксов, большая часть
которых была сразу же потрачена на «опаснейшие» вещества. Багажник
нашей машины напоминал передвижную полицейскую нарколабораторию. У нас
в распоряжении оказалось две сумки травы, семьдесят пять шариков
мескалина, пять промокашек лютой кислоты, солонка с дырочками, полная
кокаина, и целый межгалактический парад планет всяких стимуляторов,
транков, визгунов, хохотунда… а также кварта текилы, кварта рома, ящик
Бадвайзера, пинта сырого эфира и две дюжины амила.
Вся эта хренотень
была зацеплена предыдущей ночью, в безумии скоростной гонки по всему
Округу Лос‑Анджелеса — от Топанги до Уоттса — мы хватали все, что
попадалось под руку. Не то, чтобы нам все это было нужно для поездки и
отрыва, но как только ты по уши вязнешь в серьезной химической
коллекции, сразу появляется желание толкнуть ее ко всем чертям.
Меня
беспокоила всего лишь одна вещь — эфир. Ничто в мире не бывает менее
беспомощным, безответственным и порочным, чем человек в пропасти
эфирного запоя. И я знал, мы очень скоро дорвемся до этого гнилого
продукта. Вероятно, на следующей бензоколонке. Мы по достоинству
оценили почти все остальное, а сейчас — да, настало время изрядно
хлебнуть эфира, а затем сделать следующие сто миль в отвратительном
слюнотечении спастического ступора. Единственный способ оставаться
бдительным под эфиром: принять на грудь как можно больше амила — не все
сразу, а по частям, ровно столько, сколько бы хватило, чтобы сохранять
фокусировку на скорости девяносто миль в час через Барстоу.
«Старый,
вот так и надо путешествовать», заметил мой адвокат. Он весь изогнулся,
врубая на полную громкость радио, гудя в такт ритм‑секции и вымучивая
слова плаксивым голосом: «Одна затяжка уйесет тебя, Дорогой Иисус… Одна
затяжка унесет тебя…» Одна затяжка? Ах ты, бедный дурак! Подожди, пока
не увидишь этих блядских летучих мышей. Я едва мог слышать радио, с
шумом привалившись к дверце в обнимку с магнитофоном, игравшим все
время «Симпатию к Дьяволу». У нас была только одна эта кассета, и мы
непрестанно ее проигрывали, раз за разом — сумасшедший контрапункт
радио. А также поддерживая наш ритм на дороге. Постоянная скорость
хороша для грамотного расхода бензина во время пробега — а по каким‑то
причинам тогда это казалось важным. Разумеется. В такой, с позволения
сказать, поездке каждый должен внимательно следить за расходом бензина.
Избегай резких ускорений и рывков, от которых кровь стынет в жилах Мой
адвокат давно уже, в отличие от меня; заметил хитчхайкера.. «Давай‑ка
подбросим парнишку», — проговорил он и, до того, как я успел выдвинуть
какой‑либо аргумент за или против, остановился, а этот несчастный
оклахомский мудвин уже бежал со всех ног к машине, улыбаясь во весь рот
и крича: «Черт возьми! Я никогда еще не ездил в тачке с открытым
верхом!».
— Что, правда? — спросил я. — Ладно, я полагаю, ты уже созрел для этого, а?
Парень нетерпеливо кивнул, и Акула, взревев, помчалась дальше в облаке пыли.
— Мы — твои друзья, — сказал мой адвокат. — Мы не похожи на остальных..
«О
Боже, — подумал я, — он едва вписался в поворот». «Кончай этот базар, —
резко оборвал я адвоката, — Иди наложу на тебя пиявок». Он ухмыльнулся,
похоже, въехав. К счастью, шум в тачке был настолько ужасен, — свистел
ветер, орало радио и магнитофон — что парень, развалившийся на заднем
сиденье, не мог ни слова расслышать из того, о чем мы говорили. Или
все‑таки мог?
«Сколько мы еще продержимся?» — дивился я. Сколько еще
времени осталось до того момента, когда кто‑нибудь из нас в бреду не
спустит всех собак на этого мальчика? Что Он тогда подумает? Эта самая
одинокая пустыня была последним известным домом семьи Мэнсона. Проведет
ли он эту неумолимую параллель, когда мой адвокат станет вопить о
летучих мышах и громадных скатах‑манта, обрушивающихся сверху на
машину? Если так — хорошо, нам просто придется отрезать ему голову и
где‑нибудь закопать, И ежу понятно, что мы не можем дать парню спокойно
уйти. Он тут же настучит в контору каких‑нибудь: нацистов, следящих за
соблюдением закона в этой пустынной местности, и они настигнут нас, как
гончие псы загнанного зверя.
Бог мой! Неужели я это сказал? Или
только Подумал? Говорил ли я? Слышали они меня? Я опасливо бросил
взгляд на своего адвоката, но он, казалось, не обращал на меня ни
малейшего внимания — наблюдал за дорогой, ведя нашу Великую Красную
Акулу на скорости в сто десять или около того. И ни звука с заднего
сидения.
«Может мне лучше перетереть с этим мальчиком?» — подумал я. Возможно, если я объясню ситуацию, он слегка расслабится.
Конечно. Я повернулся на сидении и одарил его широкой приятной улыбкой… восхищаясь формой его черепа.
— Между прочим, — сказал я, — есть одна штука, которую ты, судя по всему, должен понять.
Он уставился на меня, не мигая. Заскрежетал зубами?
— Ты слышишь меня? — заорал я.
Он кивнул.
— Это хорошо. Потому что я хочу чтобы ты знал: мы на пути в Лас‑Вегас в поисках Американской Мечты.
Я улыбнулся.
— Вот почему мы взяли напрокат эту тачку. Это была единственная возможность сделать все путем. Ситуацию просекаешь?
Парень снова кивнул, но по его глазам было заметно, что он явно нервничает.
— Я хочу, чтобы ты понял первопричину, — продолжал я.
Ведь
это очень опасное предприятие — можно так вляпаться, что и костей не
соберешь… Черт, я все забыл об этом пиве; хочешь банку?
Он мотнул головой.
— Как насчет эфира? — не унимался я.
— Чего?
Да
так, к, слову пришлось. Давай конкретно разберемся, с чувством, толком,
расстановкой. Понимаешь, еще сутки назад мы сидели в Поло Ландж, в
отеле Беверли Хиллз — во внутреннем дворике, конечно, — просто сидели
под пальмой, как вдруг облаченный в гостиничную униформу карлик с
розовым телефоном подошел ко мне и сказал: «Должно быть, именно этого
звонка Вы все это время ждали, сэр?» Я засмеялся; вскрыл байку пива,
забрызгав пеной все заднее сиденье, и продолжал рассказывать: «И ты
знаешь? Он был прав! Я ожидал этого звонка, но понятия не имел, от кого
он. Ты слушаешь?» На лице паренька застыла маска нескрываемого страха и
смущения.
А я гнул свое дальше, вскрывая брюшину правде‑матке: «Я
хочу, чтобы ты понял. Этот человек за рулем — мой адвокат! Он не
какой‑то мудак, которых можно пачками нарыть на Бульваре. Хрена лысого,
да ты взгляни на него! Он не похож на нас, не правда ли? А все потому,
что он иностранец. Я думаю, скорее всего, Самоанец. Но это ничего не
значит, а? Имеешь что‑нибудь против?».
— Черт, да нет же! — выпалил он.
— А
я так не думаю, — заявил я. — Потому что, несмотря на его
происхождение, этот человек чрезвычайно ценен для меня. — Посмотрел на
моего адвоката, но его разум унесло куда‑то к ебеням.
Я сильно и
громко хлопнул кулаком по спинке водительского сидения. «Это важно,
черт возьми! Это — правдивая история!». Машину противно качнуло в
сторону. «Убери руки с моей шеи, ебаный в рот!» — взвизгнул адвокат,
выворачивая руль. Парень, сидящий сзади, кажется, был готов выпрыгнуть
из машины прямо на ходу и попытаться сделать ноги.
Наши вибрации
становились все гнуснее — но почему? Я был озадачен, расстроен. Что же,
в этой тачке нет и намека на человеческое общение? Или же мы — выродки,
опустившиеся до уровня бессловесных хищников? Потому что моя история
была правдивой. Я был уверен в этом. И крайне необходимой, чувствовал
я, для осмысления нашего путешествия, чтобы расставить все точки над
«и». Мы действительно сидели в Поло Ландж — много часов — пили
Сингапурский Слинг с мескалем в придачу, заливая все пивом. И когда
раздался звонок, я был готов…
Карлик, насколько я помню, крадучись,
подошел к нашему столику и протянул мне розовый телефон. Я не произнес
ни слова, только слушал. Затем повесил трубку и повернулся к моему
адвокату. «Звонили из штаб‑квартиры, — сказал я. — Они хотят, чтобы я
немедленно отправился в Лас‑Вегас и встретился с португальским
фотографом по имени Ласерда. Он введет в курс дела. Все, что я должен
сделать, — зарегистрироваться в отеле, и там он меня вычислит».
Адвокат
помолчал какую‑то секунду, потом внезапно оживился в кресле. «Господи,
мать твою! — воскликнул он. — Я полагаю, что понял схему. Пиздец
подкрался незаметно!». Он заправил нижнюю рубашку цвета хаки в свои
белые трикотажные клеша и заказал еще выпить.
«Похоже, до того, как
все это закрутится, тебе необходимо основательно проконсультироваться у
юриста, — заметил он. — И мой первый совет: тебе надо взять напрокат
быструю тачку без верха и убраться из Лос‑Анджелеса ко всем чертям в
ближайшие сорок восемь часов». Он печально покачал головой. «Короче,
мой уикэнд накрылся, потому что я, естественно, отправлюсь с тобой, и
нам также имеет смысл вооружиться».
— А почему бы и нет? — сказал
я. — Если овчинка и стоит выделки, то нужно делать это грамотно. Нам
потребуется достойное предприятия оборудование и достаточно денег в
карманах — если только брать в расчет наркоту и сверхчувствительный
кассетник для постоянной дорожной музыки.
— Что это за репортаж? — спросил он.
— «Минт
400» — отозвался я. — Старт богатейшей мотоциклетной гонки за всю
историю профессионального спорта. Участвуют также автомобили для
движения по песку. Фантастический спектакль в честь какого‑то вахлака
толстосума Дэла Уэбба, владельца роскошного Отеля «Минт» в центре
Лас‑Вегаса… по крайней мере, так гласит пресс‑релиз; мой человек в
Нью‑Йорке только что прочитал мне его.
— Ну, — протянул он, — как
твой адвокат я советую тебе купить мотоцикл. Каким образом ты еще
сделаешь репортаж из самого что ни на есть пекла?
— Не выйдет. Где мы сможем раздобыть Винсент Блэк Шэдоу?
— Что это?
— Роскошный
байк, — просветил я его. — У новой модели двигатель — две тысячи
кубических дюймов, развивает двести лошадиных сил за четыре тысячи
оборотов в минуту, силовя магниевая рама, два сидения из пенорезины и
общий точный вес— двести фунтов.
— Для такой тусовки звучит подходяще.
— А как же. Эта скотина не слишком хороша на поворотах, но по прямой охуеваешь в атаке. На взлете обгонит F‑III.
— На взлете? — переспросил он. — А мы справимся с управлением такой образины?
— Стопудово, — убежденно сказал я. — Сейчас свяжусь с Нью‑Йорком насчет денег.

2.
Развод свиноматки в Беверли Хиллз на $300

В
нью‑йоркском офисе не были так хорошо знакомы с Винсент Блэк Шэдоу, как
этого хотелось: они отослали меня в лос‑анджелесское бюро, находившееся
прямо в Беверли Хиллз, за несколько длинных кварталов от Поло Ландж,
но, когда я туда добрался, дама в бухгалтерии отказалась выдать мне
наличкой больше 300 долларов. «Понятия не имею, кто вы такой», —
заявила она. К тому времени я уже вовсю обливался потом. Моя кровь
слишком густа для Калифорнии: я никогда не был в состоянии адекватно
объясняться в этом климате, не промокнув от пота… с дикими, налитыми
кровью глазами и трясущимися руками.
Так что я взял триста баксов и
отвалил. Мой адвокат ждал в баре за углом. «Это не сделает погоды, —
сказал он, посмотрев на деньги, — пока у нас не появится неограниченный
кредит».
Я заверил его, что появится. «Вы, Самоанцы, все
одинаковы, — констатировал я. — У вас нет веры в обязательную
порядочность культуры белого человека. Господи, да еще час назад мы
сидели в той вонючей клоаке, выжатые как лимон, без сил и планов на
уикэнд, когда последовал звонок от совершенно незнакомого человека из
Нью‑Йорка, сказавшего, что мне надо отправляться в Лас‑Вегас, — а
расходы охуительны, — и потом он посылает меня в какой‑то офис в
Беверли Хиллз, где другой абсолютно незнакомый мне человек дает мне
налом триста баксов безо всякой на то причины… Говорю тебе, друг мой,
это Американская Мечта в действии! Мы будем последними дураками, если
не оседлаем эту странную торпеду, пущенную в неизвестную нам цель, и не
промчимся на ней до конца».
— Разумеется. — отозвался он, — Мы должны сделать это.
— Точно. Но сначала нам нужна машина. А после кокаин. Затем кассетник для особой музыки и мексиканские рубашки из Акапулько.
Единственно
стоящим вариантом подготовки к путешествию, чувствовал я, будет
разодеться как. павлины, обдолбаться до озверения, прохуярить по
пустоте и сделать репортаж. Никогда не теряй из виду изначальной
ответственности.
Но каков из себя этот репортаж? Никто не удосужился
сказать. Придется нам самим выкручиваться, как угрям. Свободное
Предприятие. Американская Мечта. Горацио Элджер сошел с ума от
наркотиков в Лас‑Вегасе. Приступай немедленно: чистая
Гонзо‑журналистика.
И тут вступал в силу социопсихический фактор.
Время от времени, когда твоя жизнь усложняется и вокруг начинают виться
всякие. скользкие подхалимы, настоящий, действенный курс лечения —
загрузиться под завязку гнусной химией, а потом мчаться, как бешеная
скотина, из Голливуда в Лac‑Beгac. Расслабиться, как это бывало, в
чреве исступленного солнца пустыни. Вернуть крышу в прежнее состояние,
привинтить ее наглухо болтами реальности; намазать рожу белым кремом
для загара и двинуться дальше с музыкой, врубленной на полную
громкость, и хотя бы с пинтой эфира.
Достать химию не составило
особого труда, а вот приличные колеса и магнитофон в шесть тридцать
вечера нарыть в Голливуде не так‑то и легко. Моя старая машина была
слишком мала и слаба для пробега через пустыню. Мы отправились в
Полинезийский бар, где мой адвокат сделал семнадцать звонков, прежде
чем выцепил тачку с открытым верхом, удобоваримой мощностью в лошадиных
силах и подходящей окраски.
«Придержи ее, — услышал я, как он
говорил в трубку. — Через полчаса мы придем заключать сделку. Выдержав
паузу, адвокат начал орать: „Что? Разумеется, у джентльмена есть
основная кредитная карточка.. Да вы, блядь, понимаете с кем говорите?"
«Не трать понапрасну порох на этих свиней, — сказал я, когда он с шумом
бросил трубку. — Теперь нам нужно вычислить музыкальный магазин с
превосходной техникой. Никакой мелочи пузатой. Необходим один из тех
новых бельгийских Гелиоваттов с направленным звукозаписывающим
микрофоном, чтобы фиксировать обрывки разговоров со встречных машин.
Мы
сделали еще несколько звонков и в результате нашли нашу технику в одном
магазине за пять миль от бара. Он уже закрывался, но продавец сказал,
что подождет, если мы поторопимся. По дороге туда мы застряли в пробке,
когда на Бульваре Сансет, прямо напротив нас, Стингрей задавил насмерть
пешехода. К тому времени, как мы добрались до магазина, он был закрыт.
Внутри маячили какие‑то люди, но они отказывались подойти к двойной
стеклянной двери, пока мы не треснули по ней несколько раз? ясно
обозначив наши намерения.
В конце концов продавцы, угрожающе
размахивая клюшками для гольфа с железными головками, подошли к входу,
и нам удалось через крошечную прорезь провентилировать вопрос о продаже
товара. Потом они слегка приоткрыли дверь, только чтобы выпихнуть
наружу магнитофон, быстро захлопнули ее и снова закрыли. «А теперь
забирайте свое барахло и катитесь отсюда к чертовой матери», — крикнул
один из них в щель.
Мой адвокат в ярости погрозил ему кулаком. «Мы
еще вернемся, — завопил он. — На днях я вернусь и брошу в вашу говенную
забегаловку бомбу! У меня здесь на чеке есть твое имя. Узнаю, где ты
живешь, и спалю на хуй твой дом!».
«Похоже, у него будет о чем
подумать», — проворчал он себе под нос, и мы с чувством выполненного
долга отъехали от этого гостеприимного места. «Этот чувак, как ни
крути, — псих‑параноик. Их легко вычислить».
В прокате автомобилей
неприятности начались с новой силой. Подписав все бумаги, я забрался в
машину и чуть было не потерял контроль над управлением, пока, врубив
задний ход, пересекал стоянку к бензоколонке. Парень из прокатной
конторы был явно шокирован.
— Послушайте, э… Как бы это… Вы, ребят, будете осторожно обращаться с этой машиной, а?
— Конечно.
— Боже, хочется верить! Вы только что задом объезжали полуметровый бетонный торец и. даже не сбавили скорость!
Сорок пять задним. ходом! И чуть не врезались в бензоколонку!
— «Чуть‑чуть» не считается. Я всегда проверяю коробку передач таким образом. Легкий прикол. Для остроты ощущений.
Тем
временем мой адвокат занимался тем, что перетаскивал ром и лед из
нашего старого Пинто на заднее сиденье новой тачки. Служитель нервно
взглянул на него.
— Слушайте, — сказал он. — Вы, ребят, что, пьете?
— Я — нет, — ответил я.
— Только загрузить горючим чертов багажник, — внезапно рявкнул адвокат.
— Мы торопимся, в натуре, мать ее так. Отправляемся в Лас‑Вегас на гонки в пустыню.
— Что?!
— Не волнуйтесь, — сказал я. — Мы — ответственные люди.
Я
подождал, пока он завернет колпачок бензобака, включил первую скорость,
нарочито не спеша тронулся, и мы вклинились в поток рычащих машин.
— Еще один мнительный зануда, — заметил мой адвокат. — Судя по всему, он под завязку закинулся спидом.
— Да, надо было тебе сунуть ему немного красных (барбитуратов — прим. пер. ).
— Красные
такому козлу не помогут, — возразил он. — Черт с ним. Голова другим
забита. Столько еще нужно сделать, прежде чем выехать на шоссе.
— Я хочу раздобыть рясы священников. Они могут здорово пригодиться в Лас‑Вегасе.
Но
все магазины одежды были закрыты; а взломать церковь не хватало
наглости. «Чего зря беспокоиться? — сказал адвокат. — Ты должен
помнить, что больщинство полицейских — добропорядочные злобные
католики. Можешь ты себе представить, что с нами сделают эти уроды,
если заловят убитых в говно, в краденых сутанах? Господи, да они нас
кастрируют!»
— Ты прав, — согласился я. — И, ради бога, не кури эту
трубку, пока стоим на красном свете. Всегда держи в голове, что нас уже
пасут.
Он кивнул.
Нужен большой кальян. Положим под сиденье, с глаз долой. Если кто‑нибудь нас заметит, подумает, будто мы вдыхаем кислород.
Остаток
ночи мы провели, затариваясь всякими веществами и загружая ими машину.
Затем съели немного мескалина и отправились плавать в океане. Где‑то на
рассвете позавтракали в кафе Малибу, осторожно проехали город и
стремительно помчались по окутанной смогом автостраде Пасадены,
направляясь на Восток.

3.
Странное лекарство пустыни…
Кризис доверия

Меня
все еще смутно терзал возглас нашего хитчхайкера, что он, дескать,
«никогда не ездил в тачке с открытым верхом». Этот несчастный мудозвон
живет в мире тачек с открытым верхом, которые все время со, свистом
проносятся мимо него по хайвэю, и он ни в одной из них ни разу даже не
прокатился. От осознания этого факта я стал чувствовать себя как король
Фарух. Меня подрывало заставить моего адвоката остановиться в следующем
аэропорту и оформить какой‑нибудь простейший, общеправовой контракт,
согласно которому мы сможем. просто отдать машину этому горемычному
мудаку. Просто скажем: «Вот здесь подпиши это, и машина твоя». Дадим
ему ключи, с помощью кредитной карточки быстро впишемся на реактивный
самолет, летящий в какое‑нибудь место типа Майами, возьмем напрокат
другой огромный, цвета налитого красного яблока, Шевро для убойной,
сверхскоростной гонки по мосту вплоть до самой последней остановки в Ки
Уэст… а затем махнемся тачкой на лодку. Продолжая движение…
Но эта
маниакальная задумка быстро отпустила. Совершенно бессмысленно было
засаживать в тюрьму этого безобидного пацана — и, кроме того, у меня
были планы на эту машину Я предвкушал, с каким шумом мы будем носиться
вокруг Лас‑Вегаса на этом содомизаторе. Можно еще провести несколько
серьезных автогонок по Бульвару: притормозить у того большого светофора
и начать орать в окружающие тебя машины:
— Ну вы, бля, засранцы
поебанные! Гомосеки засратые! Когда дадут зеленый на хуй, я пиздану на
полную и сдую вас всех, безмазовых подонков, с дороги!
— Вот так.
Бросить вызов этим ублюдкам в их же собственном огороде. С визгом
тормозов подъебать к переходу, дергаясь под рев мотора, с бутылкой рома
в одной руке, а другой жать на гудок, заглушая музыку… подернутые
пеленой глаза с безумно расширенными зрачками, скрытыми за небольшими,
черными, жлобскими, в золотой оправе, очками… вопя тарабарщину…
чистопородная опасная пьянь, от которой воняет эфиром и конечным
психозом. Разогревать движок до ужасающего, пронзительного и
дребезжащего скулежа, ожидая, когда дадут зеленый свет…
Как часто
предоставляется такая исключительная возможность? Опустить этих козлов
до самой сути злобы. Старые слоны, прихрамывая, уходят умирать в холмы;
старые Американцы выбираются на автостраду и укатываются до смерти на
своих невъебенных драндулетах.
Но наше путешествие было другим. Оно
было классическим подтверждением всего правильного и порядочного, что
есть в национальном характере. Это был грубый физиологический салют
фантастическим возможностям жизни в этой стране — но только для тех,
кто обладал истинным мужеством. А в нас этого добра быль хоть отбавляй.
Мой
адвокат понимал эту концепцию, несмотря на свою расовую
неполноценность, а вот до твердолобого хитчхайкера было не достучаться.
Он сказал, что понял, но по его глазам было видно, что он не понял ни
хера. Он лгал мне.
Неожиданно машину занесло к обочине; и мы плавно
въехали в кучу гравия. Меня с силой долбануло о приборную доску.
Адвокат тяжело рухнул всем телом на руль. «Что случилось? — завопил
я. — Нам нельзя здесь останавливаться. Это страна летучих мышей!»
— Мое сердце, — простонал он. — Где лекарство?
— А, — отозвался я. — Лекарство, да, оно прямо тут как тут.
И
полез в саквояж за амилом. Парень, казалось, окаменел. «Не дрейфь, —
сказал я ему. — У этого человека больное сердце: Грудная Жаба. Но у нас
есть средство от этого. Да, а вот и оно…». Я вытащил четыре ампулы
амила из жестяной коробочки; и протянул две из них адвокату. Тот
немедленно отломал одной кончик и занюхал, как и я, собственно.
Мой
адвокат глубоко вдохнул и откинулся на спинку сиденья, уставившись
прямо в горнило солнца. «Прибавь‑ка той ебаной музыки! — завизжал он. —
Мое сердце щелкает челюстями, как крокодил!»
— Звук! Частоты! Басы!
У нас должны быть басы! — он молотил руками по воздуху, от кого‑то
отбиваясь. — Что с нами не так? Что мы — две чертовы старые грымзы? Я
вывернул громкость радио и магнитофона до полного маразма. «Ты,
ублюдочный пропиздон‑законник! — заявил я. — Фильтруй базар! Ты ведь с
доктором журналистики разговариваешь!» Он смеялся как припадочный.
«Какого хуя мы забыли здесь в пустыне? — кричал он. — Кто‑нибудь,
вызовите полицию! Нам нужна помощь!»
— Не обращай внимания на эту
свинью, — сказал я хитчхайкеру. — У него аллергическая реакция на
лекарство. На самом деле мы оба — доктора журналистики, и направляемся
в Лас‑Вегас, чтобы запечатлеть на бумаге главную историю нашего
поколения.
И тут я заржал сам…
Мой адвокат, скрючившись,
повернулся лицом к хитчхайкеру. «А правда заключается в том, — начал
он, — что мы направляемся в Вегас пришить нарколыжного барона по кличке
Дикарь Генри. Я знал его столько лет, но он кинул нас как лохов — а
ведь ты понимаешь, что это означает, а?» Я было хотел заткнуть ему
пасть, но мы оба зашлись в безудержном и безнадежном хохоте, как два
придурка. Какого мы, блядь, хуя делали здесь в этой пустыне, когда у
нас обоих больное сердце!
— Дикарь Генри вышел из игры! — рычал мой адвокат на этого мальчика на заднем сиденье. — Мы собираемся вырвать ему легкие!
— И
съесть их! — неожиданно выдал я. — Этот мерзавец так просто не
отделается! Что же происходит с этой страной, когда любой жопализ может
спокойно слинять, наколов доктора журналистики, как последнего болвана?
Никто
не ответил. Мой адвокат вскрыл еще одну ампулу амила, а мальчонка в
панике полез наверх с заднего сиденья, в спешке перемахнув одним махом
через багажник.
— Спасибо, что подвезли, — верещал он, — Спасибо большое. Вы мне нравитесь, парни. Не волнуйтесь за меня.
Едва
ощутив под ногами асфальт, он помчался стремглав, как заяц, по
направлению к Бейкеру. Один посреди пустыни, вокруг ни единого деревца.
— Подожди минутку! — заорал я вдогонку. — Вернись и возьми пива.
Но, очевидно, парень меня не слышал. Музыка играла на полную громкость, а он мчался от нас так, что только пятки сверкали…
— Скатертью
дорога, — заметил мой адвокат. — К нам в лапы попал настоящий чудик.
Этот мальчик заставил меня понервничать. Ты видел его глаза? — он все
еще смеялся. — Господи, да лекарство‑то ништяк!
Я вышел из машины и вразвалку доковылял до водительской дверцы.
— Двигайся, я поведу. Нам надо выбраться из Калифорнии, пока этот хрен не нашел легавых.
— Вот дерьмо, да здесь себя бы найти, — сказал мой адвокат. — Он в сотне миль от любой цивилизации.
— Как и мы, — констатировал я.
— Давай развернемся и поедем назад в Поло Ландж. Они никогда не будут нас там искать.
Я
пропустил его замечание мимо ушей и заорал, потому что в воздухе снова
что‑то запищало: «Открывай текилу!»; дал газу, и мы с шумом и гиком
вынеслись обратно на автостраду. Не прошло и двух минут, как адвокат
склонился над картой. «Прямо по курсу местечко под названием Мескаль
Спрингс, — сказал он. — Как твой адвокат, я советую тебе остановиться и
немного искупаться».
Я замотал головой: «Нам абсолютно необходимо
попасть в Отель „Минт" до окончания регистрации прессы. Иначе самим
придется башлять за номер люкс».
Мой адвокат закивал. «Только давай
забудем об этой хуйне с Американской Мечтой, — заявил он, перетряхивая
саквояж. — Великая Самоанская Мечта — вот, что важно. Полагаю, настало
время закинуться промокашкой. Этот дешевый мескалин уже давно
выветрился из башки, и я не знаю, смогу ли еще выдержать сколько‑нибудь
запах этого чертова эфира».
— А мне нравится, — сказал я. — Мы
должны промокнуть в этой дряни полотенце, затем положить его на пол под
педаль газа, чтобы пары били мне прямо в физиономию на всем пути в
Лас‑Вегас.
Он перевернул кассету. Радио вопило: «Власть Народу —
Прямо Сейчас», — политическая песенка Джона Леннона, опоздавшая лет на
десять. «Этот бедный дурак сунулся не в свое дело, — заметил мой
адвокат. — Такая шпана просто путается под ногами, когда начинает
давить из себя серьезного».
— Говоря о серьезном. По‑моему, пришло время заняться эфиром и кокаином.
— Забудь
об эфире, — сказал он. — Давай заначим, чтобы пропитать им ковер в
гостиничном номере. Но вот это… Твоя половинка солнечной промокашки.
Просто разжуй ее, как бейсбольную жвачку.
Я взял промокашку и съел.
Адвокат неуклюже возился с солонкой, в которой был кокс. Открыл ее.
Рассыпал. Матерясь, стал хвататься руками за воздух, в то время как
наша достойная белая пыль взметнулась ввысь, разлетаясь по пустыне и
автостраде. Очень дорогой маленький смерч шлейфом тянулся за Великой
Красной Акулой. «О Господи! — промычал он, — Ты видел, что Бог только
что с нами сделал?».
— Это не Бог сделал, — взревел я. — Это ты
сделал. ТЫ, ебаный в рот, наркоагент! Я следил за твоими телодвижениями
с самого начала, легавая ты свинья!
— Выбирай выражения, — сказал
он. И внезапно ткнул мне в нос черным толстым Магнумом 357. Одним из
этих курносых Питонов Кольта с конусным барабаном. — Здесь злобствуют
тучи стервятников. Они склюют мясо на твоих костях еще до рассвета.
— Ах
ты, блядь. Когда мы доберемся до Лас‑Вегаса, я из тебя отбивную сделаю.
Как ты думаешь, а что с нами сделает Нарко‑Синдикат, когда я нарисуюсь
с Самоанским наркоагентом?
— Они замочат нас обоих. Дикарь Генри
знает, кто я такой в натуре. Твою мамашу душу в корень, я же твой
адвокат, — и он дико расхохотался. — Ты же наглухо обкислочен, мудак ты
эдакий. Произойдет охуительное чудо, если мы доберемся до Отеля и
зарегистрируемся там еще до того, как ты превратишься в настоящую
тварь. Ты готов к этому? Зарегистрироваться в отеле Вегаса под
фальшивым именем, с намерением обвести всех вокруг пальца, и с головой,
наглухо забитой кислотой? — он снова заржал, зажал ноздрю и потянулся к
солонке, нацеливаясь тонкой зеленой трубочкой из 20‑баксовой купюры
прямо в сердце того, что оставалось от порошка.
— Сколько у нас времени в запасе? — спросил я.
— Может, еще полчаса, — ответил он. — Как твой адвокат, я советую гнать на всех парах.
Лас‑Вегас
прямо‑таки вырастал из‑под земли. Я мог разглядеть контуры отелей,
начавших проступать сквозь лазурную пелену пустыни: «Сахара», главный
ориентир, затем «Американа» и угрюмый «Фандерберд» — скопище серых
прямоугольников, маячивших вдали, вздымалось из кактусов.
Полчаса.
Укладывались впритык. Нашей целью была здоровая башня Отеля «Минт», в
самом центре города, — и если мы до него не доберемся, пока еще держим
себя в руках, то к нашим услугам будет тюрьма Штата Невада, ближе к
северу, в Карсон‑Сити. Один раз я там уже побывал, но только для беседы
с заключенными — и возвращаться туда мне не хотелось бы ни под каким
видом. Так что на самом деле выбора не было: мы должны были пройти
сквозь строй, и кислота вставит по первое число… Пройти через всю
официальную тягомотину, загнать машину в гараж отеля, охмурить
администратора, пообщаться с коридорным, расписаться за пропуска для
прессы — и все это липа, махровая нелегальщина, обман чистой воды, но,
разумеется, должно быть сделано тип‑топ.
«УБЕЙ ТЕЛО, И ГОЛОВА УМРЕТ»
Эта
строчка по непонятной причине появилась в моей записной книжке.
Возможно, какая‑то связь с Джо Фрэзиером. Жив ли он еще? Способен ли
говорить? Я видел тот бой в Сиэттле — в жуткой давке за четыре места от
самого Губернатора, если брать вниз по рядам. Очень болезненный опыт,
как ни крути, закономерный итог шестидесятых: Тим Лири — заключенный
Элдриджа Кливера в Алжире, Боб Дилан стрижет купоны в Гринвич‑Виллидж,
оба Кеннеди убиты мутантами, Оусли складывает салфетки на Терминал
Айленде и, наконец, невероятно, но факт — Кассиус/Али повержен со
своего пьедестала каким‑то гамбургером из человечины, накачанной до
смерти. Джо Фрэзиер, подобно Никсону, уступил, в конце концов,
соображениям, которые такие люди, как я, отказываются понимать — по
крайней мере, не лезут из кожи вон.
… Но это была уже совсем другая
эра, сгоревшая дотла и канувшая в Лету прочь от похабных реалий
омерзительного года Господа Нашего, 1971‑го. Многое изменилось за эти
годы. И сейчас я был в Лас‑Вегасе как редактор раздела мотоспорта этого
респектабельного глянцевого журнальчика, заславшего меня сюда на
Великой Красной Акуле по причинам, которые никто не удосужился
объяснить. «Просто надо отметиться, — сказали они, — а дальше уже наше
дело…».
Конечно. Отметиться. Когда мы прибыли в Отель «Минт», мой
адвокат оказался не в состоянии ювелирно справиться со всеми
регистрационными проволочками. Мы были вынуждены стоять в очереди со
всеми остальными — что на поверку оказалось сверхсложной задачей,
учитывая обстоятельства. Я продолжал твердить про себя: «Спокойно, не
шуми, ничего не говори… Отвечай, только когда тебя спрашивают: имя,
должность, от какого издания, ничего лишнего, игнорируй это страшное
вещество, делай вид, что ничего не происходит…».
Нет слов, чтобы
описать весь тот ужас, охвативший меня, когда я, наконец, прорвался к
клерку и начал невнятно бормотать. Все мои хорошо заготовленные
силлогизмы развалились, как карточный домик, под неподвижным взглядом
этой женщины: «А, здорово, — сказал я. — Меня зовут, хм‑м… А, Рауль
Дьюк… да, в списке, никаких сомнений в том. Бесплатный завтрак, здравый
рассудок, куда уж здоровее… полное освещение всего, что движется…
почему бы и нет? Со мной здесь мой адвокат, и я, разумеется, понимаю,
что его имени в списке нет, но мы должны получить этот номер, да, этот
человек на самом‑то деле мой водитель.: На этой Красной Акуле мы
промчались от самого Бульвара, а сейчас пробил час пустыни, так? Да.
Просто проверьте список, и вы увидите. Не волнуйтесь. Какие здесь
расценки? И что дальше?».
Женщина ни разу не моргнула. «Ваша комната еще не готова, — сказала она. — Но вас. кто‑то ищет».
«Нет! —
Закричал я. — За что? Мы еще ничего не успели сделать!». Мои ноги стали
как резиновые. Я вдруг крепко схватился руками за стойку и резко осел
перед женщиной‑клерком на пол. Она протягивала мне конверт, но я
отказался его принять. Лицо женщины менялось: распухало, пульсировало…
вперед выдавались кошмарные зеленые челюсти и клыки — морда Угря
Мурены! Смертельно ядовитого! Я рванулся назад и врезался в своего
адвоката, который крепко схватил меня за руку и взял протянутую
записку. «Я разберусь с этим, — сказал он женщине‑мурене. — У этого
человека плохое сердце, но у меня достаточно лекарств. Меня зовут
Доктор Гонзо. Немедленно приготовьте нам номер. Мы будем в баре».
Женщина
пожала плечами, в то время как он потащил меня прочь. В городе, в
котором полным‑полно закоренелых психопатов, никто даже и не заметит
кислотного торчка.
Работая локтями, мы пробились через переполненный
вестибюль, и нашли два незанятых высоких табурета у стойки бара. Мой
адвокат заказал два коктейля с пивом и мескалем, а потом открыл
конверт. «Кто такой Ласерда? — ; спросил он. — Он ждет нас в комнате на
двенадцатом этаже».
Я никак не мог припомнить. Ласерда? Что‑то
знакомое было в этом имени, но сосредоточиться было невозможно. Вокруг
нас творились жуткие вещи. Рядом со мной сидела громадная рептилия и
глодала женскую шею, по ковру разлилось кровавое месиво — на него
невозможно было просто ступить, не то, чтобы ходить по нему… «Закажи
туфли для гольфа, — прошептал я. — Иначе мы не выберемся из этого места
живыми. Ты. заметил, что эти ящерицы не испытывают никаких затруднений,
когда снуют по этой мерзости, — а все потому, что у них на лапах когти».
— Ящерицы? — переспросил он. — Если ты полагаешь, что мы опять влипли, то ли еще будет в лифте.
Адвокат снял свои бразильские темные очки, и я увидел, что он плачет.
— Я
только что поднимался наверх, встретиться с тем человеком, Ласердой, —
сообщил он. — Я сказал ему, что мы знаем, чего он здесь рыщет. Ласерда
заявил, что он — фотограф, но когда я помянул Дикаря Генри… О, это был
беспроигрышный ход; он охуел. Я видел это по его глазам. Понял, что мы
по его душу.
— А он врубился, что у нас есть магнумы?
— Нет. Но я сказал, что у нас был Винсент Блэк Шэдоу. Он наверняка обосрался от страха.
— Хорошо, —
сказал я. — А как с нашей комнатой? И туфлями для гольфа? Мы находимся
прямо в центре этого ебаного террариума! И ведь кто‑то дает бухло этим
чертовым тварям! Еще немного, и они разорвут нас в клочки. Господи, да
ты погляди на пол! Ты когда‑нибудь видел столько крови? А скольких они
уже прикончили?
Я указал пальцем на группу, которая, похоже, на нас
глазела. «Срань господня, да ты только посмотри на это быдло вон там!
Они нас засекли!».
— Это столик для прессы, — сказал он. — Именно
там ты должен удостоверить наши личности и расписаться. Ладно, давай
разделаемся с этим дерьмом. Ты займешься ими, а я решаю вопрос с
комнатой.

4.
Отвратительная музыка и звук множества дробовиков…
Грубые вибрации субботнего вечера в Вегасе

В
конце концов, мы добрались до номера еще до наступления сумерек, и мой
адвокат немедленно связался по телефону с бюро обслуживания — заказал
четыре клубных сэндвича, четыре креветочных коктейля, кварту рома и
девять свежих грейпфрутов. «Витамин С, — объяснил он. — Нам пригодится
все, что можем достать».
Я согласился. К тому времени алкоголь начал
перебивать кислоту, и мои галлюцинации опустило до терпимого уровня. В
чертах официанта из бюро обслуги смутно проскальзывало что‑то от облика
рептилии, но я уже больше не видел огромных птеродактилей, с грохотом
проносящихся по коридорам, покрытым лужами свежей крови. Единственная
проблема теперь заключалась в гигантской неоновой вывеске за окном,
которая мешала обзору близлежащих гор, — миллионы цветных шариков
выписывали в своем беге сложнейшую цепь, странные символы и филиграни,
испускающие громкое жужжание…
— Выгляни в окно, — сказал я.
— Зачем?
— Там большая… машина в небе… какая‑то электрическая змея… движется прямо на нас.
— Застрели ее, — сказал мой адвокат.
Не сейчас, — отозвался я. — Хочу изучить ее повадки.
Он
направился в угол и стал дергать за шнур, чтобы опустить жалюзи.
«Слушай, — проговорил он. — Кончай этот базар про змей, пиявок, ящериц
и им подобных. Ты меня грузишь».
— Да не волнуйся ты, — сказал я.
— Волнуйся?
Господи, да я чуть там в баре не тронулся. Они никогда больше нас туда
не пустят, особенно после того, что ты устроил за столиком прессы.
— А что я устроил?
— Ах
ты, скотина. Да я оставил тебя всего на три минуты! Ты напугал тех
людей до усрачки! Размахивал этой своей чертовой мухобойкой и кричал о
рептилиях. Тебе повезло, что я вовремя вернулся. Они уже собирались
вызвать полицию. Я сказал, что ты всего лишь пьян, и я отведу тебя в
нашу комнату под холодный душ. Черт, да единственная причина, по
которой нам дали пропуска прессы, это чтобы от тебя отвязаться.
Он
нервно расхаживал по комнате. «Боже, эта сцена просто вывела меня из
себя! Я должен что‑то принять. Что ты сотворил с мескалином?».
— Саквояж, — ответил я.
Он
открыл сумку и съел две пилюли, а я снова завел волынку на магнитофоне.
«Пожалуй, тебе следует съесть только одну такую, — сказал он. — Кислота
все еще тебя держит»
Я не возражал.
— Мы должны выбраться до
темноты на гоночный трек, — сказал я. — Но у нас есть время посмотреть
по ящику новости. Давай порежем вот этот грейпфрут и сделаем изящный
ромовый пунш, может, кислоту вымоет. А где тачка?
— Мы оставили ее кому‑то при парковке. У меня есть квиток в портфеле.
— Какой номер? Я позвоню им сказать, чтобы они вымыли ублюдка, отдраили его до блеска.
— Хорошая идея, — сказал он, но не смог найти квиток.
— Ну, вот все и ебнулось, — сказал я. — Мы никогда не убедим их отдать машину, если не предъявим доказательства, что она наша.
Он маленько поразмыслил, взял телефон и попросил соединить его с гаражом.
«Это
Доктор Гонзо из восемьсот пятидесятого, — сказал он. — Похоже, я
потерял свой парковочный талон на тот красный Шевро с открытым верхом,
что я вам оставил, но я хочу, чтобы машина была вымыта и готова через
полчаса. Можете мне выслать дубликат талона?… Что… А?.. Да, прекрасно».
Он повесил трубку и потянулся за трубочкой гаша. «Никаких проблем, —
заметил он. — Этот человек запомнил мое лицо».
— Это хорошо, — откликнулся я. — Они, наверное, приготовили специально для нас большую сеть и ждут, когда ы появимся..
Его
передернуло: «Как твой адвокат я советую тебе обо мне не беспокоиться»
o По ящику в Новостях передавали о Вторжении в Лаос — картинки
кошмарного бедствия: взрывы и разрушенные дома, падающие самолеты,
беженцы, спасающиеся от террора, генералы Пентагона, лопочущие
несусветную ложь. «Выключи это дерьмо на хер! — завопил мой адвокат. —
Давай выбираться отсюда!».
Умное решение. Прошло всего ничего, мы
забрали машину, и не успел я взять ситуацию под контроль, как мой
адвокат впал в наркопрострацию и помчался на красный свет по Главной
Улице. Я перетащил его на заднее сидение и сам сел за руль… чувствуя
себя превосходно, в высшей степени собранно. В проезжающих мимо нас
машинах я видел болтающих между собой людей и захотел разобрать, что
они говорят. Все они. Однако переносной микрофон лежал в багажнике. Ну
и пусть себе лежит. Лас‑Вегас не тот город, в котором ты можешь
спокойно ехать по Главной Улице, наставляя на людей прибор, похожий на
базуку
— Включить радио. Включить магнитофон. Смотреть вперед на
заходящее солнце. Опустить все окна, чтобы лучше вкусить прохладный
ветер из пустыни. Вот это я понимаю. То, что доктор прописал. Полный
контроль. В субботний вечер в Лас‑Вегасе катят себе в удовольствие по
главной трассе два клевых парня в ярко‑красном, яблочного цвета Щевро…
обкуренные, закинутые, обдолбанные… Хорошие люди.
Боже мой! А это что за ужасная музыка?
«Боевая Песнь Лейтенанта Кэлли»:
«…
мы продолжали двигаться вперед… когда я достиг своей последней базы, в
той стране, лежащей за солнцем, Верховный спросил меня…».
(О чем он Тебя спросил, Расти? ) «… Сражался ли ты или бежал?».
(и что ты ему ответил, Расти? ) «… Мы ответили на их ружейный огонь всем, что у нас было…».
Нет!
Мне почудилось! Это все наркотик. Взглянул украдкой на адвоката, но он
уставился прямо в небо, и я понял, что его мозг уже достиг той
последней базы, что лежит за солнцем. «Слава богу, что он не слышал
музыки», — думал я. С ним бы случился припадок расистского безумия.
К
счастью, песня кончилась. Но мое настроение было вконец испорчено… а
тут ещЈ наступил приход от злодейского кактусового сока, погрузивший
меня в состояние первобытного страха… Мы неожиданно подъехали к
повороту на «Стрелковый Клуб Минт». «Одна миля» — гласил знак. Впрочем,
еще за милю с гаком я мог слышать похрюкивающий рев двух цилиндровых
мотоциклетных моторов, рокочущий вдали… а затем, подобравшись еще
ближе, я услышал другой звук.
Дробовики! Никаких сомнений в тупом, глухом звуке этих выстрелов.
Я
остановил машину. Что, черт возьми, здесь творится? Поднял все окна и
медленно съехал на дорогу, усыпанную гравием, низко пригнувшись над
рулем… пока не увидел около десятка фигур, целившихся из дробовиков в
небо и стрелявших через равные промежутки.
Они стояли на бетонной
стене прямо в пустыне, среди мескитовых деревьев, этого жалкого
маленького оазиса в пустоши, к северу от Вегаса… Сгрудившись со своими
дробовиками в пятидесяти ярдах от одноэтажного бетонного блокгауза,
окруженного полицейскими машинами, трейлерами и мотоциклами, наполовину
в тени от десяти или дюжины деревьев.
Ну конечно. «Стрелковый Клуб
Минт»! Эти лунатики не терпели ни малейшего посягательства на их
тренировочные; стрельбы по мишеням. А еще около сотни байкеров,
механиков и других типов, имевших отношение к мотоспорту, болтались у
ремонтного пункта, подписываясь на участие в завтрашней гонке, лениво
потягивая пиво и превознося до небес технику друг друга, — и прямо в
центре всего этого высились люди с дробовиками, равнодушные ко всему,
кроме глиняных тарелочек, выбрасываемых в воздух автоматами каждые пять
секунд или около того, и всегда попадающие в такт своими выстрелами.
«Ладно,
что нам, в падлу?» — подумал я. Стрельба задает определенный ритм —
наподобие четкой партии бас‑гитары — этому пронзительному хаосу звуков
мотоциклетного сборища. Я припарковал тачку и смешался с толпой,
оставив адвоката пребывать в его коматозном состоянии.
Купив пива, я
стал наблюдать за; регистрацией мотоциклов. Там преобладали
«Хаскваварнас 405», мощные шведские «шаровые молнии», а также было
много «Ямах», «Кавасаки», несколько 500‑х «Триумфов», «Мэйкос»,
попадались «СЗ» и «Пюсанги» — все мотоциклы‑вседорожники, очень
быстрые, со здоровыми фарами. В этой лиге не было места «Боровам»,
отсутствовали даже «Спортстеры»… дело шло к тому, чтобы включить в это
соревнование по пропахиванию дюн нашу Великую Красную Акулу.
«Может
быть, мне это устроить?» — думал я. Вписать моего адвоката как
водителя, а потом выставить его на старт под кислой и эфиром. Что им,
слабо?
Никто не отважится бросить вызов на треке человеку с наглухо
съехавшей крышей. Он рванет в первой шеренге и одним ударом выбьет из
гонки четыре или пять машин‑«пустынников»— кислотный полет Камикадзе.
— Сколько стоит заявка на участие? — спросил я регистратора.
— Два с полтиной, — ответил он.
— А как быть, если я скажу тебе, что у меня есть Винсент Блэк Шэдоу?
Он
недружелюбно покосился на меня, не говоря ни слова. Я заметил револьвер
38‑го калибра, торчавший у него за поясом. «Забудьте, — сказал я. — Мой
водитель все равно болен».
Глаза регистратора сузились: «Твой водитель не единственный здесь больной человек, приятель».
— У него кость застряла в горле, — сказал я.
— Что?
Мужик начал звереть, но внезапно его взгляд метнулся куда‑то в сторону. Он уставился на какой‑то новый объект…
На
моего адвоката; нет на нем больше его темных Датских очков, нет больше
рубашки из Акапулько… Он выглядел довольно дико — тяжело дыша,
полуголый.
— Какие‑нибудь неприятности? — проревел адвокат. — Этот человек — мой клиент. Ты готов предстать перед судом?
Я схватил его за плечо и мягко поволок прочь. «Не парься, — сказал я. — Речь идет о „Черной Тени": они не впишут этот байк».
— Минутку! — закричал он. — Что ты имеешь в виду, говоря, что они его не впишут? Ты заключил сделку с этими свиньями?
— Разумеется,
нет, — ответил я, толкая его вперед к воротам. — Но ты наверняка
заметил, что они все вооружены. Мы здесь единственные люди без пушек.
Ты что, не слышишь всю эту пальбу?
Адвокат приостановился,
прислушался, и неожиданно помчался со всех ног к машине. «Ах вы,
хуесосы! — вопил он через плечо. — Мы еще вернемся!».
К тому времени
как мы выехали на Шевро обратно на шоссе, он уже был в состоянии
нормально разговаривать: «Господи Иисусе! Как только мы оказались среди
этой банды маньяков‑изуверов? Пора мотать на хуй из этого города. Эти
гондоны пытались нас убить!».

5.
Делая репортаж…
Промелькнувшая перед глазами пресса в действии…
Уродство и облом

Гонщики
были готовы на рассвете. Над пустыней красиво взошло солнце. Однако
гонка начиналась в девять, и нам надо было убить три долгих часа в
казино, сразу за ареной: вот там‑то и начались неприятности.
Бар
открывался в семь. В бункере также имелась закусочная, а ля «кофе с
пончиками», но у тех из нас, кто проторчал всю ночь в таких местах, как
«Цирк‑Цирк», не было настроения пробавляться кофе с пончиками. Мы
хотели крепких напитков. Наше раздражение нарастало, принимало
извращенные формы, и таких, по меньшей мере, было около двухсот, так
что бар открыли рано. К половине девятого вокруг игральных столов уже
толпилась масса народу. В помещении можно было вешать топор, стоял шум,
гам, повсюду раздавались пьяные вопли.
Неожиданно в бар вломился
костлявый, средних лет урел в майке «Харли‑Дэвидсон» и заорал: «Черт
подери! Какой сегодня день — суббота?».
— Больше похоже на воскресенье, — бросил кто‑то.
— Ха!
Вот сука, а? — воскликнул громила в «Х‑Д», ни к кому конкретно не
обращаясь. — Вчера вечером я бил баклуши дома на Лонг‑Бич, и кто‑то мне
брякнул, что сегодня проводят «Минт 400». Я и говорю своей старушке:
«Ну, мать, я еду».
Он захохотал.
— А она стала нести такую пургу,
ну понятно ваще… Я и устроил ей выволочку, а потом вдруг смотрю: два
чувака, которых я никогда раньше в жизни не видел, вытаскивают меня на
тротуар и пиздят по полной программе. Господи! Да они меня в говно
отделали.
Он снова засмеялся, говоря в толпу и совершенно не обращая внимания, слушают его или нет.
— Так,
ебты! — продолжил он. — Потом один из них спрашивает: «Ты куда едешь?»
А я и говорю: «В Лaс‑Beгас, на „Минт 400". Тут они дали мне десять
баксов и подбросили до автобусной станции… — он сделал паузу. По
крайней мере, я думаю, что это были они… И вот, как ни крути, я
оказался здесь. И я скажу вам, мужики, эта долгая ночь была сущим адом!
Семь часов на автобусе, твою мать. Но когда проснулся, уже светало, и я
оказался в центре Вегаса, и на миг даже не врубился, какого хрена здесь
делаю. Все, о чем я подумал, было: „О Боже, начинай снова‑здорово,
хуева корова— кто разведется со мной на этот раз?".
Он взял у кого‑то из толпы сигарету и, глупо осклабясь, прикурил.
— Но
вот тогда я, хвала Всевышнему, вспомнил! Я же приехал сюда на «Минт
400»… а это, бля, мужик, все, что мне надо было знать. И я скажу тебе:
быть здесь чудно, мужик. Меня, ебты, не колышет, кто выиграет или
проиграет. Просто замечательно быть сегодня здесь с вами, люди…
Никто
с ним не спорил. Мы все поняли. В некоторых кругах «Минт 400»
котируется гораздо, гораздо выше, чем финал чемпионата мира по
бейсболу, Дерби в Кентукки и финальные Заезды в Нижнем Оуклэнде, вместе
взятые. Эта гонка привлекала довольно специфическую породу зевак, и наш
парень в майке «Харли» был явно одним из них.
Корреспондент из «Life» дружелюбно кивнул мне и крикнул бармену: «Сезам, откройся!»
— И
не тяни резину, — зарычал я, лаская дерево стойки растопыренной,
ободранной ладонью. — Почему бы и не пять стопок? Да, хули! Тащи нам
десять!
— Поддерживаю! — орал человек из «Life». Он уже потерял за
стойкой свою хваленую хватку, отчаянно клюя носом, но все еще продолжал
говорить авторитетно и со знанием дела: «Это волшебный миг в спорте! Он
может никогда больше не повториться! — тут его голос резко сорвался. —
: Я однажды пил „Тройную Корону", — пробормотал он, — но она в подметки
этому пойлу не годится».
Женщина с лягушачьими глазами похотливо
вцепилась в его ремень. «Вставай! — умоляла она. — Пожалуйста, вставай!
Ты будешь просто красавчиком, если только встанешь!» Журналист безумно
загоготал. «Послушайте, мадам, — отмахнулся он. — Я, черт возьми, почти
неописуемо хорош сидя на своем месте и не капая людям на мозги. У вас
крыша поедет, если я встану!».
Женщина продолжала дергать его. Ей
грезились его объятия, пока он два часа бухал. А теперь она делала свой
ход. Мужик из «Life» не хотел дармового кусочка мандятины ни за какие
золотые горы; он все глубже проваливался в свое забытье, роняя голову
на колени.
Я отвернулся. Все это было слишком отвратно. А ведь мы
являлись, помимо прочего, сливками национальной спортивной прессы. И
собрались здесь в Лас‑Вегасе для выполнения особого задания: Освещения
четвертой ежегодной гонки «Минт 400»… и когда попадаешь в такую
заваруху, дурака валять не приходится.
Но уже сейчас — даже еще до
запуска этого спектакля — налицо явные признаки того, что мы можем
потерять контроль над ситуацией. В это прекрасное утро в Неваде, когда
прохладное солнце взошло над пустыней, мы зависли в каком‑то грязном
бетонном бункере, баре и игорном доме под названием «Стрелковый Клуб
Минт» в десяти милях от Вегаса… и к началу гонки все были пугающе
дезорганизованы.
А снаружи какие‑то невменяемые лунатики игрались со
своими мотоциклами, похлопывая по фарам, заливая бензин в баки, в
последнюю минуту проверяя крепления деталей (болты карбюратора,
всевозможные гайки и т. д. )… и первые десять банков вырулили на старт,
как только пробило девять. Момент действительно был захватывающий, и мы
всей толпой вывалили из бара смотреть. Отмашка флага — и эти десять
бедных вседорожников выжали сцепления, взревели и рванули с места в
карьер в первом заезде… Потом под всеобщее ликование кто‑то захватил
лидерство («Хаскваварна‑405, насколько я помню), резко взвинтил темп и
исчез в облаке пыли.
— Ладно, хорошего понемножку, — сказал кто‑то. — Они вернутся где‑то через час. Пошли обратно в бар.
Не
сейчас. Нет. Своей очереди дожидались еще около ста девяноста
мотоциклов. Каждые две минуты, согласно регламенту, они по десять
выдвигались на старт. Сначала было возможно наблюдать за ними с
расстояния двести ярдов от стартовой линии. Но эта видимость на поверку
оказалась иллюзорной. Третья по ходу десятка исчезла в пыли за сто
ярдов от того места, где мы стояли, и к тому времени, как они запустили
первую сотню (а ведь оставались еще сто), наша видимость сократилась до
каких‑то ничтожных пяти шагов. Мы могли видеть ровно столько же,
сколько и стоявшие в самом хвосте зрительских рядов…
За ними
поднималось и уже начало сгущаться невероятное облако пыли, накрывшее
эту часть пустыни в течение следующих двух дней. Никто из нас тогда
даже не предполагал, что это последнее мгновение, когда мы имеем честь
лицезреть роскошную «Минт 400».
К полудню под пылающим солнцем арену
уже трудно было разглядеть за сто шагов от бара‑казино. Идея «освещения
этой гонки» в любом приемлемом смысле для работы журналиста оказалась
абсурдом. С таким же успехом можно пытаться следить за ходом состязания
пловцов в бассейне, уровня «Олимпийского», засыпанном вместо воды
порошком талька. Тут, как и было обещано, на выручку подоспела компания
«Форд Мотор», предоставившая для прессы «Брончо» с водителем, но после
нескольких лютых пробегов по пустыне в поисках мотоциклов‑участников,
когда мы обнаружили лишь один, да и то случайно, я оставил эту затею на
совести фотографов и вернулся обратно в бар.
Пришло, время,
чувствовал я, для Агонизирующей Переоценки всей картины происходящего.
Гонка, несомненно, имела место. Я был свидетелем старта: вполне в этом
уверен. Но вот что делать сейчас? Нанять вертолет? Отправиться назад в
вонючем «Брончо»? Слоняться неприкаянным по этой чертовой пустыне и
смотреть, как эти козлы‑гонщики проходят Контрольный пункт? Раз в
каждые тринадцать минут?..
К десяти они растянулись по всей трассе.
Это уже нельзя было назвать «гонкой». Это была Борьба за. Выживание.
Единственное видимое действие происходило на стартовой‑финишной линии,
к которой на полной скорости подкатывал какой‑то мудак, выскочивший из
клубов пыли, и в изнеможении слезал с мотоцикла… Его команда техников
дозаправляла машину и отправляла ее назад со свежим водилой… на
следующий этап в пятьдесят миль, еще один брутальный час убийственного
для почек безумия в этом омерзительном пыльном чистилище, в котором
было не видно ни зги.
Около одиннадцати я предпринял очередной заезд
в тачке для прессы, но вместо гонки мы наткнулись на два
джипа‑пустынника, битком набитых какими‑то уродами, напоминавшими
отставных младших офицеров из Сан‑Диего. Обдав нас каскадом песка, они
резко перекрыли дорогу и потребовали сообщить: «Где эта чертова фигня?»
«Понятия не имею, — сказал я. — Мы такие же добропорядочные
Патриоты‑Американцы, как и вы». Оба пустынника были покрыты зловещими
символами: Клекочущие Орлы сжимают в своих когтях американские флаги,
косоглазая змея порублена на куски звездно‑полосатой циркулярной пилой,
а на одной из машин, на заднем сидении, торчало что‑то вроде
крупнокалиберного пулемета на подставке.
Они отрывались на полную
катушку — просто носились с дикой скоростью по пустыне и доставали
всех, кто попадался им на пути. «Из какого вы подразделения, друзья?» —
заорал один из них. Моторы ревели так, что мы едва слышали друг друга.
— Спортивная пресса, — прокричал я в ответ. — Мы и мухи не обидим: наемные трудяги.
Вояки заулыбались.
— Если
хотите хорошей добычи, — кричал я, — то вам надо погнаться вон за тем
мерзавцем из «Новостей Си Би Эс». Прямо там, впереди, на черном джипе.
Этот человек ответственен за «Продажу Пентагона».
— Твою мать! — вскричали разом двое. — Черный джип, ты сказал?
Они
умчались прочь. Разошлись как в море корабли. Мы подскакивали на
камнях, продираясь сквозь мелкие заросли кактусов, похожих на железные
перекати‑поле. Внезапно из моих рук вылетела кружка пива, перевернулась
и упала на колени, окатив мне промежность теплой пеной.
— Ты уволен, — сказал я водителю. — Вези меня обратно на арену.
Остро
чувствовалась необходимость осесть на одном месте — поразмыслить над
этим гнусным заданием и понять, как с ним справиться. Ласерда настаивал
на Всеобъемлющем Репортаже. Он хотел вклиниться в эту песчаную бурю и
попробовать применить какие‑то редкие комбинации пленки и объективов,
способные проканать в этом паскудстве.
Решал Джо, наш водитель. На
самом деле звали его не Джо, но нам рекомендовали так его называть при
инструктаже. Прошлой ночью я говорил с боссом из «Фо Мо Ко», и когда он
упомянул о приписанном к нам водителе, то важно сказал: «Его настоящее
имя — Стив, но ты должен звать его Джо».
— Какие проблемы? — отозвался я. — Мы будем Звать его так, как он захочет. Как насчет «Свечи» или «Горки»?
— Никак

Народ, у кого есть возможность пробить Сальвии ???
Есть желание обдолбать одного кекса, а какого не скажу...!!!
Концентрация не имеет значения(10х,20х,60х ПОХУЙ)!!! 
Ну так если че дайте знать кто может... а то че то все барыги тухлые

КТО НА ЧЕМ СИДИТ..???????