Мысль с утра: «Его не
должно быть…»
Следующее ощущение – боль. Следующее чувство – страх. И
вина.
В полуоткрытые глаза бьёт слишком яркий свет. В комнате
неприятный запах лекарств. Пока это всё, что можно сказать об этом
месте. Ах, да, вот ещё: оно знакомо. Как лицо человека, которого видел
два раза в жизни. Как песня, мотив которой слышал очень давно.
Мысль
вторая, автоматическая: «Надо встать».
Ещё не сделано ни одного
движения, но уже больно. И не понять: то ли во всём теле, то ли где-то в
одном месте. Просто лежать и слушать тишину. И постепенно, медленно,
неохотно осознавать, что жив.
Это хорошо или плохо?
А потом боль
стала проходить. В какой-то момент её стало настолько мало, что удалось
привыкнуть к свету, открыть глаза.
Ну, состояние собственного тела
открытием не стало. Сознание уже смирилось с отсутствием руки и ноги. И
комната с белыми стенами также не удивила. Перевязочная, реанимация,
палата – всё вместе и всё под рукой.
Первый этаж. Дом Рокбеллов.
Утро… Нет, день. Часа три. Один. Тихо. Больно.
Отвратительно.
Мысль
третья: «Что теперь будет?»
Мысль четвёртая: «Что с нами стало?»
Эдвард
судорожно вздохнул. На глаза всё пытались навернуться слёзы. Какое он
теперь имеет право плакать? Теперь – какое?
А потом в тихую белую
комнату ворвались голоса. И лязг железа. Они были в соседней комнате, за
дверью. Эдвард молил стены, чтобы никто не зашёл. Потому что придётся
смотреть в глаза.… Потому что придётся слышать голос… И отвечать за свои
поступки. Мальчик не был уверен, что выдержит.
Он молил белые
стены, а им было плевать.
Поэтому дверь всё-таки открылась.
-Ну,
наконец-то! Мы уж думали, так и будешь до вечера… - Уинри улыбалась.
Эдвард
старательно отводил взгляд. Смотрел на кусок тёмной стены за её плечом.
-Где Ал? – сил хватило только на один вопрос. И только на то, чтоб
услышать ответ: -Я здесь, братишка.
Гора железа за спиной Уинри.
Пустота в доспехах. Брат.
За что? Ему-то за что?
И хочется и
выть, и плакать, и забиться куда-нибудь в угол, и просить прощения. А
кому это нужно? Кому нужны крики вместо реальной помощи? Кому нужны
бесполезные и больные люди?
Сознание сделало милость – отключилось.
Приподнявшийся
было на локте Эдвард повалился на постель. Несколько капель крови
просочились сквозь повязку и упали на простынь.
Суета, беспокойство…
Разговоры шёпотом у постели и потом – на кухне и громко. Долгие часы в
ожидании чего-то. Мучительные попытки уловить упрёк в глазах.
Мучительные
попытки заставить себя поверить, что всё будет хорошо.
А потом
сидеть у ближайшей к кровати стены.… Смотреть на светлые пятна на полу и
звёзды в окне. Ночь наступила слишком быстро.
Ночь будет слишком
долгой.
Спать не хотелось, да и не нужно это было. Дышать тоже не
было никакой необходимости. И если второе как-то не замечалось, то
первое вызывало самую настоящую тоску.
Хотелось шума.
Хотелось
громких голосов и детских игр.
Хотелось радости, холодного ветра,
маленьких обид и грустных улыбок.
Все говорят, что взрослеть скучно.
Но почему-то никто не упоминал, что это ещё и больно.
И если свою
боль ещё можно пережить, то его боль просто сводила с ума. Хотя Альфонс
был уверен, что брат скорее отдаст оставшиеся руки-ноги, чем позволит
боли победить себя. Чем позволит себе перестать дышать.
К сожалению,
у самого Альфонса просто не было выбора. Его новое тело всё решило за
него.
Пока его не убьют – он должен будет жить.

Мысль пятая:
«Не_один».
Не шевелится, чтоб не привлекать внимание. Дышать так же
спокойно. Чёрт…
Только пережить эту ночь. И все последующие. Только
бы их пережить.
На небе звёзды. И нет никаких сил, чтобы отвернуть
голову. А помнишь, как мы любили на них смотреть? Помнишь?
И, чёрт,
почему же ничего не видно кроме ярких точек на небе?
-Альфонс…
Резкий
выдох. Холодные руки сменили повязку на лбу.
А окна уже нет.… Есть
небо без луны и много холода.
-Альфонс, прости меня…
Эдвард
почувствовал, что начинает бредить. Ну, и пусть. Так легче.
Иногда
слова спасают. Они помогают переложить на других свои проблемы.
-Ал...
Прости меня! Ал...
Захлёбываясь слезами и бессвязным шёпотом
тонуть
в тишине
не слышать родной голос
-Братишка, ты не виноват.
-Это
из-за меня....
не чувствовать рук на лбу и бешеного биения
собственного сердца.
-Ну вот, у тебя теперь все бинты в крови.
-Прости,
Ал...
Он ещё долго просил прощения. Тихим шёпотом. Разговаривал с
мамой…
А Альфонс сидел рядом и постоянно поправлял сползающую
повязку. Сдерживал брата, когда тот в бреду чуть не срывал с себя бинты.
На запястье и плечах Эдварда оставались синяки – Альфонс ещё не мог
соизмерять силу.
А ещё Альфонсу вспоминалось, как он тащил брата к
Уинри.
Это было не трудно - нести его, в конце концов, он всегда
весил очень мало.
Это было не трудно - перевязать его потуже, взять
на руки как можно осторожнее и выбежать прочь.
Это было не трудно -
поверить. Трудно было рыдать одной только душой, не имея возможности
выплёскивать боль и горечь. Но лил дождь, капли ползли по шлему, и можно
было представить, что это - слёзы.
А ещё Альфонс без остановки, с
надрывом повторял одну и ту же фразу. Может быть, вслух и шёпотом, а
может быть, про себя и во всё горло. Он не понимал. Тогда это не имело
никакого значения.
-Ты только не умирай... Ты только не умирай... Ты
только...
Сейчас младший молчал. Горечь в душе не позволяла говорить.

В какой-то момент Эдвард затих. Опять потерял сознание.
Небо
светлело и серело.
Небо возвращалось к жизни.

Мысль с утра:
«Пережили»
Альфонс отошёл к окну и отдёрнул шторы. Было ранее утро,
перед домом носилась Дэн, все остальные ещё спали. Прошло немного
времени, и послышались быстрые шаги, а потом дверь комнаты открылась.
-Ну,
и как он? – Пинако положила морщинистую ладонь на лоб Эдварда. Покачала
головой, глядя на повязку. – Подержи-ка его.
Альфонс послушно
приподнял брата. При этом он никак не мог приспособиться и взять его
так, чтоб и поднять можно было, и повязку не задеть. Наконец всё
получилось. Пинако стала разматывать бинты с такой ловкостью, что ей
любая медсестра позавидовала бы. Сказывалась многолетняя практика.
-А
где Уинри?
-Дрыхнет ещё. Как бы в школу не опоздала… - Пинако
вынула трубку изо рта и прокричала во всю силу лёгких. – Уинри!!!
Эдвард
приоткрыл глаза и закашлялся.
-С добрым утром, - сказала Пинако,
заканчивая перевязку. – Вот так. – Она легонько хлопнула по бинтам. –
Скоро укол сделаем. Если всё равно будет больно, не терпи, а скажи
Альфонсу – пусть зовёт меня. Ясно?
-Д-да…
-Ал, а ты не крутись
постоянно около Эда, а хоть дрова наколи, что ли! – тут Пинако снова
заорала: – Уинри!!! Ты встала?
-Да, бабушка! – ответный крик со
стороны кухни.
-Ешь, и в школу!
-А можно я не пойду? Там скучно!
И расспрашивать же начнут! Ну можно?
-Нет, я же сказала! –
Повторимся: Пинако во временной комнате Эда, Уинри на кухне, и обе они
орут через огромное пространство, т.к. идти – лень. – И если меня ещё
раз вызовут в школу – пришибу!
-А кто тебе тогда будет помогать?
Это
уже было сказано с нормальной громкостью. Уинри просунула голову в
комнату. В одной руке у неё был бутерброд, в другой – расческа.
-Привет.
Это тебя бабушка разбудила?
-Не знаю… Ал, отпусти меня.
Альфонс
осторожно положил брата на постель. Тот на секунду прикрыл глаза, как
будто унимая острую боль. Пинако тут же сделала ему укол в уцелевшее
предплечье.
-Вечером перенесём тебя наверх…
Ударом в грудную
клетку – сознание собственной ущербности.
Альфонс отважился
посмотреть брату в глаза и увидел там беспомощность. И всё ту же мольбу,
которую слышал этой ночью. Вслух Эдвард никогда этого не скажет. А
Альфонс никогда об этом не заговорит.
А, учитывая, что Эдвард ночью
себя не контролировал…
-…вдруг пациенты поступят.
…Альфонс
узнавал очень странные вещи.
Мысли вслух, они не для всех и даже не
для самых близких. Они для стен и потолка, для своей личной боли и своих
личных галлюцинаций. Слышать их – большая ответственность.
-Ал… -
тихо сказал Эд, когда все вышли. – Ты… как?
-Со мной всё хорошо,
братишка! Правда, всё хорошо!
-Я больше не смог ничего… А то… не
знаю, что… оно где?
-Бабушка закапала на заднем дворе. Ты отдыхай.
Альфонс
обогнул кровать и пошёл к двери.
Железное тело плохо слушалось, и
дело даже не в отсутствии привычки. Ноги подгибались.
Просто надо
объясниться – и перестать считать себя виноватыми. Преодолеть барьер из
несказанных слов и ложных выводов. Из шаблонных фраз и плохо скрываемого
страха.
Не могут.
Альфонс вышел и прикрыл дверь, привалился к
ней спиной.
Плохо. Почти физически.
Уинри подошла и обхватила
руками доспехи где-то на уровни талии. Прижалась к железу с человеческой
душой.
-Всё будет хорошо… Вы не верите, а всё будет хорошо…
-Уинри!
Марш в школу!
-Иду, бабушка!
Альфонс заметил, как она смахнула
слезу с ресниц.
Что-то слишком много слёз в последнее время…
-Альфонс,
помоги мне это передвинуть!
День начался.

Уинри с трудом
дожила до окончания занятий.
Домой… И спать… Нет, сначала надо будет
помочь бабушке. Подготовить комнату для Эда.
Мысли путались в
голове с недосыпа. А тут ещё Марта привязалась с этой несчастной книгой…
-Уинри,
мне очень надо! Я только на минуточку забегу!
-У нас пациент… -
широко зевнула. – Всю ночь не спала.
-Я тихонько. Правда, очень
нужно!
-Ладно. Ещё в аптеку зайдём.
Пришлось делать крюк.
Обычно
Рокбеллы медикаменты заказывали независимо от местной аптеки. А сейчас
обезболивающее совсем закончилось… Пинако уже сделала заказ, но когда он
придёт – неизвестно.
-Клиенты? – понимающе улыбнулся продавец,
протягивая пакетик.
-Не совсем… Спасибо.
Они вышли из аптеки.
Уинри сощурилась от яркого солнца.
Дома было очень тихо. Пинако была
в мастерской и что-то там перебирала. Когда девочки вошли, хлопнула
дверь в комнате для пациентов. Братья не хотели, чтобы их видели. В
небольшом тазу на полу, у двери, лежали окровавленные бинты. Марта
посмотрела на них, и ей стало плохо.
-Тише, - Уинри приложила палец к
губам. – Он спит, наверное.
-А кто там у вас? А где Эдвард и
Альфонс?
Уинри вздохнула.
-У себя дома, роются в книжках…
Подожди, я сейчас.
Нужная книга долго не хотела находиться.
Оказалась, что она упала за стол, в узкую щель между ним и стеной. Уинри
достала её и спустилась вниз, размахивая добычей. Вдруг что-то
разбилось в соседней комнате.
Выпроводив удивлённую Марту, Уинри
толкнула дверь в домашнюю палату.
Альфонс стоял у постели, сильно
наклонившись вперёд. По латной перчатке стекала желтоватая жидкость, на
полу валялись осколки. Пальцы были крепко сжаты, а сама рука дрожала.
Странный
взгляд золотых глаз.
Попытался сесть, стиснул зубы. Помогало плохо.

Только не закричать…
Не получилось. Рука подогнулась. Тело
стало заваливаться вперёд и вбок. Ударился правым плечом о тумбочку.
Холодные
руки машинально подхватили, удержали от болезненного падения с кровати.
На перчатке осколок, в кожу, капли крови.
Эдвард прижался щекой к
железу. Лихорадило.
Успокоиться. Вздохнуть поглубже... Нет. Больно.
Только
не закричать…
-Братишка…
Закрыть глаза и не дать слезам
скатиться вниз. Вцепиться ладонью в руку брата. Когда Эдвард открыл
глаза, была ночь.
Опять ночь.
«И кошмары лезут из щели…» (Строчка
из стихотворения товарища Иезуита – прим. автора)
Вот его личный
кошмар: стоит рядом, возвышается горой. Девятилетний мальчишка с
открытым лицом и растрепавшимися волосами. Как же похож на маму… Но
почему у него такая большая и холодная рука? И почему тень на стене
совсем не его?
Чёрные руки из всех щелей.
Забрали брата.
Оставили
бездну отчаяния.
И безысходность.
Эдвард смотрел на черноту
перед глазами сквозь слезы боли и понимал, что уже ничего не изменить.
Что Альфонс так и останется таким на всю жизнь. И ничего уже не
исправить.
Никогда.
Не.
Исправить.
И ненависть Альфонса
будет вполне заслуженна. Такое ведь трудно простить.
Сжаться под
одеялом, хотя каждое движение причиняло боль. Уткнуться в подушку лицом,
чтобы ничего не видеть. Крепко сжать зубы и отгонять подступающий бред.
А прощения просить нельзя, потому что реакция Альфонса могла бы
подтвердить страхи. Лучше неизвестность. И заговаривать о том вечере
тоже нельзя. Уж лучше сохранять иллюзию.
Через минуту Эдвард был в
том лихорадочном состоянии, когда не понимаешь что говоришь и что
делаешь. Хриплые и бессвязные слова сами вырываются. Тем не менее, бред
отступал. Иногда он засыпал, но ненадолго, а когда просыпался, всё так
же мучился от боли. Прощения больше не просил.
Ночь была самым
страшным временем для обоих. В основном потому, что воспоминания о ней
оставались только у Альфонса. Младший каждый раз шептал, что брат не
виноват, но на утро всё забывалось, а заговорить об этом – лишить брата
тех спокойных и редких часов, когда тот был в сознании. Друг с другом
они почти не разговаривали. Эдвард был равнодушен ко всему, а Ал молча
ухаживал за братом и не отходил от него.
Ночь была на исходе. Гасли
звёзды. Вспыхивали ярко, но всё равно гасли.
Альфонс устало опёрся о
подоконник. Новое утро у окна – уже традиция.
Моральная усталость
сильнее физической. Она не проходит. Она заполняет собой пустоту,
становится больше и сильнее и не уходит.
Альфонс не знал, как с ней
бороться.
Иметь вместо тела доспех – это не так уж страшно.
Неудобно, непривычно, дико, но со временем привыкаешь. Правда, ужас
сковывал, когда Альфонс представлял себе, что придётся провести так всю
жизнь.
И всё чаще приходили вопросы… много вопросов, а ответов нет. И
Альфонс не думал, что они существуют в природе.
Странное состояние…
Разобраность на части. И не важно, что много нет, когда есть самое
главное.
«Но я ведь всё равно здесь. Я здесь, с тобой. Я бы сделал
всё.… Но я просто не знаю, что делать»
Дверь открылась, и в проёме
показалась взъерошенная голова Уинри. Она на цыпочках подошла к Эдварду.

-Спит, - заметила девочка. – Заражение крови не такое уж сильное.
-А
ты почему так рано встала?
-Да так, пить захотелось, - Уинри
помолчала. – Кстати, а ты зачем сегодня посуду бил?
-Что? Ах, это…
Случайно. Силу не рассчитал.
-А… А я думала, вы поссорились! У Эда
тогда такое лицо было.
-Тише, разбудишь.
-Ой, - Уинри испуганно
глянула на Эда. – Так вы точно не поссорились?
-Точно.
-Ладно…
Тогда я пойду, может удастся ещё поспать.

Неделю спустя.

-Альфонс,
осторожнее, не сломай! Ты его сейчас раздавишь!
-Неудобно же…
-Я
кое-как починила это кресло!
-Не ври, Уинри, - Пинако, скрестив руки
и попыхивая трубкой, стояла в стороне и наблюдала. – Ты его за пять
минут сделала.
Инвалидное кресло тяжело ударилось колёсами об пол и
немного откатилось назад. Уинри старательно обтерла его сначала влажной,
а потом сухой тряпкой. Отошла и критически оглядела.
-Ну, Эду
немного великовато, а вообще сойдёт.
В комнате на втором этаже стоял
стойкий запах лекарств и жареной картошки. На тумбочке у кровати
возвышалась стопка книг, в основном учебники Уинри, а также гора
медикаментов. Эдвард сидел на постели, вяло ковыряясь вилкой в уже
остывшей картошке.
Уинри задохнулась от возмущения, увидев своb
кулинарные изыски нетронутыми.
-Ты знаешь, сколько я её готовила!?
-Ну…

-Что «ну»? Ты почему не съел? Я зря старалась?
-Я не хочу.
-Ты
всю неделю голодаешь! – Девочка уперла руки в боки. Альфонс боязливо
попятился. – Ты худой, как… как хрен знает что! Как швабра! И рёбра
торчат!
-Они тебе мешаются?
-Знаешь, Эд, если ты не хочешь, я
сама накормлю!
-Это что, материнский инстинкт проснулся? – шепнул
Альфонс Пинако. Та не ответила, только выпустила очередную струю дыма.
Тем
временем Уинри насадила на вилку кусочек картошки и поднесла её к
самому лицу Эда. Элрик-старший поморщился и попытался отодвинуться, но
Уинри схватила его за запястье.
-Ешь.
-Отстань.
-Ешь, кому
говорят?!
-Сказал же: отстань!
-Инфантильный придурок!
«И
где она таких слов набралась?» - подумалось Пинако.
-Надоедливая…
-Уинри,
- вдруг тихо сказал Альфонс, - не трогай Эдварда.
-Ты хочешь, чтоб
он от голода умер?!
-Нет. Я вообще не хочу, чтоб он умирал. А вот он,
по-моему, хочет.
-Ал… О чем это ты?
Альфонс не ответил. Он
молча подошёл к брату, осторожно поднял того на руки и также молча вышел
из комнаты. Уинри беспомощно посмотрела на бабушку.
Альфонс дошёл
до лестницы и остановился, пытаясь сообразить, как поаккуратнее
спуститься.
-Ал, с чего ты это взял?
-Хочешь сказать, я не прав?
-Да.

-Врёшь.
-Не вру.
Ещё несколько шагов вниз.
-Я бы
никогда…
-Но ведь ты пытался меня вернуть. Разве это не самоубийство?
Ступеньки
уходили из-под ног и раскачивались, проклятые, из стороны в сторону.
Альфонс почувствовал, как Эдвард в его руках нервно повёл плечами.
-Тогда
я должен был умереть.
Если бы у Альфонса были зубы, он бы скрипнул
ими от злости. Но тех не было, поэтому он просто посадил брата в
коляску, уже мало заботясь о его телесном состоянии. Эдвард удивлённо
замер в кресле, вцепившись в подлокотник. Потом огляделся, задержав
взгляд на окне.
-Это небо? Это небо там?
Лёжа на кровати, на
втором этаже, он мог видеть только потолок. Каждый день, каждый час,
один только потолок. Альфонс не сразу это понял.
-Да, брат.
Эдвард
вздрогнул. Пальцы прикоснулись к правому плечу, с которого уныло свисал
пустой рукав, рука безвольно упала на колени.
Безразличие – не
боль. Так почему бы в нём не спрятаться?
Следующая ночь прошла в
полном молчании.
Альфонс поднял голову и посмотрел на краешек
одеяла. Оно свесилось почти до пола, скрыв темноту под кроватью. Ал
сидел у стены, уставившись в одну точку, и теребил листок бумаги,
складывал его и разворачивал.
Вместе - тяжело. Порознь – слишком
похоже на предательство.
На следующий день приехал подполковник
Мустанг. Альфонс увидел, как в пустых глазах брата появилось хоть
какое-то выражение. И почему-то испугался.

-Ты не пожалеешь?
-Нет.
Я всё решил.
Эдвард говорил с закрытыми глазами – заранее
отгораживаясь от предстоящей боли. Иллюзий строить не приходилось. Он
видел людей приходящих к Рокбеллам. И их страдания тоже.
-Сколько
времени займёт восстановление?
- Не меньше трех лет. Прежде ты не
сможешь нормально двигаться.
-Один год! - Мальчик упрямо сжал губы.
-Кровью
будешь харкать! – криво улыбнулась Пинако.
Последнее
предупреждение.
Эд помотал головой. Это единственный путь, и его надо
пройти.
Альфонс наклонился к брату, их лица оказались на одном
уровне. Аккуратно двигаться в операционной оказалось сложно.
-Всё
будет хорошо!
Господи! У Альфонса было такое ощущение, что он
переживает сильнее Эдварда. Хотя так и должно быть. И так всегда будет.
-Я
верну тебе тело.
Не «Я знаю» или «Конечно», машинально отметил
Альфонс. Привычка подмечать все незначительные изменения в поведении
брата сработала и сейчас. И анализировать их на ходу. Этакая странная
форма паранойи.
-Я знаю. Придёт время, ты и своё вернёшь.
Пинако
отстранила Альфонса и подошла к Эду. Перетянула руку резиновым жгутом,
нацелилась остриём на немного вздувшуюся вену. Вопросительно посмотрела
на мальчика.
-Я всё решил, - повторил тот.
Уинри взяла Альфонса
за руку и потянула прочь из комнаты, тот оглянулся на брата. Эдвард,
засыпая, слабо улыбнулся ему. У изголовья койки Пинако перебирала
инструменты. Губы на строгом лице были крепко сжаты. Совсем как недавно у
Эдварда. Альфонс остался в коридоре один. Среди тишины.

Чьи-то
руки прикоснулись ко лбу. Чужие.
-Кто вы?
Это вообще слова были?
Какой-то хрип…
-Тише, тише… Я – доктор. Друг Ури Рокбелла, приехал
недавно…
На глазах лежало что-то холодное и мокрое. Эдвард не сразу
понял, что это просто марля, смоченная холодной водой. Наркоз проходил
медленно.
Мальчик приподнял руку. Она была как чужая, почти не
слушалась и двигалась как-то рывками. Прикоснулся к повязке.
-Сейчас,
сейчас, - торопливо забормотал врач.
Повязка исчезла с лица, и
прохладная темнота сменилась слишком ярким светом, бившим прямо в лицо.
Веки тоже не слушались, как будто их сделали из очень плотной и тяжёлой
ткани.
На ярко-жёлтом фоне вырисовался силуэт. Длинные волосы…
-Отец?
– прошептал Эдвард.
-Нет, нет, твоего отца здесь нет, – повязка
вернулась на лицо. - Ты ведь Эдвард, да? А как сокращённо? Знаешь, не
люблю длинные имена, всегда стараюсь как-нибудь покороче.
Болтовня
чертовски действовала на нервы, но помогала отвлечься.
Хотелось
спать….
Уинри что-то говорила о том, что после наркоза спать нельзя…

Кстати, да.
-Где… Ал?
-Тот парень в доспехах? На станции.
Пинако и Уинри тоже. Там сейчас полный бедлам… Поезд опрокинулся.
Эдвард
отвечать не стал.
Бороться со сном не было никаких сил.
Эд уже
не слушал, болтовня врача превратилась просто в фоновый звук.
А там
было так хорошо, в этой черноте… Если бы ещё не было этого надоедливого
жужжания.
-Парень! Парень, не спать! – кто-то хлопал его по щекам. –
Давай, просыпайся. Смотри на меня, слышишь? Говорить трудно? Ну,
ничего, потерпи, я от тебя не отстану. Будем беседовать. Так как мне
тебя называть?
-Эд…
-Отлично. Сколько тебе лет?
-Не ваше…
дело…
-Грубый ты, Эд. Невоспитанный, - печальный вздох. – Эй, не
спать!
-Знаю. Вас… как зовут?
-Рик. Вот и познакомились. Так,
тебе ещё полчаса осталось… Болит? – вдруг обеспокоено спросил он.
-Нет,
- соврал Эдвард.
Было даже обидно, что Уинри и Ала здесь нет. Было
обидно, что этот Рик изображает сочувствие – ему же никакого дела нет…
Обидно до слез…
-Убирайтесь…
-Что?
И пришла Боль.
Дорогая
гостья…
Эдвард пытался терпеть, пока его скручивало в тугую
пружину. Боли становилось всё больше, она скапливалась за краем
сознания…
Потом пружина раскрылась и рванула острым краем по глазам.

-Тише, мальчик, тише… Всё хорошо… Помолись. Ты веришь в Бога?
-Нет,
- выдохнул Эдвард.
Становилось легче.
-Почему?
-Его нет…
-Поразительная
логика, - фыркнул Рик, а потом уже совсем другим тоном спросил: - Ты
его винишь?
-Кого… его? За что?
-Бога, - терпеливо пояснил Рик. –
За то, что с тобой стало. Ты попал в катастрофу, тебе отрезало руку и
ногу, нормальной жизни пришёл конец, - он говорил так, как будто лекцию
читал. Эдвард слушал, его, стиснув зубы от боли и от злости. – Родителей
нет, поддержать и успокоить некому. И никто в этом не виноват, просто
счастливый билет выпал не тебе. Вот я и подумал, ты наверняка будешь
искать виноватых.
-Пси… холог, что ли?
-Да.
-О чёрт… -
Эдвард попытался рассмеяться, но закашлялся. – Психи вы все…Я посплю?
-Нельзя.
Но я могу облегчить твои страдания.
Эду даже стало интересно.
-Как?

-Убить, - с каменным лицом сказал Рик.
-Идите на хрен.
Оставшееся
время прошло в какой-то болтовне. Рику, похоже, понравилась идея
прибить несчастного ребёнка.
-Это совсем не больно.
-Ага…
-Ты
ничего не почувствуешь. У меня, конечно, нет опыта…
-А потом тебя
прибьёт мой брат.
-Так ты точно не хочешь?
-НЕТ!
И откуда
только силы взялись? Ему так хочется спать, а он ещё и кричит при этом…
Можно собой гордиться, наверное. А Рику обязательно надо будет в нос
заехать – совсем достал.
Холодная ладонь прикоснулась ко лбу. Это
было до странности приятно.
-Теперь можешь спать.
Забытьё и
впрямь оказалось приятным.

Потянулись осенние дни.
Уинри
отсыпалась на уроках, днём помогала бабушке, а вечером и большую часть
ночи ухаживала за Эдом. После того, как мальчик заявил, что ему скучно,
она упросила его помогать с домашним заданием. К ним присоединился
Альфонс. Так они и сидели в комнате, обложившись учебниками. Нормально
заниматься с братьями было трудно: они спорили или друг с другом, или с
ней, или писали в сочинениях такое, что Уинри всё переписывала заново.
А
потом Ал шёл помогать Пинако, потому что днём не было времени. Уинри
садилась куда-нибудь и ждала, пока Эд заснёт. Примерно до двенадцати всё
было спокойно. Потом мальчик просыпался от резкой боли, и Уинри
пересаживалась поближе. Сейчас от Альфонса было мало пользы, не хватало
знаний и опыта. Хотя делать перевязку и ставить уколы он научился. Не
будить же Пинако и Уинри каждую ночь. Когда кожа на месте присоединения
портов к телу превратилась в красные рубцы, Эдварду поставили протезы.

Ноги
подкосились, вниз, на пол. Пальцы скользнули по обоям – не за что
зацепиться. Закашлялся, перевернулся на спину и уставился в белый
потолок. А пол-то холодный… Несколько минут отдыха. Надо снова пытаться.
Да, самонадеянностью оказалась попытка пройтись по комнате без
костылей. Ничего не разбил, и то ладно. Правда, стул упал, когда Эдвард
попытался на него опереться.
Так, хватит валяться.
Попытка
первая – как нормальные люди. Не держась ни за что, просто встать. Не
получается.
Попытка вторая – как советовал врач. Как вдалбливала
Уинри. Но рядом только стена, а нога слишком болит.
Тогда
по-другому. Эдвард ползком добрался до опрокинутого ранее стула. А
недалеко и костыль валяется, и постель, вся скомканная, совсем рядом…
Боль ужасная, но надо терпеть.
Опять кровь.
Чёрт, вся рубашка
заляпана. Опереться на стул и приподняться. Вот так.
Эдвард подтянул
к себе костыль. Встал-таки. Долго стоял, опираясь на костыль, дышал
тяжело.
Мальчик улыбнулся.
Даже так – жить можно. И нужно.
Кому-то ведь всё равно надо, чтоб он жил. Ещё не ясно как, но совсем
по-новому. Самостоятельно и без лишних сомнений. Без оглядки. Окунаясь в
грязь, как сказал подполковник. Пусть так. Рядом всё равно есть кто-то,
кому нужно, чтоб он жил и…
…и чтоб этот кто-то тоже смог жить, надо
научиться ходить без костылей.