Поскольку рыночный анархизм в американской традиции в России малоизвестен, и, соответственно, его течения - тоже, я по случаю сделал перевод дискуссии о волюнтаризме между агористом Майком Гогулски и волюнтаристом Джорджем Доннелли. Речь идёт в основном о различных трактовках принципа неагрессии, которые характерны для агоризма (революционного рыночного анархизма) и волюнтаризма (философии ненасильственного расширения пространства свободного рынка). Кстати, не далее, чем 13 мая Джордж Доннелли был похищен федеральными агентами, в то время как он занимался видеосъёмкой акции активистов, разъясняющих присяжным их право аннулировать плохие законы, и удерживался несколько дней в заключении. К счастью, история разрешилась благополучно.

Майк Гогулски: "Почему я не волюнтарист"
Mike Gogulski, “Why I am not specifically a voluntaryist”

Возможно это - не что иное как каламбур в определениях, но…

Карл Уотнер, который вёл voluntyarist.com в течение долгих лет, даёт следующее определение того, кто такие волюнтаристы, итак:

Волюнтаристы - сторонники внеполитических, ненасильственных стратегий достижения свободного общества.

Карл проделал удивительную работу по сбору и публикации анархической литературы. Те знания, которые я получил, и которыми воспользовались другие благодаря его работе - в качестве автора и архивариуса - не поддается исчислению. Карл - один из хороших парней. Один из парней, каких я рассчитываю встретить на правой стороне баррикад, встречая революцию. Я люблю Карла Уотнера.

Однако, я не могу не придираться к этому определению. Я, естественно, предпочитаю ненасильственные стратегии для достижения свободного общества (и политические, конечно, никогда не будет приемлемыми). Но я не собираюсь исключать стратегии, включающие насилие, кровь и смерть для достижения цели, если такие окажутся существенно важными.

Возможно это не то, что Карл подразумевает в своём определении. Возможно предпочтение пропаганды для него не устраняет другие пути. Но я читал и это определение, и слова многих других называющих себя волюнтаристами, и вижу обязательство к отказу от насилия прежде всего.

Я не настолько привержен этому принципу.

На самом деле я не защищаю стратегии как таковые. Я хочу конечных результатов. Конечно, я вполне понимаю, что цели не оправдывают средств. Но когда каждый признает, что миром управляют преступные группировки, нужно принять во внимание все возможные действия для устранения преступлений и преступников.

Если достижение свободного общества должно потребовать, чтобы миллион истекающих кровью голов тиранов-истязателей, омерзительных диктаторов, пособничающих им политиканов, генералов-садистов, полицейских с их привилегиями, преступных солдат и психически больных безответственных "исполнителей" были подняты на пиках, чтобы окружить сады свободных городов, дайте мне роль палача, поскольку я не буду выдумывать сферических коней в вакууме, устраняясь от собственного участия в его наступлении.

Понятно, что ни вы, ни я, не сталкивались когда-либо с таким выбором. Но мы должны быть готовы, чтобы, если факты подведут нас к этому, знать, что нам делать.

А вы?

http://www.nostate.com/3104...

Джордж Доннелли: "Почему я волюнтарист"
George Donnelly, “Why I am Specifically a Voluntaryist”

Волюнтаризм легко понять. Он говорит, что любое взаимодействие между людьми должно быть добровольным, т. е. без агрессии. Это Айн Рэнд без психологического давления, нетерпимости и натянутого поддельного этатизма. Это анархо-капитализм, без всякого намека на государственный капитализм. Это анархизм свободного рынка. Это левая либертарная идея. Это полная свобода... плюс любовь, Ганди, Мартин Лютер Кинг и многое другое. Волюнтаризм - это квинтэссенция свободы, с широким диапазоном идей и влияний.

Соответствие с моими убеждениями

Волюнтаризм является политической философией, которую я по преимуществу соотношу с концептуальной сущностью моих убеждений:

• в первую очередь, концентрация на самосовершенствовании, т.е. внутренний активизм.
• то, что жизненная основа государства - видимость его законности, которой мы можем положить конец через гражданское неповиновение и отзыв согласия.
• акцент на образовании, прямом действии и другой ненасильственной тактике во внешних проявлениях активизма.
• признание того, что государство - это агрессия и чтобы быть последовательным в принципах, никогда нельзя участвовать в делах государства, включая его выборы.
• это не пацифизм. Другими словами, я оставляю за собой право на самооборону.

Волюнтаризм - это НЕ пацифизм.

Когда я вижу хороших, принципиальных людей, как Майк Гогулски, определенно дистанцирующих себя от волюнтаризма ("Почему я не волюнтарист", 17 сентября, nostate.com), я вижу, что кое-что понято неправильно. Майк утверждает, что волюнтаристский акцент на ненасильственной тактике противоречит его личной готовности применить силу при самообороне. Но это не противоречие. Волюнтаризм - не пацифизм. Волюнтаристы одобряют только добровольные взаимодействия с другими людьми. Однако, если другой человек пытается применить силу против нас, мы (многие из нас, по крайней мере) не исключаем использование силы для самообороны.

Ответственность за защиту собственной жизни

Я, например, определяю в тесной связи с волюнтаризмом своё хобби - огнестрельное оружие, и я открыто ношу его всюду. Я уверен, что в один прекрасный день кто-то, в силу своих агрессивных действий, заставит меня сделать выбор между своей жизнью, или жизнью любимого человека, и - жизнью агрессора. Я, не сомневаясь, выберу первое. Это самооборона. Следствием права на жизнь является обязанность защищать ее. Я не жду от своего соседа, что он будет кормить, одевать, обеспечивать жильём, лечить или развлекать меня за свой счет, и я также не жду, что он возьмёт на себя защиту моей жизни .

Что отличает волюнтариста от не-волюнтариста?

Решение не изыскивать возможности для насилия, при самообороне или в других, является одним критическим фактором, который отличает волюнтаристов от не-волюнтаристов. Если наступит день, когда ненасильственная тактика (или моя способность использовать её) будет исчерпана, то в этот же момент я окажусь вместе с Майком, осуществляя своё право на самооборону. Но я закончу осуществлять его сразу же, как только я смогу это сделать. То, что разделяет Майка и меня - просто нюанс.

Давайте начнём работу – и поиск реальных разногласий

Вместо того, чтобы обсуждать нюансы, давайте начнём работу с целью обнаружения возможностей сотрудничества в том, чтобы расширить пространство свободы во всем мире, мирно – но всегда с огнестрельным оружием на наших бедрах, артикулируя это или нет.

http://www.fr33agents.com/9...

Перевод: http://lj.rossia.org/users/...

Кевин Карсон - американский политолог, на сегодняшний день являющийся лидером дискуссий о мютюэлизме и автор трех очень важных книг о кооперации, взаимопомощи и капитализме ("Исследования мютюэлистской политической экономии", "Организационная теория: Либертарная перспектива", и "Железный кулак за Невидимой рукой"). Описывая свою политику как находящуюся "на границе либертариев свободного рынка и социалистов", он наверняка найдет понимающую аудиторию среди нас - и именно поэтому ему было задано несколько трудных вопросов.

"Железный кулак за Невидимой рукой" доступен в формате html, а "Исследования мютюэлистской политической экономии" и "Организационная теория: Либертарная перспектива" доступны в виде файлов PDF.

http://flag.blackened.net/daver/anarchism/iron_fist.html
http://www.mutualist.org/sitebuildercontent/sitebuilderfiles/MPE.pdf
http://www.mutualist.org/sitebuildercontent/sitebuilderfiles/otkc11.pdf

- Во-первых, благодарю вас, Кевин, за согласие дать интервью Isocracy Network.

- Спасибо, что пригласили меня.

- Не могли бы вы начать с описания мютюэлизма в первоначальном смысле, определённом анархистом Прудоном, и перейти к современным примерам и рассказу о собственном участии в такого рода анализе политической экономии?

- Ну, прежде всего, важно провести различие между мютюэлизмом как общей разновидностью практики, и мютюэлизмом как теорией. Мютюэлистская практика (товарищества и профсоюзы, их местные организации, структуры взаимопомощи и т.д.), вероятно, стара, как человечество. Прудон, Оуэн, Уоррен, и др. просто создали теоретическую основу, выделили такую форму организации в качестве основания общества. Это немного похоже на сороконожку, которая пытается понять, как она раньше ходила, или на человека, который был удивлен, узнав, что он всегда говорил прозой и даже не знал об этом.

Можно привести в пример такого важного анархистского мыслителя, как Кропоткин, который выделял взаимопомощь и другие способы взаимной организации, при этом не являясь в каком-либо строгом смысле этого слова мютюэлистом. Кооперативы и ассоциации взаимного страхования имели основное значение для контринституционалистского потенциала большей части децентралистских левых в США с 1960 года, но их мысль явно не была мютюэлистской.

На самом деле, я бы даже сказал, что большинство важных примеров мютюэлистской практики (кооперативное движение, локальные валюты и альтернативные движения кредита и т.д.) не являются прямо или сознательно мютюэлистскими в идеологическом плане.

Я читаю Прудона несколько лет, и его мысли настолько сложны, а порой даже, на первый взгляд, противоречивы, что я все ещё не решаюсь обобщить их. Но я бы рискнул приблизительно определить, что его программа основана на: 1) отмене искусственных прав собственности на землю и искусственного дефицита кредитов, с тем, чтобы рабочий класс мог получить права на средства производства; и 2) организации экономики вокруг ассоциаций производителей. Безусловно, Прудон был важным и основополагающим мыслителем как для анархизма в целом, так и для мютюэлизма, так что эти идеи, пусть и в измененных формах, позднее в значительной степени повлияли на коллективистский, коммунистический и синдикалистский варианты анархизма.

Мютюэлистская практика имеет главное значение для оуэновского движение в Великобритании (например, оуэнитские цеховые союзы организовывали совместное производство и распределение между бастующими в своих магазинах), а также таких явлений, как кооперативы Рошедаля, чартизм и движение колонизации. Оуэнизм, в виде христианского социализма и гильдейского социализма, вероятно, оказал существенное (хотя и косвенное) влияние на дистрибутизм.

В США первым основателем мютюэлизма был оуэнит Джошуа Уоррен. Уорренизм, дополненный теориями Дж.К. Ингаллса о праве собственности на землю на основании "занятия и использования" и Уильяма Грина о взаимных банках, сформировал основную линию индивидуализма Бенджамена Таккера. Таккер сосредоточился почти исключительно на устранении искусственных имущественных прав и привилегий на землю и кредиты, полагая, что, когда юридические реквизиты на аренду и проценты будут ликвидированы, и дешевая земля и кредиты станут повсеместно доступны, формы организации определятся сами. Он не проявлял почти никакого интереса к кооперативам, ассоциациям взаимопомощи и другим подобным организациям.

И Дайер Лум, и Джон Беверли Робинсон, и Кларенс Шварц находились под сильным влиянием Таккера, дополняя его цель ликвидации монополий некоторыми позитивными спекуляциями на кооперативных формах организации; таким образом, они представляют собой частичное слияние версии таккеровского индивидуализма с более старшими кооперативистскими традициями Прудона и Оуэна. Лум, в частности, был также расположен к радикальному рабочему движению и имел достаточно тесные связи с IWW.

- Могут ли весьма успешные кооперативы множества работников, как Джон Льюис Партнершип в Великобритании, и Мондрагон Корпорейшн [базирующаяся в Стране Басков] служить доказательством того, что мютюэлистская экономика может работать и работает в больших масштабах? Являются ли кредитные союзы доказательством того, что мютюэлистская экономика может заменить капиталистическую в банковской деятельности?

- Хотя я довольно тепло отношусь к Мондрагону и кредитным союзам, и считаю их влияние достаточно положительным, я считаю, что их форма искажена в значительной мере капиталистической средой, в которой они существуют. Мне нравится существующая в Мондрагоне федеративная система кооперативных производителей, дистрибьюторов и банков в рамках единой зонтичной организации. Но это слишком централизованная система, на мой взгляд: во всей системе представительство работников осуществляется только на уровне совета директоров; в целом, Мондрагон - это довольно вертикализованная система обычного управления, без существенного самоуправления на уровне отдельного ведомства или предприятия.

Я отдаю больше предпочтений локальным рынкам с множеством самостоятельных кооперативных производственных магазинов модели Эмилия-Романья, интегрированных с кооперативными банками в какой-либо бартер или местную валютную сеть вроде пропагандируемой Томом Греко.

Большинство кредитных союзов, к сожалению, перенимают культуру обычной банковской отрасли и почти не имеют идеологической близости с большим кооперативным или контрэкономическим движением. Конечно, они все же значительно предпочтительнее капиталистических банков; и поскольку их контролирует множество небольших местных вкладчиков, они гораздо менее подвержены эксцессам капиталистической банковской системы, которые мы наблюдаем в последние годы.

Прудон, хотя и утверждает, что он выступает против идеи отдельных лиц, получающих доход за счет арендной платы и инвестиций, говорит, что он никогда не хотел бы "запрещать или подавлять с помощью указов" такую деятельность. Современные мэйнстримовые экономисты могут утверждать, что позиция Прудона будет особенно утопической на тех рынках, которые имеют высокий барьер участия или другие монополистические черты, что кооперация рабочих против устоявшихся капиталистических предприятий на таком рынке потребует чуда, подобного победе Давида над Голиафом.

Это немного похоже на пессимистический взгляд Таккера в его поздние годы, когда он, казалось, смирился с идеей о том, что крупные промышленные тресты выросли до такой степени, что их влияние на рынке будет сохраняться даже после ликвидации Четырех Монополий.

Я думаю, такая точка зрения не учитывает того, что существует предел, после которого капиталоёмкость становится источником высоких накладных расходов и перестает быть эффективной, а прибыль повышается искусственно, за счет субсидий и протекции государства. На самом деле производство как таковое становилось гораздо менее капиталоёмким на протяжении последних трех десятилетий: от старого массового производства, основанного на аутсорсинге и увеличении общего объема производства к гибким производственным сетям и предприятиям единичного производства, некоторые из которых сохранили немногим больше, чем контроль над маркетингом и "интеллектуальной собственностью". Развитие дешевых, мелких инструментов расчётных систем в 1970-е означало, что капитальные затраты, необходимые для производства, упадут на один или два порядка. Так начался долгий переход от старого массового индустриального производства к Эмилии-Романье, сети поставщиков Тойота, предприятиям единичного производства в Шэньчжэне и Шанхае и т.д.

Революция, произошедшая в производстве персональных компьютеров в последние годы, ведет этот процесс еще дальше: дешевые домашние вычислительные машины распространились так же широко, как и небольшие магазинчики и ангары.

Когда физические капитальные затраты настолько низки, финансовая роль старой промышленности по преимуществу становится невостребованной. И в мелкосерийном производстве, приводимом в движение скудными местными заказам, инфляцией спроса, принципом "строго вовремя", маркетинг также невостребован.

"Интеллектуальная собственность" - основная опора старых корпрораций, но защищать ее становится все труднее.

- Последователи Генри Джорджа утверждают, что подобная политика по отношению к природным ресурсам не принесет успеха и что доход от использования земли должно получать все общество в целом. Как бы вы ответили на эти утверждения?

- Я неплохо отношусь к Джорджу, и думаю, что грань между индивидуализмом и джорджизмом является гораздо менее жесткой, в отличие, скажем, от Таккера. Но я считаю, что большое количество рент могут быть устранены только путем отмены субсидирования экономической централизации и показного благополучия, создаваемого налогоплательщиками - не говоря уже о ликвидации права собственности государственных органов на незанятые и неиспользуемые земли. Если бы городская инфраструктура финансировалась за счет платежей её пользователей, и города состояли бы из множества многофункциональных сообществ, в которых жилые районы имели бы свои собственные миниатюрные "деловые" центры, дифференциальная рента была бы гораздо менее значительной. Я думаю, большинство целей Джорджа может быть достигнуто с помощью решений Таккера, или даже при последовательном применении средств Ротбарда.

- Примеры самоуправления работников в бывшей Югославии, а также построения моделей такими экономистами, как Ярослав Ванек и Бенджамин Уорд, показывают, что в некоторых случаях (особенно при критическом состоянии инфраструктуры) для управляемых рабочими фирм выгодно увольнение рабочих с целью увеличения дохода на одного работника или - как в капиталистической монополистической фирме - снижение производительности и тем самым получение монопольной прибыли. Как современная версия мютюэлизма могла бы предотвратить эти проблемы?

- Я достаточно давно читал работу Ванека по управляемой рабочими экономике, но моей непосредственной реакцией было то, что это скорее всего, неверный набор правил управления. Когда фирма контролируется владельцами капитала, они будут вести себя таким образом, чтобы максимально повысить отдачу от капитала, а когда она контролируется менеджерами, как и в большинстве крупных западных корпораций, они будут максимально использовать преимущества управления за счет труда и капитала. По крайней мере в управляемых рабочими фирмах решения будут отражать интересы очень незначительного большинства, что нельзя сказать о двух других механизмах. Помимо этого, я думаю, что в противовес описанному вами поведению необходимо, чтобы у рабочих было не только право ухода, но и право голоса: чем ниже требования капитализации и ниже барьеры для вступления на большинство видов продукции, ниже порог стоимости для комфортного существования , тем менее катастрофические изменения будут в сфере занятости. Я хотел бы видеть экономику, где основная часть общих нужд потребления удовлетворяется за счет производства для собственных потребностей или бартера в домашнем хозяйстве/неформальном секторе, а среднее время, проведенное в сфере наемного труда, гораздо меньше, чем сейчас.

Это означало бы, что значительно большая, чем в настоящее время, доля населения будет работать на себя, что очень большая доля будет работать по тому распорядку, который мы сейчас называем "неполный рабочий день", что надомная работа по сравнительной заработной плате и сэкономленному рабочему времени будет гораздо более эффективной, и даже наемные работники склонны будут принять в качестве нормальной длительную безработицу, при которой они будут существовать за счет накопленных ресурсов в ожидании подходящей работы.

- Про-капиталистические неолибералы, такие как Джордж Райзман и Родерик Т. Лонг, давно уже критикуют вас за защиту мютюэлизма. Райзман и Лонг утверждают, что вы не поддерживаете взгляды Джона Локка о собственности на землю, которая базируется на труде, или, как это называется в США, "гомстединг". Кажется, что эти критики принципиально не понимают концепцию Локка о собственности на землю, которая признает общественные расходы на отчуждение и использование в дополнение к праву на добавленную стоимость. Как вы ответите на эту критику?

- Откровенно говоря, я не могу с какой-то уверенностью сказать, что Райзман понимает хоть что-то. Но я думаю, Лонг осведомлён об Оговорке Локка и ясно характеризует свою собственную позицию, как "локкеанизм без оговорок". Я не считаю себя джорджистом, однако хорошо отношусь к системам правил локальной собственности, основанной на той или иной форме совместного владения и общинного сбора ренты. В любом случае, справедливо или нет, отвечая локковским критикам, я обычно исхожу из той предпосылки, что "локкеанизм" означает "локкеанизм без оговорок". И по большей части, я думаю, радикальное и последовательное применение безоговорочных локковских правил будет очень важным для достижения целей земельной теории Таккера-Ингаллса.

"...все плоды, которые на ней [земле] естественным образом произрастают, и все животные, которых она кормит, принадлежат всему человечеству, так как они являются стихийным порождением природы...
Что бы тогда человек ни извлекал из того состояния, в котором природа этот предмет создала и сохранила, он сочетает его со своим трудом и присоединяет к нему нечто принадлежащее лично ему и тем самым делает его своей собственностью... Ведь, поскольку этот труд является неоспоримой собственностью трудящегося, ни один человек, кроме него, не может иметь права на то, к чему он однажды его присоединил, по крайней мере в тех случаях, когда достаточное количество и того же самого качества [предмета труда] остается для общего пользования других."

Джон Локк "О правлении", второй трактат

Впрочем, со временем я перестал проводить четкие границы между "безоговорочным локкеанизмом" и системой Таккера-Ингаллса и начал воспринимать некоторые практические проблемы, связанные с системой Таккера (по крайней мере, с более радикальным вариантом - он, кажется, пропагандировал различные версии системы в разное время). Порой сам Таккер вроде бы признает существование квартирной платы, но при этом утверждает, что ликвидация права собственности на свободную землю (через конкуренцию на рынке) будет причиной исчезновения компонента арендной платы за землю, и общая рента снизится до размера аренды зданий. Теперь мне кажется, что Таккер не обязательно демонстрирует (по крайней мере время от времени) принципиальное неприятие заочной собственности в принципе. Этот вариант из его земельной теории - по крайней мере, как это кажется - подразумевает, что главное заключается в устранении больших масштабов права заочной собственности на свободные и незанятые земли.

В любом случае, я склонен думать, что это поможет путем рыночной конкуренции отменить ренту за землю, взимаемую землевладельцами.

- Другой критик, Уолтер Блок, утверждает, что вы просто разновидность марксиста, потому что используете трудовую теории стоимости для подтверждения теории эксплуатации. Казалось бы, что (а) Блок не знает, что Адам Смит и Давид Рикардо использовали теорию трудовой стоимости и (б) вычислять с её помощью степень эксплуатации вряд ли то же самое, что использовать её в качестве основания меновой стоимости.

- Я думаю, что "австрийцы" также, по большей части, преувеличивают степень, в которой маржинализм/субъективизм является радикальным отходом от классических трудовой и теории стоимости. Честнее будет сказать, что маржинализм обеспечивает механизм для объяснения тенденций, которые описаны Рикардо и др. Маржиналисты/субъективисты утверждают, что "польза определяет ценность", что верно с технической точки зрения, если вы прибавите оговорку "в любой момент времени с учетом фиксации спроса и предложения на участке рынка". Но это неверно в обычном смысле этих слов. Если вы допускаете со временем изменения в предложении в вашей схеме, тогда предложение реально изменяется ещё до того, как целесообразность предельно отреагирует на стоимость производства - то есть, именно то, что говорил Рикардо.

Поэтому намного разумнее рассматривать маржинализм в качестве дополнения или завершения классической политической экономии, а не в качестве её замены.

- К какой из политических сил должны присоединиться мютюэлисты, как вы думаете? Следует ли им направить свои усилия на создание кооперативных организаций, чтобы создать нечто вроде двоевластия, которое пропагандировал Прудон? Или есть какая-то польза от участия в существующих политических организаций, таких, как группы Кооперативной партии в Лейбористской партии Великобритании? Что касается Соединенных Штатов, дееспособна ли Либертарианская партия?

- Я думаю, безусловно, самой важной и самой интересной из наших задач является на самом деле создание общества, которого мы хотим, и мы должны делать это, по возможности без обращения к государству. Но здесь можно кое-что сказать об оказании внешнего давления на государство, а участие в политических коалициях должно настолько ликвидировать государственное вмешательство в нашу деятельность, насколько это возможно. Конечно, основной акцент при создании такой коалиции должен быть на формирование групп давления, а не на попытки стать частью правящей коалиции.

Здесь много параллелей со спорами Даниэля Де Леона с анархистами из IWW. Де Леон утверждал, что "создания структуры нового общества в оболочке старого" (то есть создания промышленных союзов в качестве органов самоуправления) самого по себе не достаточно. До тех пор, как капиталисты контролируют государство и его вооруженные силы, и существует значительное меньшинство людей, чьи классовые интересы связаны с ним, существует опасность "Железной пяты", которую будут использовать против антиправительственных организаций. С другой стороны, и политических побед было недостаточно: он приводил в пример угрозы Джея Гулда организовать национальную забастовку капитала и локаут, если социалисты захватят национальное правительство. Рабочие, утверждал Де Леон, должны быть ориентированы на строительство контрорганизаций, а также быть готовыми к захвату командных высот государства, чтобы демонтировать их и предотвратить их использование против них самих.

Нам нужно прежде всего сосредоточиться на организационном строительстве, не игнорируя полностью необходимость политического движения для преодоления препятствий в деятельности контрорганизаций.

Более того, существует весьма реальная опасность, что авторитарное государство может предпринять согласованные усилия по искоренению контрэкономики с помощью (например) разновидностей тоталитарного контроля, описанных Ричардом Столлманом в "Праве читать", усиления лицензирования и зонирования для подавления низкокапитализированных производителей, и т.д. Это пустая трата сил и, скорее всего, моральное падение - всерьез продвигать своих людей в Конгресс или в Белый Дом. Но вполне разумно вести пропаганду против законов, таких как DMCA, поддерживать лоббирование кампаний, организованных групп группами вроде Electronic Frontier Foundation и NORML и т.д.

- Прудон утверждал, что федералистские структуры могут возникнуть через общество контрактов между частными лицами. Конечно, при этом предполагается, что отдельные лица имеют возможность участвовать в добровольной системе контрактов. Как вы думаете, какие другие политические требования имеют особое значение в разрушении авторитарных элементов в государственном законодательстве?

- Ну, возможно, авторитарные элементы государственного законодательства будут сохраняться на бумаге вплоть до того момента, когда они станут ненужными. Но, на мой взгляд, это, по крайней мере, очень удобно для оказания давления на государство извне, и образования специальных альянсов для такого давления, с тем чтобы свести к минимуму его вмешательство и отразить его попытки усилить это вмешательство. Это включает в себя локальные усилия по борьбе с лицензированием и зонированием, потому что они препятствуют домашним микропредприятиям и микропроизводствам, локальные усилия по защите мирных сквоттеров и бродяг, преодоление законодательного подавления самоорганизации и взаимопомощи, противодействие на национальном уровне дальнейшему расширению законодательства об "интеллектуальной собственности" и так далее.

- Кевин, спасибо вам за проявленое внимание и выраженную точку зрения.


Isocracy Network, 2009

Перевод: Ivanov, Kexuejia Mao
http://sites.google.com/site/individualistlibrary/carson/mutualism-an-interview

Вступление

В 1935 г., прото-либертарий Альберт Дж. Нокк написал свой анализ природы государства и общества: "Наш враг: государство". В Темные Века либертарной мысли (между закатом Бенджамина Таккера [1908] и появлением Мюррея Ротбарда [1965-70]) ведущие либертарные мыслители предостерегали всех, кто стремится к свободе, от участия в политическом процессе - то есть, против гонки за голосами и стремления к власти. Нокк, его ученик Фрэнк Ходоров, Х.Л. Менкен, Изабель Паттерсон, Роуз Уайлдер Лэйн, Леонард Рид и Роберт Лефевр - все стремились предупредить, информировать, и, по возможности, предостеречь от этого. И Ходоров, и Лефевр пытались организовать либертарных активистов: Ходоров в Межуниверситетском Обществе Индивидуалистов (ISI) в 1950-е годы, а Лефевр - в Либертарном Альянсе в 1960-е. Они предостерегали от поддержки каких бы то ни было политиков в каких бы то ни было обстоятельствах.Сейчас, в 1980 году, чума "политического либертарианства", этого абсурдного оксюморона, который призывает отменить власть государства и заменить её властью партии - партократией - достигла своего апогея. Ведущий мыслитель и эссеист нашего времени полагает, что вся активность партиархистов на сегодняшний день лжива и несостоятельна. Тем не менее, концепция продолжает существовать. Эта саморазрушительная "ересь", вероятно, будет существовать до тех пор, пока государство окончательно не рухнуло в человеческих умах, но с помощью активной деятельности и опровержений она может быть сведена к незначительному меньшинству, неспособному повлиять на ближайшее будущее. Именно для этого, чтобы сохранить нас от ещё двадцати лет Тёмных Веков для Свободы, и написан этот памфлет.

Наш враг: государство

Тем, кто всё ещё гонится за безнадежной утопией "ограниченного" государства (минархией), можно сказать немного. По своей сути, государство - это монополизация применения силовых методов, то есть первичного насилия. Все его защитные акции второстепенны по отношению к его существу. Для либертариев же, именно это организованное насилие является единственным общественно-аморальным фактором (личная безнравственность есть личная же проблема индивида). Следовательно, государство - это институализированная монополия на аморальность, зло, альтруизм, иррациональность, и/или как вы его ещё назовёте в вашей системе ценностей.

Когда мы понимаем это, возникает вопрос: должны ли вы повиноваться этому монстру, надеясь, что в ответ он согласится ограничить себя в грабежах и убийствах (то есть, в налогообложении и войнах), или же следует немедленно порвать с ним (заботясь об очевидных опасностях такого выбора) и в дальнейшем жить свободно? Градуалисты, консерваторы и “философские анархисты” сделают первый выбор; остальные следуют морали. Но другой выбор стоит перед потенциальным последовательным либертарием: предпочтя аболиционизм градуализму, нужно выбрать механизм построения свободного общества. Каким будет этот механизм, должны ли это быть политические или экономические средства — Власть или Рынок?

В защиту последовательности

Может ли быть, что непоследовательные, на первый взгляд, действия, в итоге приведут к желаемому результату? Насилие породит мир, рабство создаст свободу, разграбление убережет от кражи? Обыватель-государственник, сторонник войн, воинской повинности и налогообложения, ответит "да". Либертарий скажет "нет". Так как же анархист-аболиционист может пытаться использовать политические методы для отмены политического процесса? Цель либертария - добровольное общество, в котором рынок заменил правительство, где экономика функционирует без политики. Цель и смысл политики - обслуживание, расширение и управление государством — власть. Рынок же не преследует таких целей. Он не стремится стать властью, он уводит от нее.

Последовательность либертария не есть некоторая абстрактная непротиворечивая философия, но последовательное сложение теории с действительностью, идеологии и практики, того, что должно быть и того, что для этого сделано. Исполнение законов и процедур необходимо для политической работы; человек становится психологически готовым к парламентаризму: процедуре и компромиссу, коалициям и предательствам, гостеприимству и ударам в спину, восторгу в эфемерном одобрении чужих, а не своих достижений. Таким образом, он готовит себя к успешной жизни в Государстве.

В то же время, создание свободного рынка непосредственно через создание контрэкономики готовит человека к расчёту спроса и предложения, рискам, к торговле с людьми со схожими интересами - то есть с теми, кто заслуживает доверия, к пониманию собственных выгод и к коррекции негативных чувств, связанных с убытками. Таким образом человек самопрограммируется для успешной жизни — на рынке.

Последовательный, или контрэкономический, либертарий — агорист — избегает безвыходных положений, создаваемых внутренними противоречиями политического либертария — партократа. Государство проигрывает с каждой свободной сделкой, бросающей вызов его власти уклонением от его законов, инструкций и налогов; государство извлекает пользу из каждого следования его правилам, каждого одобрения его действий, каждой оплаты в его учреждения. Таким образом агористы создают анархию, а партократы способствуют сохранению Государства.

Наш враг: партия

Любая "либертарная" партия является аморальной, непоследовательной, антиисторичной (см. ревизионистские примеры аналогичных партий в прошлом: Философские Радикалы, Партия Свободы, Партия свободной земли, и многие другие), разочаровывающей и абсолютно контрпродуктивной. И, что хуже всего, подобная ЛП может быть спасителем государства.

Давайте предположим, что большинство избирателей решили не голосовать, как это было в 1980 в США. По мере роста контрэкономики, государственные санкции начнут отступать, так как жадный до налогов монстр, увидев дезертирство своих служащих, переставших получать зарплаты, войдёт в коллапс. Высшие государственные круги будут на грани потери своей власти, привилегий и добытых за столетия нечестного труда богатств. И тут внезапно вылезет "либертарная" партия, и начнет спасать систему.

Теперь те, кто послал бы сборщика налогов подальше, платят, чтобы участвовать в голосовании или баллотироваться на должность. Те, кто плюнул бы законы и инструкции, теперь поддерживают систему, чтобы покончить с ней когда-нибудь позже, в более целесообразное время. И те, кто мог бы избежать или защититься от произвола государственных органов, "принимают результат демократических выборов.”

Представьте себе судьбу героического агориста, который, из доверия к своим "товарищам-либертарианцам", неосторожно рассказал им о своих действиях, надеясь подать пример. После этого за нелегальные действия на чёрном рынке его сдал государственным органам либертарианец, убежденный в том, что "ещё не время для революции".

Он арестован либертарианцами, которые идут в систему, чтобы реформировать её - как полиция. Его запирают в тюрьму... либертарианцы, которые идут в систему, чтобы реформировать её - как тюремщики. Его судят... либертарианцы, которые идут в систему, чтобы реформировать её - в качестве судей. И его казнят... либертарианцы, которые идут в систему, чтобы реформировать её - в качестве палачей. Так партократия приходит к своему логичному заключению.

Роль активизма

У агориста — последовательного либертария — есть масса альтернатив напрасной трате времени в поддержке Государства и его системы через политику. Несомненно, некоторые (хотя и не для все) из тех, кто избрал политический путь, будут вознаграждены; Власть имущие охотно забрасывают наградами тех, кто наиболее успешно вербует бывших революционеров для канализации протестных настроений, используя их некогда революционный дух для поддержки Системы. Но и агорист может быть вознагражден, как материально, так и духовно - своей контрэкономической предпринимательской деятельностью. Агористы-активисты, эта редкая и ценная профессия, имеют витальную социальную роль.

В Северной Америке десятки миллионов контрэкономистов, а в мире их еще больше. Немногие понимают или хотя бы слышали о жизненной философии, которая бы была моральной, последовательной, и которая освободила бы последователей свободного рынка от остаточной вины, возложенной на них судебными интеллектуалами. Просветите и познакомьте между собой всех этих людей - и вокруг каждого из них возникнет сознательная, эффективная и постоянно расширяющаяся ячейка. Эта ячейка не будет встроена в государственную систему, коллапсирующую от войн, терроризма, инфляции и отупляющей бюрократию. И скоро именно она станет обществом.

Такова цель революционных агористских групп, практиков контрэкономики и либертарных теоретиков. И Движение Либертарных Левых работает над созданием этого альянса. Присоединяйтесь к нам. Или ищите свой собственный непротиворечивый путь к свободному обществу.

Но не помогайте нашему врагу - партии.

MLL Issue Pamphlet #5, 1980

Перевод: Иванов, Dripfeeder, Kexuejia, Goren
http://sites.google.com/site/individualistlibrary/sek3/our-enemy-the-party

Решающее
слово по принятию фундаментальных политических решений принадлежит
гражданам Швейцарии. Швейцарцы называют этот вид политической системы
«прямой демократией». Эта форма позволяет людям вносить изменения в
законодательство и в конституцию непосредственно через инициативы и
референдумы.
Непосредственная демократия отличается от представительной тем, что
в последней власть осуществляется через представителей, избранных
народом. Поскольку политическая система Швейцарии включает как прямую
демократию, так и парламенты, то ее государственный строй называется
полупрямой демократией.

Граждане Швейцарии голосуют несколько раз в год относительно
политических вопросов на федеральном, кантональном и общественном
уровне. Выборы проходят по принципу тайного голосования и
организовываются общинами, которые автоматически регистрируют всех
граждан, достигших совершеннолетия в пределах их юрисдикции.

Избирательные бюллетени и информация относительно предложенных
законопроектов рассылается избирателям по почте. Рассылки также
включают позицию правительства и краткий отчет аргументов всех «за» и
«против», касающихся определенного предложения.

Подавляющее большинство Швейцарцев вносят свои пометки от руки, а
потом отсылают избирательные бюллетени по почте. Первые попытки
провести голосование посредством Интернета и мобильного телефона были
проведены на местном уровне.

Инициатива и референдум. Двумя основными формами прямой демократии
являются инициатива граждан (введена в действие в 1891 году) и
необязательный референдум (введен в действие в 1874 году).

Инициатива предусматривает голосование по вопросам внесения
изменений в конституцию. Причиной для ее возникновения могут стать
100,000 подписей граждан, одобренных общиной и собранных в течение 18
месяцев. Предложенные изменения могут касаться отдельных разделов
конституции, а также конституции полностью.

Прежде чем инициатива граждан ставится на народное голосование,
парламент должен издать ходатайство относительно его принятия или
непринятия.

Иногда возможна альтернатива, которую направляют гражданам
одновременно с инициативой.  Этот многоэтапный процесс означает, что,
как правило, проходит несколько лет между подачей инициативы граждан на
рассмотрение и непосредственно самим голосованием.

Большинство инициатив граждан не попадают в избирательскую урну.
Всего 10% инициатив, которые были поданы на рассмотрение посредством
народного голосования в период с 1891 года по 2007 год, были приняты.
Но довольно часто подобные инициативы активизируют важные политические
дебаты и приводят к необходимым изменениям.

Референдум предоставляет гражданам право голоса по вопросам
законодательства, но только после того, как эти вопросы были приняты
парламентом. Существует два вида референдумов - необязательный и
обязательный.

Необязательный референдум инициирует народное голосование
относительно любых законов, принятых парламентом. Для этого необходимо
собрать 50,000 подписей, одобренных коммунами в течение 100 дней.
Также, он может состояться по требованию восьми кантонов. Такое
произошло лишь однажды - после 1874 года.

Необязательный референдум может повлечь за собой серьезные последствия в политической системе Швейцарии.

Поскольку парламент понимает, что его решения могут быть подвергнуты
испытаниям путем народного голосования любой заинтересованной группой,
которая может  инициировать референдум, то в процессе издания законов
учитываются все мнения. Когда правительство подготавливает новые
законы, оно проводит процедуру консультаций с целью выяснения, что о
данном законопроекте думают кантоны, политические партии и
заинтересованные группы.

Некоторые решения, например, все изменения в конституцию и все
международные договоры, согласно которым Швейцария является частью
наднациональных институтов, выносятся на народное голосование. Это так
называемый обязательный референдум. Чтобы изменения вступили в силу,
необходимо участие большинства кантонов, также требуется собрать как
можно больше голосов.

Открытое голосование. Форма прямой демократии применяется на всех
трех правительственных уровнях – федеральном, кантональном и
общественном. В некоторых кантонах и общинах существуют дополнительные
инструменты, с помощью которых можно подать закон на рассмотрение.

Каждый год граждан из 3000 швейцарских общин (около 84%) созываются
на городское собрание, которое выступает в качестве местного
законодательного органа и принимает юридически обязательные решения
относительно налогообложения, финансов и других законодательных
вопросов.

В двух кантонах, Аппенцелль - Иннерроден (10,500 избирателей), а
также Гларус (25,000 избирателей), граждане ежегодно собираются на
«ландсгемайне» - это открытое собрание, во время которого утверждаются
права людей на уровне кантона. Ландсгемайне – самый высокий орган
политической власти в этих двух кантонах.

Участие. Граждане Швейцарии имеют право голоса с 18 лет и могут
голосовать как на территории страны, так и за ее пределами. В 2007 году
в кантоне Гларус было принято решение снизить этот порог до 16 лет. В
некоторых франко-говорящих кантонах у зарубежных резидентов есть право
голоса по вопросам, которые касаются общины или же кантона. Начиная с
середины 1950-х годов, каждый второй гражданин Швейцарии принял участие
в выборах.

За первые 120 лет существования Швейцарии в качестве Федерации,
начиная с 1848 года, своими политическими правами воспользовалась
только меньшая часть граждан, за исключением женщин и других групп.

Только в 1960-х годах женщины получили политические права (право голоса и право быть избранным) на уровне кантонов и общин.
Швейцария
была одной из последних стран в Европе, которая ввела политические
права для женщин на национальном уровне. В 1971 года право женщин на
голосование было одобрено мужским электоратом Швейцарии.

Элементы, №9, М., 2000/Алексей Цветков/



1. Макс Штирнер — солипсизм против одержимости.

Между ними немного общего. Первая книга Штирнера попала на прилавки только
благодаря тому, что саксонский цензурный комитет счел сочинение результатом
расстроившегося ума, то же произошло и с первой книгой Прудона, дозволенной
Луи Наполеоном к печати только в качестве образца публичного сумасшествия. Взгляды
обоих долго и ошибочно выводили из творчества Вильяма Годвина, сформулировавшего
в 20-х годах ХIХ века антитезу "общество плюс мораль против государства
и права". Однако Годвин свой анархизм воспринимал как последовательно доведенную
до логического финала либеральную идею, а Прудон и Штирнер (по неодинаковым
причинам) были антилибералами. Спор о том, кто из этих двоих "патриархов
либертарного проекта" воплощает правый, а кто — левый полюс анархизма,
начат еще Нечаевым и Бакуниным и не закончен до сих пор.

Если следовать элементарному лексическому анализу оригинальных текстов, то
банальная схема: Штирнер — индивидуалист-нигилист, Прудон — социальный архитектор,
выглядит сомнительно. — По числу утвердительных эпитетов и содержательных определений
словарь Штирнера трижды обошел Прудона. От решения вопроса о том, кто из них
воплощает в себе активную, а кто — реактивную, функции всегда зависела сама
оценка анархистской программы и либертарного проекта.

Макс Штирнер (Иоганн Каспар Шмидт) — самый экстремальный отпрыск многочисленной
семьи немецких младогегельянцев — по "политической некорректности"
критики и нонконформизму анализа может поспорить разве что с другим сыном той
же семьи — Карлом Марксом. Позднейшие исследователи и биографы, после того,
как главный труд Штирнера был переоткрыт заново в 90-х годах прошлого века ницшеанцем
Генри Маккаем, пораженные парадоксами "Единственного и его достояния",
вообще отказывались всерьез воспринимать этот текст и позволяли себе версии,
вроде той, что тексты Штирнера не более чем "интеллектуальная пародия на
бауэровский культ критики или изощренная провокация тогдашних саксонских ведомств,
призванная гипертрофировать и довести до абсурда негативную диалектику Фейербаха".

Общественное устройство, современное Максу Штирнеру, он оценивал как "диктат
одержимых". "Одержимые" — вообще самый частый эпитет, употребляемый
Штирнером в отношении современников. Поведение одержимых имеет исключительно
ролевую, подражательную природу, оно ни на чем всерьез не основано, главным
двигателем такого поведения является конкуренция. В межличностной конкуренции
Штирнер видит одну из центральных проблем, отравляющих современность, доказывая
что конкуренция личностей на самом деле невозможна, а следовательно, возможна
лишь конкуренция их капиталов — стержень буржуазности. Таким образом личность
сегодня больше не является личностью и может реализоваться только как форма
финансового, интеллектуального, физического или психологического капитала, маркированного
на общественном рынке необходимыми институтами конкуренции. Социальная самооценка
одержимого как гражданина, семьянина и налогоплательщика ничем не отличается
от самооценки другого одержимого, называющего себя "майским жуком",
"японским императором" или "святым духом". Здравый смысл
посвященного гражданина и маниакальный бред душевнобольного не имеют никакой
видовой разницы, кроме массовости распространения. И то и другое является следствием
одержимости, порождающей господствующее самоотчуждение любого отдельного "я".
Причина одержимости — раздвоение индивида, противопоставление одних аспектов
своей уникальности другим и их неизбежное столкновение, ведущее к психодраме,
которую Штирнер называл "самоотчуждением".

"Нас выгнали из самих себя", — утверждая это, он подробнейшим образом
разъяснял как механика самоотчуждения дублируется обществом. Во-первых при помощи
институций — Государство, унижающее тебя; Семья, воспроизводящая роль
государства; Частная Собственность, обладающая тобой и использующая тебя
как охранника и посредника.

Во-вторых через транслируемые институциями "бесспорные" понятия
— Долг, Право, Мораль, Общественное Мнение и проч., призванные
загипнотизировать поддающееся большинство и минимализировать протест одиночек,
превратив их в "демонов" для массового сознания.

Свою главную книгу Штирнер рассматривал как учебник по индивидуальной терапии,
по истории и анализу феномена одержимости и возможностей выхода из под контроля
одержимых. "Выход" рассматривался как два последовательных шага:

а) необходимое освобождение от отчуждения при помощи изучения механизмов, это отчуждение воспроизводящих;

б) самоутверждение, обладание, реализация подлинного (освобожденного) "Я".
Превращение "Я" во Владельца, Единственного и Богочеловека.

Если в конце века наиболее экзальтированные поклонники Ницше воспринимали его
как нового миссию, то на роль предтечи однозначно избирался Макс Штирнер. Известны
дословные заимствования Ницше штирнеровских определений, например о том, что
"жизнь по сути своей присвоение, экспансия, наступательный поход".
Однако Штирнер, в отличие от Ницше, не продемонстрировал столь образной и подробной
иерархии освобождения и моделей применения воли к власти. Автор "Единственного"
остановился на уровне предчувствий и деклараций о сверхчеловеке, и полезен он
прежде всего как критик нарождающегося либерализма.

"Что толку овцам в том, что никто не ограничивает их свободу слова,
до последнего своего дня они будут только блеять", — отвечает Штирнер
на демократические претензии своих коллег по кружку "Вольных", популярных
тогда публицистов Людвига Буля, Фридриха Засса и Эдуарда Мейена. Свободу невозможно
даровать, отпущенный на волю крепостной навсегда останется крепостным. Господствующее
право ложное уже потому, что оно дано тебе чужими и вряд ли испытано тобой на
истинность. Либералы и гуманисты любят не тебя, а абстрактного человека, тогда
как что есть "ты", не может знать никто, отгадать это — единственное,
что ты можешь по-настоящему сделать. Настаивая на антигуманизме всякой настоящей
духовности, Штирнер подчеркивает, что любовь к плотскому человеку есть предательство
духа. Критикуя любую партийность и парламентаризм, Штирнер не оставляет
камня на камне в фундаменте прогрессистской "незаконнорожденной" утопии,
обнаруживая ее почву в "обмирщвляющей" протестантской этике (ср. с
Максом Вебером)

Одержимости противостоит Бытие.
Бытие состоит исключительно в проявлении сил, творящих и разрушающих мир. Разговоры
одержимых о том, чтобы использовать силы человечеству на благо — очередная химера,
ибо разговаривающие одержимые и все их слова сами являются не больше, чем игрушками
в руках этих сил. В свой беспомощности либерализм все чаще будет апеллировать
к некому абстрактному "человечеству" и "человечности" как
к идолу, санкционирующему что угодно. Интеллектуальные силы станут использоваться
одержимыми как чисто материальные, а сугубо материальные, низкие, эмпирические,
наоборот займут место интеллектуальных, путеводных направлений в лабиринте их
"выдуманного", ролевого существования. Либерализм для Штирнера — мир
предельной профанации, где любая восторженность отождествляется с религией,
где невозможно уникальное и цельное "Я", потому что внутри почти у
каждого правит "внутренний поп" и "внутренний жандарм",
где мышление фетишизируется, превращаясь в эгоистический произвол, интеллект
сводится к производственной функции. Либертарианство — предел, момент преодоления
ветхого, обмирщвленного человека как персонажа истории, пункт превращения его
в отставший тупиковый вид. Однако предел этот дан не как неизбежность, но как
возможность. В процессе реализации этой возможности Штирнер принципиальное значение
уделял "бунту жизни против деспотизма науки". За эпохой свободы
мысли грядет эпоха свободы воли. Знание, культивируемое наукой, должно умереть,
чтобы возродиться вновь в виде воли. Все качества мира всего лишь предикаты,
которые мы ему придаем и не более того. Для терапии Штирнера принципиален отказ
от рационального познания и даже, в перспективе, от языка. Его герой — Единственный
— живет по ту сторону вербального.

Не испытывал Штирнер и леворадикальных восторгов, сознательно не участвовал
в событиях 1848-го года и так и не вступил ни в один из тайных студенческих
союзов, куда подалось большинство его друзей по кружку. Во второй своей книге
"История реакции" он с восторгом пишет о революции 48-го как о давно
обещанном возмездии, обрушившемся на головы буржуа, и с едва скрываемым юмором
об участниках восстания, купившихся на очередную эволюционистскую прокламацию.
Восстание Единственного имеет мало общего с революцией одержимых масс, продолжающих
контрабандным способом восстанавливать в новом виде то, что они первоначально
отвергли. Много позже анархисты зачислят его в отцы-основатели, хотя сам Штирнер
всю жизнь называл себя просто "персоналистом".

Освобождение рассудка, ассоциировавшееся у Штирнера с эпохой библейского закона,
освобождение сердца, ассоциировавшееся с христианством — всего этого недостаточно.
Необходим следующий шаг, который покончит бесповоротно с обмирщвлением. Шаг,
потенциально доступный для всякого христианина и невозможный для любого иудея.
Иудеи имеют дело только с душой мира сего, но никогда — с духом. Тело духа никогда
не отбрасывает тень, иудаизм всегда имеет дело только с тенью.

Шаг к Единственному. Нужно быть таким равнодушным к миру, чтобы тебя не интересовало
даже его крушение. Единственный — существо без всяких связей, имеются в виду
связи памяти, эмоций, ассоциаций. Голубиная невинность и змеиная мудрость. Преодоление
пределов, которые ты вчера считал своей сутью. Речь не идет об изоляции от событийной
реальности, единственность Единственного это единственность центра по отношению
к периферии. Центра, в котором жизнь постигается как исключительная ситуация
и цепь исключительных ситуаций, касающихся только Единственного и понятных только
ему.

"Современный человек в лучшем случае воображаемый Христос". Но он
может обладать всеми качествами бога, завоевать их себе через преодоление диктата
одержимых, бог сам творит себя, не имея причин, он — "творящее ничто",
и его мир — непрерывное откровение. Человек убивает протестантского бога — счетовода
грехов, бога-надзирателя. На его место идет Единственный, свободный от вчерашнего
"эго", отказавшийся от инстинктов во имя желаний. Желания Единственного
Штирнер рассматривает как самоубийства его инстинктов[1].

"Владелец" — другое имя Единственного. Владелец — более адекватный
перевод того, что столь долго, со времен Маккая, переводилось на все языки как
"собственник". Владелец на самом деле противостоит собственнику, он
— собственник наоборот, не мной владеет нечто, добытое в результате конкуренции,
но напротив, я владею тем, в чем нуждаюсь. Владелец получает в награду вечную
собственность, которая является прямым продолжением самого Владельца, таким
же продолжением как память у прежнего, преодоленного "эго". Вечную
собственность Штирнер противопоставлял частной.

Моя мощь — моя первая собственность; моя мощь дает мне собственность; наконец,
благодаря мой мощи я сам впервые стал своей собственностью, избавился от одержимости,
от вечно гнетущей пары "идеал-воплощение" и начинаю жить.

Стремление к свободе для Штирнера всегда есть стремление к подлинному господству,
от частной собственности к вечной. Черты Владельца и Единственного невозможно
изложить при помощи категорий, но можно лишь отчасти описать.

Культ уникальности, которому служил Макс Штирнер, столь остро высмеянный Марксом
в "Святом Максе", не подвел первого немецкого "персоналиста",
прервав его жизнь самым странным образом. Макс Штирнер скончался от укуса ядовитой
тропической мухи, неизвестно как оказавшейся в центре Европы в 1856-м году,
с тех пор и по наши дни подобных случаев смерти зарегистрировано в Германии
больше не было.

Знаменитые анархисты-безыдейники сделали его через пол века после смерти своим
пророком. В той или иной степени наследниками Штирнера считали себя Ортега-и-Гассет,
Франц Кафка, Рудольф Штайнер, Вильгельм Райх, Жан Поль

2. Жозеф Прудон
Цель жизни и творчества Жозефа Прудона — отнять у капитала его послушных
солдат. Выбранный метод — гражданское неповиновение, выраженное отказом
от присяги, производственным саботажем, голосованием пустыми бюллетенями и т.д.
Более публицист нежели философ, Прудон рассматривал отчуждение чисто экономически
и воспринимал его как последнюю цепь на руках пролетариата и других производящих
классов. Биография Прудона, этого "неукротимого гладиатора, упрямого безансонского
мужика"(определение Герцена), сама по себе служила прокламацией и примером
для тысяч его последователей. Сын батрака, впоследствии наборщик, корректор,
редактор газеты "Глас Народа", начавший свое образование с теологии
и языкознания, самостоятельно изучивший древнегреческий, древнееврейский, латынь,
опубликовавший четыре десятка книг, наиболее характерные из которых—"Что
такое собственность"(1840), "Система экономических противоречий и
философия нищеты"(1846), "Решение социального вопроса"(1848),
"Общая идея революции в ХIХ веке"(1858), "Справедливость церкви
и справедливость революции"(1858), "О политических возможностях производящих
классов"(1865), — организовал вместе с другим известным анархистом Пьером
Леру "Народный Банк", пытавшийся ввести де факто альтернативную пролетарскую
валюту и разгромленный властями в 1849-м. Просидевший три года на цепи в застенках
и заслуживший по несколько смертных приговоров в большинстве европейских стран,
Прудон оставался всю жизнь убежденным идеократом, абсолютизировавшим
Платона, своего любимого мыслителя.

Для Прудона "принципы — душа истории". Всякий предмет имеет внутри
свой нераскрытый до поры закон. Ничто не происходит в мире, не выражая какой-либо
идеи. Ради принципов рушатся и рождаются цивилизации. Политика детерминирована
экономикой, но экономика, в свою очередь, продиктована сферой вечных идей, выраженных,
пусть и в искаженном виде, в форме религиозных практик. Несмотря на всю свою
социальную непримиримость убежденный христианин Прудон позволял себе нередко
фразы, вроде "решения провидения нельзя оспаривать, ведь против бога нельзя
рассуждать"( по поводу краха "Народного Банка" ).

Классические левые анархисты до сих пор не могут простить "основателю"отдельных
его мнений. Так, Прудон утверждал что войны, особенно войны древности, несут
очистительную, облагораживающую функцию и способствуют культу героизма, не поддержал
"северян" во время гражданской войны в Америке, считая их "новыми
варварами", ориентировался на идеал прочной патриархальной семьи с доминантой
отца, а в скандально известной статье "Порнократия и женщина сегодня"
вообще отказывал женщине в праве на самостоятельность поведения и мышления,
отрицал возможность развода и вторичного брака, а своим социальным идеалом называл
"античный патриотизм афинского типа". Однако именно ему принадлежит
реабилитация термина "анархия" и два всемирно известных афоризма:
"Собственность — это кража" и "Анархия — мать порядка".

Чаще всего Прудон называл себя "передовым консерватором" или "мютюэлистом",
от французского "мютюэль" — взаимность. Тактика мютюэлизма успешно
внедрялась в США 20-х годов В. Тэккером, лидером синдикалистов и теоретиком
"систем независимой взаимопомощи рабочих" — этот эксперимент удалось
прервать только ценой беспрецедентных репрессий американских властей, физически
уничтоживших лидеров движения. Блестящую прудонистскую критику капитала и некоторые
формы противостояния "стихийному рынку" заимствовали аграрные изоляционисты,
коммуналисты, автономисты, фашисты и даже неороялисты — критику, если нужно
сжимавшуюся в один тезис, если необходимо, разворачивавшуюся на десятках страниц
детальной панорамой социальной, культурной и экономической деградации.

Высшей на лестнице вечных идей Прудон считал Справедливость. "Бог стал
слугой справедливости" — так расшифровывал он евангельский сюжет. На земле
Справедливость выражена Правом, Сила — основа Права. Народ, обрекающий себя
на рабское состояние достоин подобной участи до тех пор, пока не перейдет к
активному неповиновению. Идеал спонтанно рождается в недрах народной жизни,
и любые институции государства существуют постольку, поскольку хотя бы отчасти
соответствуют этому идеалу. Если они перестают соответствовать, происходит резкая
перемена в социальном ландшафте. Воплощает эту перемену контрэлита — "ticket-of-leave"[2]
(буквально,"досрочно освобожденные") как их называет Прудон — представители
принципа Справедливости, имеющие в результате преобразований ни в коем случае
не больше, а порой даже и меньше, чем обычные граждане. "Досрочно освобожденные"
— фанатики, идеократы, те, кто никогда не забывал, что "история — это
метафизика в действии".

В отличии от Штирнера, Прудон полагал истину не внутри, но всегда вне себя
и поэтому считал, что идеал — более справедливый общественный договор — можно
обнаружить лишь в процессе приближения к нему. Влюбленный в "золотой век",
он стремился всю жизнь вернуться к нему на качественно ином уровне развития
коммуникаций и промышленных сил. Антирыночник, Прудон обличал прежде всего интеллектуальную
собственность и требовал ее отмены, возмущаясь, до каких пор можно торговать
талантом, вдохновением, будущим и прошлым. "Если вы свергаете власть,
вы должны добраться и до собственности". Помимо отмены интеллектуальной
собственности, Прудон обосновывал прекращение всякой частной собственности,
ростовщичества и финансовых монополий.

Социальный прогресс, безусловным сторонником которого Прудон являлся, не совпадал
для него с прогрессом технологическим. Капиталистическая система повторяет принцип
машины, но машина, как замечает Прудон, призванная первоначально облегчать человеческий
труд и увеличивать достаток, напротив, создает толпы безработных, развращает
немногочисленных праздных и углубляет экономическую бездну между эксплуататорами
и эксплуатируемыми. Не станет ли будущее общество, организованное на принципах
машины, создавать скорее нехватку нежели изобилие? Прежде всего нехватку естественных
традиционных отношений. Новая социальная наука, новая политическая религия и
новая либертарная педагогика — вот что приведет, по Прудону, людей в действительно
достойное будущее. Цель либертарной педагогики — научить людей мыслить интересами
коллектива, действовать во имя и от имени общины, класса, нации, точно так же
обладающих волей, правом и самосознанием, как и любой отдельный из нас. Совесть
должна руководить разумом, и потому свобода торговли и свобода искусства должны
быть подчинены Справедливости и ее представителям, иначе прогресс обращается
в убыстряющееся вырождение. Политическая религия Прудона учит: "народ
есть единая личность и потому создание партий и парламентаризм, поддерживаемый
групповым эгоизмом, есть предательство народа. Народ действует и думает как
один человек, если это трудящийся народ, в среде которого истреблены разлагающие
бациллы буржуазности." Социальное насилие оправдано и обязательно, если
оно исходит из "прав народа". Народ есть высшая персона, развивающаяся
Справедливость, имеющая фиксированное юридическое лицо, а отдельная личность
— только орган, часть ткани, клетка. Социальная наука призвана синтезировать
интуитивное, эмпирическое и теологическое знание, спасти науку от профанации,
а человечество — от машинного типа жизненной организации.

Критикуя либералов и сторонников теории "среднего класса", Прудон
описывает их проект как стремление "подрезать когти власти ровно настолько,
насколько будут уменьшены крылья свободы", т.е. "все останется как
есть". Солидаризуясь по ряду вопросов с Марксом, Прудон уже в 1848-м допускал
возможность "немарксистского" развития событий и предлагал более сложную
и гибкую модель классовых отношений, нежели примитивный и предельно схематичный
дуализм "буржуазия — пролетариат", противопоставлял коммунистической
революции коммуналистскую революцию "без партийных бюрократов". Угрозу
бюрократизации он считал главной для победившей революции. Концепция превращения
"народа в себе" в "народ для себя" заимствована Марксом
с единственным изменением, "народ" заменен на "класс". Посвятивший
Прудону "Нищету философии" Маркс писал о нем:"Слишком твердо
стоит он на ногах, чтобы чему-либо покориться, дать себя заарканить, оттого-то
он и остается одиноким даже между своими, более пугая, чем убеждая своей силой".

Идеализировав патриархальный уклад и аграрную этику, написав "Община
— существо самодержавное" Прудон (особенно в адаптированном Бакуниным варианте)
очень пришелся по душе русским народникам, которые приветствовали в нем все
то, что отталкивало марксистов. Под его влиянием, последовательно, находились
русские кружки петрашевцев, ишутинцев, долгушинцев, чайковцев, народовольцев(среди
вдохновителей "Народной воли" были личные друзья и переводчики Прудона
— Н.Д. Ножин, В.Г.Зайцев и Н.В.Соколов) и, наконец, социалисты-революционеры,
в частности Мария Спиридонова, которые считали мютюэлизм этической и политической
почвой своего движения.

Все сторонники и участники либертарного проекта последние полтора века развивали
либо штирнерианскую, либо прудонистскую линии. Оба направления, как и множество
других антибуржуазных инициатив, потеряли историческую актуальность и вынуждены
к настоящему моменту отказаться от прежних глобальных претензий. Штирнерианство
как идейный багаж бомбистов-безыдейников, мистических анархистов, дадаистов,
левых экзистенциалистов, проповедников сексуальной и психоделической революций,
новой левой контркультуры "великого отказа" сейчас не пользуется спросом
ни среди профессуры, ни среди крайней богемы. Прудонизм как идейная база Бакунина
и Кропоткина, эсеров, махновцев, парижских коммунаров, синдикалистов обоих Америк,
испанского "Народного Фронта", немецких автономов и экологов из "альтернативных
поселений" сейчас выглядит как политическая клоунада или лекции из истории.
Причем, в случае анархистов поражение выглядит гораздо драматичнее, чем в случае
просто "левых", ибо анархисты всегда стремились довести оба своих
дискурса до предельного, крайне откровенного и напряженного состояния.

Не был найден некий третий путь, способный обеспечить контакт между штирнерианским
и прудоновским полюсом, из-за отсутствия этой третьей составляющей не произошло
возможного синтеза между двумя самыми сильными элементами анархизма - культом
индивидуального визионерства и пафосом социального преображения.

---

[1]
Такое же отношение к "желанию" бытовало в мистических кругах "мартинистов",
последователей Сен-Мартена, который, с свою очередь, был учеником Мартинеса
де Паскуалиса. Желание - синонимично свободе воли, инстинкт воплощает в себе
рабство материального рока. Посвящение - освобождение от ограничивающих законов
имманентных форм. Поэтому высшим титулом посвященного в мартинизме является
"человек желания", "l'homme de desir". Так называется одна
из кник самого Сен-Мартена.
[2]
"Досрочно освобожденные", т.е. "революционеры", названы
так Прудоном потому, что "досрочно", "раньше других" освобождались
они от застенков лжи, лицемерия, буржуазно-капиталлистических иллюзий, токда
как остальные - "послушные" граждане - остаются прилежными узниками
концлагеря Системы.

---

Чтобы сформировать и объяснить новый образец мнений и
убеждений, которые бы генерировали и направляли определенные формы поведения,
необходимо последовательно, системно продвигать философию человека, как героя.
Моральная цель его жизни – собственное счастье. Производственное достижение для
него – самый благородный вид деятельности. Ему необходима философия, как
всеобъемлющая система идей о природе человека и сути мира, в котором мы живем.
Это путеводитель по жизни, потому что он рассматривает базовые положения,
которые влияют на выбор содержания жизни, а также на то, как мы относимся к
другим людям.


1) Новая идеология и метафизика:  реальный мир объективно существует, факты –
это факты. Они не зависят от чувств, пожеланий, надежд и страхов человека.
Материя существует. Наша задача – изучить и понять ее. Люди обладают свободной
волей. Они имеют возможность свободного выбора. Они сами формируют свою жизнь,
а не идут фаталистически по некой, предопределенной тропе.


2) Новая идеология и эпистемология
(теория знаний): разум – это способность идентифицировать и интегрировать
данные, которые поступают от органов чувственного восприятия. Разум интегрирует
восприятия человека, формируя абстракции и концепции, поднимая уровень знаний с
персептивного (восприятия), что свойственно животным, до концептуального.
Метод, который используется для интеграции называется логикой, которая
определяется как способ непротиворечивой идентификации.


3) Новая идеология и мораль (этика).
Суть морали разума заключается в одной аксиоме – материя существует (existence exists).
Выбор человека – жить (выживать). Все остальное является производным от жизни.
Чтобы жить, человек должен следовать трем руководящим ценностям – разум – цель
– самоуважение. Разум является единственным инструментом получения знаний. Цель
– выбор человека формы своего личного счастья. Использование инструмента – т.
е. разума, должно привести к его достижению. Самоуважение – твердая
уверенность, что мозг компетентен думать, что человек достоин счастья, т. е.
что стоит жить так, как он себе представляет и какую жизнь выбирает.


4) Новая идеология и политика (правительство).
Капитализм – это система, которая основана на признании индивидуальных прав,
включая право собственности, в которой вся собственность – частная. Это система
децентрализованного принятия экономических решений потребителями,
предпринимателями, инвесторами, а не бюрократами или политиками,
распределяющими чужие ресурсы. Признание прав человека предполагает отказ от
использования физической силы (насилия) из сферы человеческих отношений.
Функция государства – защита прав человека, защита человека от насилия.


5) Новая идеология и эстетика (искусство).
Искусство – это селективное воспроизведение действительности в соответствии с
метафизическими ценностными суждениями творца (художника, режиссера, музыканта
и т.д.). Человеку нужно искусство, потому что он думает в концептуальных
категориях, т. е. он получает знания в виде абстракций, которые необходимо
перевести на уровень немедленного восприятия. Искусство как раз выполняет эту
функцию. Оно конкретизирует его взгляды на самого себя и на мир вокруг себя.
Оно помогает человеку понять, какие аспекты его опыта важны, а какие нет.


            Философия объективизма, как основа
новой идеологии предполагает, что человек должен действовать, исходя из своих
принципов, т. е. строго придерживаться своего морального идеала, а не
поддерживать компромисс и ситуативную целесообразность. Человек принципа
достигает своих целей с наименьшими затратами, полностью интегрируется в жизнь.
Существует устойчивая взаимосвязь между принципами человека и его моральной
целостностью. Противостояние моральных принципов и необходимости делать выбор в
жизни фальшиво. Счастье – самая высокая моральная цель в жизни, которую мы
можем достигнуть. Моральное – это практичное. Моральные принципы необходимы для
достижения счастья на практике.


            В начале 1990-х у нас произошла, по
сути дела, системная революция. Плановая экономика потерпела полное и
безоговорочное поражение. Начались эксперименты по моделированию новой системы.
К сожалению, кардинальные преобразования не коснулись культуры и идеологии.
Поэтому возврат к старым социально-экономическим рецептам стал возможным.
Только революция мысли, революция идей сможет поставить наши страны на путь
устойчивого развития в рамках региональной и мировой системы разделения труда.
Чтобы это произошло, нам надо очень сильно постараться и работать вместе, одной
командой, которая возьмет гимном слова “Power to the Person”.

01

Анархия – отсутствие не
порядка, а власти (принуждения). Ничто не мешает анархистам добровольно
объединяться, вырабатывать правила, выбирать местных руководителей – и подчиняться
этим правилам и людям. Критерий: такое подчинение должно быть добровольным.



02

Можно
возразить, что добровольное подчинение – это оксюморон, внутренне
противоречивая логическая конструкция. На самом деле, никакого противоречия
здесь нет. Каждый день мы принимаем решения, которые нас в чем-то ущемляют –
но в чем-то и улучшают нашу жизнь. Когда мы утром заставляем себя идти на
работу – мы ущемляем себя. Но делаем это добровольно, понимая необходимость.
Когда мы не можем перейти дорогу на красный свет – это тоже принуждение, но
мы на него соглашаемся, понимая его разумность и необходимость.



03

Теперь
возникает вопрос о тирании. Подчинение авторитарному правительству – тоже,
строго говоря, добровольное. Ведь всегда можно уйти в горы, как Че Гевара, и
бороться с режимом.



04

Истина, как
обычно, лежит посередине: подчинение можно считать добровольным, если отказ
от него не влечет репрессий. С этой точки зрения, власть должна удовлетворять
двум требованиям: контроль и консенсус.



05

Когда
избиратель заинтересован в контроле своего представителя? Тогда, когда этот
представитель ему реально может принести пользу. Понятно, что типичный
парламентский представитель, скажем, от ста тысяч человек бесполезен для
каждого из них в отдельности. Он не знает своих избирателей. Более того,
отдельный избиратель для него вообще не имеет значения – он апеллирует к
группам. Соответственно, в контроле такого представителя никто не
заинтересован – просто в силу безразличия.



06

Да и при желании его
невозможно было бы контролировать: представитель огромного числа людей
занимается множеством вопросом, согласует интересы различных групп. По
определению, нужно встать на его место, чтобы видеть ситуацию так же, как он. К тому же, с момента избрания
он отделен не только своего рода классовым барьером, но и территориально – он
уже не живет рядом со своими избирателями, а зачастую даже избегает их, более
ориентируясь на общение со своими коллегами и партнерами по бюрократическому
классу.



07

Максимальный
масштаб, на котором еще возможен контроль – один представитель от нескольких
сотен человек. Они обычно проживают рядом, имеют сходное имущественное
положение, интересы (в смысле того, что им нужно от государства) и т.п. Они
знают своего представителя и не утрачивают с ним связи.



08

При размере
ассамблеи, допускающем согласование решений, в пределах 50-100
представителей, максимальный размер самоуправляемой общины – 20-50 тысяч
человек.



09

Автоматически,
речь идет о ликвидации центральной и региональной власти. Именно поэтому мы
избегаем критиковать конкретных руководителей: сами посты должны быть
упразднены. Проблема в должности, а не в человеке. Если бы место руководителя
государства заняла мать Тереза, через неделю она бы уже погрязла в тех же
пороках, что и латиноамериканский диктатор. Именно поэтому практически во
всех странах присутствует коррупция высших этажей власти – хотя занимающие их
индивидуумы сильно отличаются и даже часто воюют между собой.



10

Таким
образом, масштабная централизованная демократия не обеспечивает контроля над
представительской (и, тем более, исполнительной) властью и поэтому
неприемлема.



11

Для чего
нужен консенсус? Мы привыкли считать, что большинство имеет моральное право
принимать решения. Но почему? Даже в лучшем случае, 51% населения игнорирует
мнение 49%, огромной группы.



12

Представим
разделение общества на две группы в 49%. Тогда третья, маленькая группа в 2%
будет иметь огромное, совершенно диспропорциональное влияние на политику. Что
и происходит в европейских парламентах, где незначительные по размеру,
придерживающиеся крайних взглядов фракции имеют необычный вес в принятии решений.



13

В реальности
же, побеждает не большинство, а самая большая организованная – обычно
радикальная – группа. Представим себе 4 партии, набирающие по 19%. Тогда
победит пятая, набрав всего 24%. То есть, в демократии активное меньшинство
обычно диктует свою волю большинству.



14

Неверно
полагать, что проигравшим в демократии было все равно, и поэтому они не
объединились; они могли просто иметь разные цели, не допускающие объединения;
мир не двуполярный (двухидейный), в нем много направлений и групп, имеющих
различные интересы и цели.



15

Демократия –
не идеал. Ее отвергал Плутарх. В Древних Греции и Риме демократия выродилась
во власть демагогов и политиков, открыто покупающих голоса избирателей.
Итогом отсутствия порядка в обоих случаях стала монархия.



16

Платон
называл демократию лучшей системой, если невозможно сформировать
аристократическое правление. Конечно, тогда власть аристократии означала
имущественный ценз – кстати, очень небольшой – но разве это плохо? Среди
выдающихся общественных деятелей даже либеральной современности трудно
вспомнить кого-то, кто бы пришел в политику настолько бедным, что не смог бы
пройти разумный имущественный ценз. Статистически, можно предположить, что
человек без работы и жилья едва ли будет хорошим представителем для своих
избирателей. Однако основным признаком аристократии в то время было уровень
образования, культура.



17

В силу
краткосрочности полномочий, демократический представитель имеет интересы,
противоположные интересам населения. Потомственная аристократия
заинтересована в развитии общества.



18

Важно понять
– что демократия – это не политический строй, как капитализм или социализм, т.е.,
не система базовых норм права, регулирующих свободы и отношения
собственности. Демократия – всего лишь способ принятия решений. Любых
решений. Нацистский режим в Германии и социалистический – в СССР
поддерживался демократическим путем, за него голосовало большинство.



19

Демократическим
голосованием можно принять решение, обязывающее женщин носить чадру, или
отбирающее собственность у людей с доходом выше среднего (привлекательно,
да?)



20

Важно
закрепить за индивидуумом свободу, в которую не может вмешиваться ни царь, ни
большинство; свободу не только моральную и политическую, но и экономическую,
потому что без нее невозможно обеспечить политическую свободу.



21

Причем,
экономическая свобода – это равенство возможностей, а не результатов.
Перераспределение средств между индивидуумами необоснованно, т.к. кто-то
должен произвольно решать, у кого взять, и кому отдать: ведь заведомо
невозможно обеспечить всех желающих, или даже всех, кто, с точки зрения
морали, этого заслуживает.



22

Итак,
принятие решений большинством неприемлемо. Нужен существенно полный
консенсус.



23

Консенсус
достижим только самым основным вопросам, пожалуй, только по десяти заповедям; восьми, с учетом
атеистов. Любая страна состоит из множества групп. У них разная мода,
привычки, пределы допустимого, даже мораль. Они никогда не придут ко
всеобщему соглашению по более широкому кругу вопросов.



24

Все остальное
регулирование не нужно; требуются серьезнейшие основания для принятия
нормативного акта – любая норма ущемляет чью-то свободу и тем самым нарушает
консенсус.



25

Существует
более 100 тысяч нормативных актов; уже никто не может знать свои права и
обязанности. Искусственные нормы законодательства служат интересам
бюрократии. Без них жили тысячелетиями, они не нужны. Нужна максимальная
свобода.



26

И, будучи
свободными, мы вправе решать, как добровольно организовываться.

Информационная революция вовсе не означает диктатуру информации.

Только псевдореволюции сменяют одну диктатуру на другую. Но возможны и

бывают настоящие революции, когда на смену диктатуре приходит свобода.

Диктатуры это отрицают, цинизм это отрицает, но свобода - случается.

Конечно, свобода случайна, а не закономерна, на то она и свобода.



Информационная революция означает свободу от навязывания информации.

Те, кто не принимают информационной свободы, упрекают современную

эпоху в иррационализме, в <<постмодернизме>> как отрицанию логики,

связности, порядка. <<Порядок>> при этом, однако, отождествляется с

дисциплиной. <<Порядок>> выдаётся за <<мир>>, но сам <<мир>> при этом

понимается как казарма.



Конечно, иррационализма (и постмодернизма как игрока в иррациональное)

в современном мире достаточно. Впрочем, в любую предыдущую эпоху

иррационализма было больше - ведь иррационален милитаризм,

иррационально социальное и экономическое угнетение. Однако, в

современную эпоху больше и личности, а личность не склонна к

иррационализму. Ведь личности, когда она свободна, нужно много труда,

чтобы поддержать сознание себя как личности памятованием, увязыванием

эмоций, воспоминаний, действий в некоторое единое целое. Отказ от

этого единства может потерпеть в качестве игры (что и происходит в

литературе, включая Маркеса-Борхеса), но не в качестве нормы.



Отсюда особое значение открытости в современную эпоху. Личность тогда

открывает себя, когда открывается другим и открывает других. То, что в

предыдущие эпохи казалось нормой, современному человеку представляется

рабством, дурным круговоротом насилия, дурманом самообмана.



Конец XX столетия остро переживал конец прогресса - социального

прогресса, веры в бесконечность социального прогресса. Прогресс

продолжается - научно-технический, да и социальный, но нет веры в него

как главное в истории. Это прекрасно! Только личное может быть

главным, но всякая попытка суммировать личное есть уничтожение личного

и, соответственно, возвращение к архаике.



Информационная революция обнаруживает, что количество информации не

переходит в качество. Стало совершенно очевидно, что можно сохранить

всю информацию о жизни человека, всё, что он говорил и делал, - но

точно так же стало очевидно, что это не приведёт к изменению

представлений о человеке. Социальная революция показала, что человек

свободен от социума - может быть свободен. Информационная революция

дала человеку возможность освободиться от информации. Это свобода не

через уничтожение или засекречивание информации, прямо наоборот -

через собирание информации.



Природа человека такова, что накопление информации не вредит, а

помогает человеку быть свободным от собственного прошлого. Происходит

то же, что при психотерапии, когда человек вспоминает своё прошлое и

тем самым исцеляется от болезней. Болезни вызываются не тем, что

человек что-то знает, а тем, что человек что-то не знает. Знание,

однако, не власть и не сила, а именно свобода. Знание есть не человек,

а возможность человека.

Я.Кротов

Ватиканский кардинал Иозеф Ратцингер обратился к
католикам с призывом не заниматься самоудовлетворением. Почему? А
потому что ранее один их католических исследователей Марсиано Видаль
утверждал, что дрочить можно, и это не грех, поскольку не противоречит
писанию. Церковь заволновалась: что это еще за дрочер-теоретик такой
обнаружился в наших рядах?

  Кардинал занялся теоретическими исследованиями Библии, котороые
заняли три года, после чего вывел: нет, дрочить все-таки греховно.
Помимо этого кардинал осудил также гомосексуальные связи, сказав, что
церковь допускает только два вида сексуальных отношений:
гетеросексуальность и целомудрие.

  Между тем, власти испанского региона Эстремадура запустили масштабную
кампанию по обучению подростков мастурбации. На кампанию, которая
проходит под лозунгом "Удовольствие в твоих руках", выделено 14 тысяч
евро. В рамках программы публикуются брошюры, журналы и листовки где
описаны техники самоудовлетворения. Кроме того, подростки могут
посетить специальные мастер-классы, на которых им также рассказывают о
контрацепции и пытаются привить самоуважение. Представители Совета
Эстремадуры по делам молодежи считают, что кампания легко и естественно
воспринимается 14-17-летними подростками, на которых она направлена. Но
кампания вызвала протесты не только попов, что понятно, но и почему-то
родителей школьников - Конфедерации отцов и матерей школьников, которые
считают, что программа по обучению дрочке нарушает их право на
сексуальное образование собственных детей. Офигенная логика! Этак на
любой школьный предмет можно наехать - на физику, например...

В "Русской идее" Бердяев, критикуя учение Льва Толстого (1828-1910),
замечает: "Моральный максимализм Толстого не видит, что добро
принуждено действовать в темной, злой мировой среде, и потому действие
его не прямолинейное. Но он видит, что добро заражается злом в борьбе и
начинает пользоваться злыми средствами. Он хотел до конца принять
Нагорную проповедь. Случай с Толстым наводит на очень важную мысль, что
истина опасна и не дает гарантий, и что вся общественная жизнь людей
основана на полезной лжи. Есть прагматизм лжи. Это очень русская тема,
чуждая более социализированным народам западной цивилизации. Очень
ошибочно отождествлять анархизм с анархией. Анархизм противоположен не
порядку, ладу, гармонии, а власти, насилию, царству кесаря. Анархия
есть хаос и дисгармония, т.е. уродство. Анархизм есть идеал свободной,
изнутри определяемой гармонии и лада, т.е. победа Царства Божьего над
царством Кесаря".


Бердяев никак не мог быть знаком с "Мастером и Маргаритой", а автор
этого романа - с "Русской идеей", вышедшей через шесть лет после его
смерти. Тем не менее, Булгаков устами Иешуа Га-Ноцри сформулировал
практически ту же самую мысль, что и Б., об анархизме как идеале
свободной гармонии для подлинно творческой личности: "Всякая власть
является насилием над людьми и... настанет время, когда не будет власти
ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство
истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть".


Здесь же Булгаков предвосхищает бердяевскую критику толстовской идеи "заражения добром". Понтий Пилат и Афраний, выслушав проповедь Иешуа Га-Ноцри
о том, что все люди добрые и что злых людей нет на свете, начинают
творить добро злыми средствами, организуя убийство погубившего Иешуа Иуды из Кириафа.

Иерархическое начало власти, иерархический
закон церкви, государства и права должны довести человечество до конца времен.
Эти начала преодолимы лишь в измерении вечности, а не в измерении исторического
времени. Но и в вечности, и в жизни небесной начало власти будет существовать в
преображённом виде. И там не будет анархии. Власть может перестать действовать
как начало принуждающее и насилующее, ибо она действует так лишь в
материализированной и темной среде, но она не может прейти. Она действует и в
небесной иерархии, и в небесном космосе. Начало власти — вечное начало, а не
временная лишь реакция на зло. Претензия анархизма направлена на разрушение
космоса, и потому хотела бы уничтожить власть, управляющую космосом, держащую
его и регулирующую его. Анархическая свобода не вмещает мира и Бога. Узка эта
свобода, и в пустоте её нет места ни для каких богатств. Анархизм совсем не
хочет сделать человека подлинно свободным, — он хочет лишь, чтобы несвободный
был признан свободным, нисколько не изменив своей природы, т. е. хочет подмены и
обмана. Анархическая свобода — не реальная свобода. Анархическое сознание не
знает истины, ведомой мудрецам человечества, — той истины, что человек —
микрокосм. Если бы вы знали эту сокровенную истину, то прекратили бы ваши
внешние бунты и восстания. Сознавший себя микрокосм не может бунтовать против
космоса. Он освобождает себя раскрытием в себе космоса. Вот в чем высшее
достижение человеческой свободы. Невысокое вы имеете представление о природе
человека, о чине человека. А хотите сделать каждого человека безгранично
свободным и самодержавным властелином. Какая жалкая, пустая претензия! Какое
самохвальство! Внутренняя диалектика анархизма убивает его, ведет его к
самопожиранию и к самоистреблению. В этой диалектике — рок анархизма. Диалектика
анархизма истребляет свободу, истребляет личность, истребляет всякую
реальность.

 Власть над собой - высшая власть!

Познаете истину, и
истина освободит вас (Иоан. VIII, 32).

И не бойтесь
убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и
душу и тело погубить в геенне (Мф. X, 28).

Вы куплены дорогою
ценою; не делайтесь рабами человеков (I Коринфянам, VII, 23).

Чем
сильнее в стране насаждается патриотизм, тем больше в ней
обнаруживается изменников Родины. Ими становятся все те, кто не
испытывает должного, с точки зрения власти, патриотизма. Живущий в
Германии писатель Сергей Болмат, напротив, считает, что в
условиях диктатуры измена становится чуть ли не единственным средством
осуществления гражданских прав.



В Потсдаме, на площади Народного единства,
стоит памятник Неизвестному дезертиру. Автор его — турецкий скульптор
Мехмет Аксой. Монумент представляет собой мраморную глыбу, из середины
которой как бы вынута убегающая человеческая фигура, оставившая на
камне след руки, тень головы, и каменная громада раскалывается пополам
сверху донизу от этого движения.


Памятников на эту тему в Германии несколько — в
Геттингене, в Брауншвайге, в Марбурге. Иными словами, речь в данном
случае вряд ли может идти об отдельном эффектном жесте, скорее эти
монументы — свидетельство определенной тенденции по отношению к
собственной истории.


Недавно мне в руки попалась автобиография
Сигизмунда Дичбалиса "Зигзаги судьбы". Автор этих воспоминаний вырос в
довоенном Ленинграде, был комсомольцем, спортсменом, работал на заводе.
В 1941 году он добровольцем ушел на фронт, попал в плен, стал солдатом
антипартизанского отряда, потом служил в РОА — Русской освободительной
армии генерала Власова.


Книгу эту мне посоветовал прочитать отец, ему
эти мемуары, в свою очередь, порекомендовал школьный товарищ. Близился
День Победы — 9 Мая, и между моим отцом и его одноклассниками, друзьями
и друзьями одноклассников завязалась ожесточенная электронная перепалка
по поводу долга, чести, предательства и измены. Само собой, все
участники этой дискуссии так или иначе пережили войну — кто на фронте,
кто в тылу. Письма летали из Австралии в Дюссельдорф, из Нью-Йорка в
Петербург. В конце концов эти люди, дружившие между собой много
десятков лет, переругались в пух и прах, насмерть и навсегда:
оказалось, что вопроса более животрепещущего, чем частная история
военного времени, сегодня нет.


Я прочитал книгу. В ней, на мой взгляд, вполне
убедительно описан очень сложный процесс индивидуального
самоопределения, борьбы личности со стереотипами массового сознания —
иными словами, тот трудный и мучительный поиск собственного отношения к
жизни, которому, в сущности, и поставлен памятник в Потсдаме.


Среди прочего Дичбалис рассказывает, как в
начале осени 1941 года командир подразделения разбудил его на рассвете
для того, чтобы сообщить решение однополчан — сдаться наступающим
немцам без боя, для того чтобы впоследствии бороться против сталинского
режима. Автор отказался, обезоруженный, бежал и через несколько часов
сам попал в плен.


Этот эпизод по многим причинам показался мне
едва ли не ключевым во всей истории советского комсомольца, ставшего
впоследствии австралийским миллионером. Во-первых, речь идет о
добровольце, об образцовом гражданине и убежденном стороннике
сталинского режима, готовом с оружием в руках защищать Родину.
Во-вторых, изменяет Дичбалис в этой ситуации не государству, а
однополчанам.


Мне показалось, что эта парадоксальная ситуация
наглядно демонстрирует то, что в тоталитарном обществе измена — это не
столько предательство, сколько единственно возможный акт свободного
волеизъявления.


Чтобы подробно разобраться в этой ситуации, необходимо обратиться к теории общественного договора.


Краеугольным камнем этой теории считается
диалог Платона "Критон", в котором приговоренный к смерти Сократ
отстаивает право государства на исполнение законов и обязанность
всякого гражданина этим законам повиноваться.


Главным аргументом в пользу своей точки зрения
Сократ считает свободу передвижения, предоставляемую обществом своим
гражданам. "Мы тебя родили, вскормили, воспитали, наделили
всевозможными благами — и тебя, и всех остальных граждан,— говорят
Сократу воображаемые Законы,— однако мы объявляем, что по желанию
любому афинянину, после того как он занесен в гражданский список и
познакомился с государственными делами и с нами, Законами,
предоставляется возможность, если мы ему не нравимся, взять свое
имущество и выселиться куда ему угодно... О том же из вас, кто
остается, зная, как мы судим в наших судах и ведем в Государстве прочие
дела, мы уже можем утверждать, что он на деле согласился выполнять то,
что мы велим".


В этом отрывке приводится самое существенное
условие выполнения общественного договора — свобода передвижения.
Измена в данном случае возникает только в виде нарушения свободного
соглашения свободных сторон.


Со времен Сократа теория гражданских свобод как
основного условия выполнения общественного договора не претерпела
значительных изменений. Базируется эта теория на стандартных
юридических принципах, согласно которым всякое соглашение считается
действительным только тогда, когда стороны, вступающие в договор,
делают это по доброй воле, без принуждения и в полном сознании, без
постороннего влияния.


Именно поэтому право на измену в качестве
гарантии общественной свободы обсуждалось юристами на всем протяжении
истории общественного договора — главным образом в форме права на
восстание. Так, например, в XVI веке группа французских
правоведов-кальвинистов, вошедшая в историю под именем "монархоборцев",
разработала теорию цареубийства как легитимного ответа на преступную
концентрацию власти. Даже такой теоретик тоталитаризма, как Гоббс, в
принципе отрицавший не только право на восстание, но и право гражданина
на всякое свободное волеизъявление, не санкционированное центральной
властью, и сравнивавший антимонархическую литературу с укусом бешеной
собаки, утверждал в своем "Левиафане", что "если человек под страхом
близкой смерти вынужден нарушить закон — он полностью оправдан,
поскольку никакое право не может обязать человека отказаться от
самосохранения".


В XVII веке право на восстание в качестве
защиты общества от злоупотреблений власти было провозглашено в Англии
во времена "славной революции". Оппонент Гоббса Джон Локк считал
восстание не только правом, но и обязанностью всякого сознательного
гражданина в том случае, если правительство нарушает общественный
договор.


В XVIII веке это право вошло в Декларацию
независимости США и впоследствии было процитировано в Декларации прав
человека и гражданина во времена Французской революции. Тем не менее
конституционным, а не только декларативным право на восстание считается
сегодня только в трех американских штатах — Нью-Гэмпшире, Теннесси и
Северной Каролине. Так, например, в статье 10 конституции штата
Нью-Гэмпшир записано, что "доктрина непротивления произволу и насилию
власти является абсурдной, рабской и разрушительной по отношению к
благополучию и счастью человечества".


Позднее американский анархист Лизандер Спунер в
своем памфлете "Нет измены" писал о том, что общественного договора, а
соответственно, и предательства не существует изначально по той простой
причине, что государство в силу своей анонимности вообще не может быть
субъектом соглашения, и что любые соглашения, навязываемые гражданам
государственной властью, являются, по его выражению, "словами,
брошенными на ветер". Согласно мнению Спунера, уже одна неизбежная
зависимость гражданина от государства (как, например, воспитание и
образование) делает всякий общественный договор "подобным договору
одинокого сумасшедшего с толпой прохожих".


Современные философы, в частности Родерик Лонг
и Рональд Дворкин, оспаривают теорию общественного договора на том
основании, что государственная юрисдикция на определенной территории
тоже может быть поставлена под сомнение и что свобода передвижения не
может быть единственной гарантией действительности такого соглашения.
Действительно, до сегодняшнего дня всякая свобода передвижения носит
скорее условный, декларативный, нежели действительный характер, будучи
существенно ограниченной, даже в самых своих развитых формах,
всевозможными препонами — не только административными, такими как
разного рода разрешения, удостоверения, визы и оговорки, но и
финансовыми и бытовыми.


Иными словами, весь ход развития теории
социального контракта говорит о том, что нарушение такого договора —
то, что в разговорном обиходе называется предательством или изменой —
возможно только в условиях предварительной свободной договоренности
сторон. В условиях внушения, принуждения и ограничения свобод никакая
измена попросту невозможна, всякий отказ от выполнения договора, будь
то военная присяга или обыкновенный торговый контракт,— это не измена,
а естественное следствие недействительности такого договора.


Поэтому так важно то, что в книге Дичбалиса мы
с первых страниц имеем дело с убежденным патриотом. Предателем в первые
дни войны этот образцовый платоновский гражданин оказывается не по
отношению к своему государству, а по отношению к своему подразделению,
к своим ближайшим соратникам, подавляющее большинство которых сделало
выбор и решило перейти на сторону противника. (У многих участников
войны на памяти должны были еще оставаться призывы большевиков к
братанию с немецким пролетариатом.)


В этом случае полемика о свободе воли
переносится из разряда правовых ограничений в сферу идейную,
эмоциональную. Именно здесь и осуществляются, по сути дела, те
репрессии, то идеологическое насилие со стороны государства, которое по
разным обстоятельствам невозможно в рамках сугубо административных.


Действительно, пропаганда играет особую роль в
обществах, тяготеющих к непрозрачности, закрытости, изоляции. Договор,
легитимность которого изначально ставится под сомнение, получает силу
только в условиях непрестанного психологического давления, часто в виде
ритуализации, сакрализации договора.


В правоведении такое идеологическое давление
характеризуется как "недолжное". Чаще всего подобную психологическую
обработку можно встретить в судебных делах, связанных с наследством.
Определяется она как "психологическое превосходство". Такого рода
"психологическое превосходство" — либо в силу психической
неадекватности одной из сторон, либо в силу особой подготовленности
другой — также может послужить основанием для признания контракта
фиктивным. Аналогичным образом недействительным можно признать такой
общественный договор, одна из сторон которого стремится к
психологическому доминированию при помощи средств идеологического
воздействия. Культовый, иррациональный характер общественных отношений
есть прямое свидетельство их юридической фиктивности.


Иными словами, договор становится священным
именно в силу своей изначальной абсурдности. Пропаганда "священного
долга" настойчиво манипулирует квазицерковной риторикой, угрозами,
аргументацией от будущего, человеческими слабостями, укорененными в
сознании чуть ли не на грамматическом уровне. Именно поэтому сами слова
"измена", "предательство", "дезертирство" кажутся окрашенными крайне
негативно — человеческая лень, инертность, апатия противоречат всяким
изменениям. Тем не менее самый темп сегодняшней жизни обесценивает
всякий более или менее долгосрочный контракт в силу непрерывных и
требующих постоянного отражения житейских изменений, от которых,
собственно, и происходит само слово "измена". Еще Руссо, один из
основоположников теории общественного договора, считал, что человека
нужно "заставлять быть свободным".


Из этого неизбежно следует, что чем больше
принуждения в обществе, чем больше идеологической обработки
общественного сознания, чем больше пропагандистских, рекламных
механизмов запущено в действие с тем, чтобы лишить человека возможности
выбора, привязать его к определенной группе, к массе, к абстрактной
политической структуре, тем меньше обязательств у индивидуума перед
всякой структурой, стремящейся его свободу ограничить. В крайнем случае
тоталитарных режимов тотальная несвобода гражданина полностью и
абсолютно освобождает его от какого-либо долга. Именно принципиальная
невозможность выбора в такой ситуации делает всякий долг неотменяемым,
а потому кафкиански абсурдным.


Абсолютных критериев свободы на сегодняшний
день, тем не менее, не существует, и потенциальная зависимость любого
человека от общества принципиально не отменяет его гражданской
ответственности. Тем не менее можно, вероятно, утверждать, что
относительная свобода осуществляется в таком обществе, где она
воспринимается не столько как конечное состояние, сколько как вектор
общественного развития. Иными словами, то общество делает своих граждан
ответственными за собственные поступки, которое последовательно создает
и улучшает условия для осуществления их индивидуальных свобод. Такое
общество может претендовать на ответственность своих граждан именно в
силу свободы выбора параметров этой ответственности. Современный
цивилизованный патриот работает в американском концерне, деньги хранит
в Швейцарии, прописан в Люксембурге, детей воспитывает в Англии,
полгода проводит в Таиланде и не устает хвалить свою родную Голландию.
Рекламный же патриотизм — это свидетельство упадка и несостоятельности
общества. У Родины из рекламного ролика столько же достоинств, сколько
у финансовой пирамиды.


Разумеется, готовых рецептов нет, и каждый
по-своему относится и к свободе, и к ответственности перед обществом.
Помните советского посланника из фильма Билли Уайлдера "Один, два,
три"? "Если я останусь на Западе, то большевики расстреляют мою жену,
моих детей, моего брата, моего шурина, моих родителей, мою тещу...
Решено, остаюсь".


После войны Дичбалис оказался в американском
лагере для военнопленных, женился на немке и уехал в Австралию, где
стал успешным частным предпринимателем. Его личная, персональная
свобода, которая впервые дала себя знать в годы войны, сумела полностью
развиться в условиях свободно выбранного еще в пересыльном лагере,
добровольного социального контракта. Его поступок — постепенная
эволюция личности от набора заемных стереотипов до самостоятельного
индивидуума — лишний раз подтвердил, что в условиях диктатуры измена
становится чуть ли не единственным средством осуществления гражданских
прав. В этом смысле Советский Союз и нацистская Германия были на
редкость схожи, и неудивительно, что те немногие, кто оказался способен
и в условиях ожесточенного тоталитаризма быть искренним в первую
очередь по отношению к самому себе и к собственной жизни, оказались меж
двух фронтов. Судьбы большинства из них сложились трагически. Разница
между двумя режимами выяснилась в послевоенное время. В Германии были
установлены памятники дезертирам, в России — маршалам. Как всегда,
чудовищная бессмысленность колоссальных жертв была объявлена священной,
потому что иных способов у государства расплатиться по долгам никогда
не было и нет.


Романтически настроенные и, как им самим
казалось, вполне просвещенные деспоты ХХ века хотели изменить человека
и на манер балетных педагогов выковать за несколько лет новую породу из
несовершенного человеческого материала — человека долга.


Со временем выяснилось, однако, что именно
несовершенство с его заведомым многообразием и бесконечной
изменчивостью стало залогом последующего исторического развития.

СЕЙЧАС. Вся налоговая система и
все налоговое законодательство построено на идее (и в терминах) борьбы с
«неплательщиками налогов», под которыми подразумеваются просто все
налогоплательщики. Налоговая система позволяет налоговым органам в любой
ситуации «обнаружить» «уклонение» от налогов и насчитать любые суммы пени и
штрафов. Законодательство играет роль обоснования этих штрафов, а вовсе не четких
и однозначных «правил игры».


Идея
кооперации и понимание налоговой системы как своего рода общественного договора
отсутствуют начисто. Как следствие, налогоплательщики (т.е. весь народ) –
совершенно есетственно – воспринимают налоги как ничем необоснованные и
нескрываемые поборы (грабеж), налоговые органы - как врагов, а государство в
целом - как ярмо. «Налоговое планирование» и иные формы ухода от налогов
считаются абсолютно нормальными и по этической оценке не отличаются от
утаивания денег от бандита на улице.


На войне – как
на войне. Понятно, что на войне используются любые средства борьбы с врагом.
Налоговые органы и государство в целом для «борьбы с укрывательством от
налогов» принимают все менее осмысленные, все более запутанные и все более
грабительские (в точном – этическом – смысле этого слова) законодательные акты.
Народ изобретает все более изощренные ответные меры. Огромные – и зачастую
лучшие – силы и тех и других тратятся на абсолютно непроизводительную
деятельность, делая национальнуюую экономику неконкурентноспособной, вложения
(за исключением спекулятивных) – нерентабельными, и ведя общество в целом к
упадку и стагнации.


Эта
изматывающая война государства с собственным народом абсолютно бесперспективна.
Что бы ни говорили чиновники и что бы ни писали газеты, народ в этой войне
прав, а государство – виновно.


ДОЛЖНО БЫ БЫТЬ: Война должна
быть заменена сотрудничеством с подавляющим большинством налогоплательщиков.
Если общество не готово платить какие-то налоги или нести черезмерное налоговое
бремя, то налоги и бремя должны подстраиваться под то, что общество готово
отдавать в качестве налогов. Важно, чтобы в целом это был общественный договор,
а не произвольное насилие государства над гражданами. А это подразумевает
согласие обеих сторон, т.е. налогоплательщики должны быть согласны (а не
вынуждены, как сейчас) платить налоги.


В частности,
имея ввиду нынешнюю ситуацию, защита плательщиков налогов от налоговых органов,
от бессмысленной деятельности и затрат должна быть поставлена выше борьбы с
«неплательщиками». Законодательные нормы сначала должны рассматриваться с точки
зрения честного плательщика налогов – и, если существуют ситуации, в которых
эта норма затруднит нормальную хозяйственную деятельность плательщика, –
отвергаться, независимо от того, насколько эти нормы затруднят «уход» от
налогообложения.


Сейчас
государство является грабителем граждан, а должно бы быть партнером. Насилие
должно быть заменено на добровольное сотрудничество. Все иные подходы этически
являются лишь обоснованием грабежа, а в стратегическом плане не имеют никакой
перспективы.

1. Анархо-капитализм и
либертарно-юридическая теория. Согласно либертарно-юридической теории
(от Аристотеля и Локка до В.А.Четвернина) государство является
естественным и неотъемлемым элементом правового общества, поскольку
поддержание правопорядка в обществе невозможно без специализированных
социальных институтов, обеспечивающих исполнение правовых норм и
наделенных для того соответствующей властью. Таким образом,
классические анархические теории представляют собой пережиток
потестарного понимания государства, вкупе с наличествующим в некоторых
из них отрицанием не только государства, но и права. Анархо-капитализм
стоит здесь особняком, но и в анархо-капитализме с точки зрения
юридического либертаризма либертарное понимание права в сочетании с
потестарным пониманием государства порождает неустранимое внутреннее
противоречие. Поскольку право и государство едины и государство есть
институциональная форма осуществления свободы, безгосударственное
общество не может быть правовым, а следовательно, и свободным. Однако с
точки зрения анархо-капитализма государство как высшая инстанция,
принимающая решение о применении насилия и не могущая передать эту
прерогативу никаким негосударственным лицам, есть привилегированный
субъект права, а следовательно, являет собой нарушение принципа
равенства в свободе. Запрет государству вести деятельность, которую
осуществляют или могут осуществлять негосударственные лица, не умаляет
этой привилегии, а лишь выносит государство за рамки нормального
правового общения, превращая его в над-общественное отчужденное
образование. Таким образом, проблема возможности существования права в
безгосударственном обществе есть ключевой водораздел между
анархо-капитализмом и юридическим либертаризмом. Я не рискую, конечно
же, пытаться привести эти теории к общему знаменателю, но предлагаю
рассмотреть, так ли уж невозможно существование права без государства,
на примере базовых отраслей права (за исключением частного, которое
анархо-капиталистично в самой своей основе).
2. Конституционное
право в безгосударственном обществе. Генезис (в той или иной их форме)
представлений о правах и свободах индивидов, является неотъемлемым
признаком всякого развивающегося человеческого сообщества. Таким
образом, данная сфера конституционного права приходит к тому или иному
этапу своего развития (то есть той или иной степени своего укоренения в
рассматриваемой культуре) независимо от каких бы то ни было аспектов
существования государства, а, прежде всего за счет культурных
особенностей сообщества. Формальное закрепление норм о правовом статусе
людей вовсе не обязательно должно иметь под собой
государственно-властную подоплеку, так как, существуя в качестве обычая
(возможно, записанного), они уже достаточно устойчиво присутствуют в
человеческом сознании. Нормы-установления касательно основных начал
совместного бытия индивидов в рамках данного сообщества также не
требуют государственно-властной поддержки в своей выработке, поскольку,
даже если (что маловероятно) и не сложатся стихийно в качестве
правового обычая, т о вполне могут быть достигнуты путем консенсуса
либо плебисцита. Если же сообщество настолько велико, что достичь
консенсуса представляется проблематичным, то встает уже совсем иной
вопрос: каков смысл существования общности настолько разросшейся, что
никакой общий интерес в ее рамках больше не остается частным интересом
индивида? Что же касается норм, описывающих отношения
«индивид-государство», то они являются производными от существования
государства и анализу в контексте безгосударственного общества не
подлежат.
3. Уголовное право в безгосударственном обществе.
Наказание за нарушение прав и свобод других индивидов может быть
установлено консенсусом, а исполнение этого наказания – поиск
преступника и восстановление справедливости – возложено на частные
охранные агентства, защищающие таким образом права своего клиента. Само
собой, преступник также может прибегнуть к услугам агентства, но на
данный случай (во избежание насилия и миниатюрных войн) в контракте
может быть установлена норма о том, что агентство не обязаны
предоставлять клиенту защиту от справедливого наказания за совершенное
им преступление. Для определения, действительно ли виновен тот или иной
человек в преступлении, агентства могут передать дело на рассмотрение
арбитру – независимому третейскому суду. Таким образом, «двойной
барьер» личной незаинтересованности в исходе дела (поскольку плата
агентствам не будет зависеть от решения третейского суда, а сам суд
избирается агентствами, а не обвиняемым и не потерпевшим) позволит
вынести решение с высокой долей объективности. Теоретически, вполне
возможна выработка индивидуально-правовых норм применительно к каждому
конкретному делу, из которых впоследствии устойчиво закрепятся в
практике и перейдут в общепризнанные наиболее социально и экономически
эффективные. Кроме того, по взаимному согласию возможно будет и
внесудебное решение дел.
4. Административное право в
безгосударственном обществе. Административное право, являясь по сути
своей полицейским правом, скорее всего, сведется к регулированию
деятельности частных охранных агентств, проходящему по двум основным
направлениям – отношения между агентствами и отношения между агентством
и клиентом. Отношения между агентствами вполне могут быть урегулированы
соглашениями между профессиональными объединениями, снабженными также и
внутренним арбитражем, в то время как агентско-клиентские отношения
будут подлежать регулированию договором, составляемом в соответствии с
нормами конституционного права. Как и в случае с вариантом развития
уголовно-правовых норм, наиболее рациональные решения будут постепенно
переходить в разряд устойчивой практики, а затем – обычая,
впоследствии, возможно, фиксируемого.
5. Процессуальное право в
безгосударственном обществе. Основные принципы надежной и справедливой
судебной процедуры, несомненно, будут перечислены в числе
процессуальных гарантий в источниках конституционного права. Однако
выработка собственно процессуальных моментов рассмотрения дел, скорее
всего, будет идти путем индивидуального установления в каждом
конкретном случае такой процедуры, которая позволит наилучшим образом
соблюсти права и свободы сторон и в то же время минимизировать затраты
на слушание. Впоследствии наиболее рациональные нормы будут
консолидироваться и вкупе с основными принципами правосудия образуют
корпус нового процессуального права.
6. Выводы. Соответственно,
существование права в безгосударственном обществе может быть технически
возможно, при условии, что власть в данном обществе отсутствует как
константа, а применяется как инструмент, не имеющий монополиста и
индивидуально модифицируемый под каждый конкретный случай.



27 май 2007

Так же утверждают, что при
демократическом правительстве голосование делает правительство и все его
учреждения «действительно» добровольными. Опять же существует много заблуждений
на этот счет. Во-первых, даже если большинство людей в явном виде подтвердили
все и каждый отдельно взятый акт правительства, это попросту будет групповой
тиранией, а не добровольным актом, который совершает каждый индивид в стране.
Убийство есть убийство, воровство есть воровство, будет ли это насилие
применено одним индивидом по отношению к другому или группой, или даже
большинством людей на данной территории. Факт, что большинство может поддержать
или посмотреть сквозь пальцы на воровство не отменяет криминальной сути
действия или критической несправедливости. В противном случае, мы сможем
сказать, что, например, что все евреи, убитые демократически избранным
нацистским правительством, были не убиты, а лишь «добровольно совершили
суицид». Разумеется, это гротеск, но это лишь логически непротиворечивое
применение доктрины «демократия равно добровольность». Во-вторых, в республике,
в отличие от прямой демократии, люди голосуют не за конкретные меры, а за
«представителей» по широкому кругу вопросов, которые затем в течение какого-то
фиксированного времени будут реализовывать его волю. Конечно, ни в каком
легальном смысле «представители» таковыми не являются. В свободном обществе
принципал нанимает своих агентов или представителей индивидуально и может их
уволить по своему желанию. Как писал великий политический теоретик анархизма и конституционный
юрист, Лизандер Спунер писал:


"Они [выбранные
правительственные чиновники] не являются нам ни слугами, ни агентами, ни
поверенными, ни уполномоченными… так как мы не берем себя ответственность за их
действия. Если человек мой слуга, агент или поверенный, я в обязательном
порядке беру на себя ответственность за все его действия, совершенные в
пределах доверенной ему мною власти. Если я доверил ему, как своему агенту,
абсолютные полномочия, или вообще любую власть над людьми или собственностью,
отличной от своей, я посредством этого беру на себя ответственность за весь
вред, который может быть причинен им другим людям пока он действует в пределах
данных ему полномочий. Но ни один индивид, которому (или собственности
которого) актами Конгресса нанесен вред, не может прийти к индивидуальным
избирателям и заставить нести ответственность за акты их так называемых агентов
или уполномоченных. Этот факт показывает, что все эти псевдо-агенты народа, да
и вообще кого бы то ни было, на самом деле ничьими агентами не являются".

Приходится постоянно повторять, что человек есть существо противоречивое и  находится в конфликте с самим собой. Человек ищет свободы, в нем есть огромный порыв к свободе, и он не только легко попадает в рабство, но он и любит рабство. Человек есть царь и раб. У Гегеля в «Phänomenologie des Geistes» есть замечательные мысли о господине и рабе, о Herrschaft и Knechtschaft. Речь тут идет
не о социальных категориях господина и раба, а о чем-то более глубоком. Это есть проблема структуры сознания. Я вижу три состояния человека, три структуры сознания, которые можно обозначить как «господин», «раб» и «свободный». Господин и раб коррелятивны, они не могут существовать друг без друга. Свободный же существует сам по себе, он имеет в себе своё качество без коррелятивности с
противоположным ему. Господин есть для себя существующее сознание, но которое через другого, через раба существует для себя. Если сознание господина есть сознание существования другого для себя, то сознание раба есть существование
себя для другого. Сознание же свободного есть сознание существования каждого для
себя, но при свободном выходе из себя к другому и ко всем. Предел рабства есть
отсутствие его сознания. Мир рабства есть мир отчужденного от себя духа. Экстериоризация — источник рабства. Свобода же есть интериоризация. Рабство всегда означает отчуждение, выброшенность вовне человеческой природы.
Фейербах и потом Маркс узнали этот источник рабства человека, но связали это с
материалистической философией, которая есть узаконение рабства человека.
Отчуждение, экстериоризация, выбрасывание вовне духовной природы человека
означает рабство человека. Экономическое рабство человека, бесспорно, означает
отчуждение человеческой природы и превращение человека в вещь. В этом
Маркс прав. Но для освобождения человека его духовная природа должна
ему быть возвращена, он должен сознать себя свободным и духовным
существом. Если же человек остается существом материальным и экономическим,
духовная же его природа признается иллюзией сознания, обманной идеологией,
то человек остается рабом и раб по природе. Человек в мире объективированном
может быть только относительно, а не абсолютно свободным, и свобода его
предполагает борьбу и сопротивление необходимости, которую он должен
преодолевать. Но свобода предполагает духовное начало в человеке, сопротивляющееся порабощающей необходимости. Свобода,
которая будет результатом необходимости, не будет подлинной свободой, она
есть лишь элемент в диалектике необходимости. Гегель, в сущности, не знает
настоящей свободы.

Левоанархическая борьба с
капиталом для большинства современных анархистов затмила позитивные стороны
глобализации. Действительно, ее процессы настолько многомерны и противоречивы,
что молодому не слишком образованному анархисту очень трудно разглядеть в ней
что-то перспективное. Поэтому мы берем на себя задачу выявить те тенденции
глобализации, которые наиболее близки анархическому движению, очертить во всем
хитросплетении глобальных процессов путь нового анархизма. Анархизма, который,
возможно, непонятен и неприемлем для большинства «книжных» и «дворовых» детей
движения. Но который единственно возможен в современном мире.


АНАРХИЗМ ГЛОБАЛИЗАЦИИ


Наиболее близкая нашему
движению черта глобализации – ее враждебность главному воплощению власти –
государству. Если раньше капитализм дополнялся этатизмом (корпорации и
государство были организационно тождественны - пирамидальны), государство
скрепляло и двигало индустриальную экономику, то в постиндустриальную эпоху
капитализм начал серьезно тяготиться государством. Последнее из-за своей
принципиально вертикальной структуры власти-подчинения уже не может
воспринимать сетевые принципы новой экономики. А многочисленная бюрократия по
старинке хочет кормиться с паразитирующих на бизнесе институтов государства.


Между тем, новая глобальная
экономика возможна лишь как набор планетарных составляющих: глобальных рынков
финансов, рабочей силы и технологий, глобальной торговли и коммуникаций. То
есть все основные компоненты новой экономики выступают против одного из
основных институтов государства – границ. Этатизм тормозит технический
прогресс. И глобализация ломает это сопротивление. Глобализация «активно
проникает во внутригосударственную сферу и там превращается в один из
важнейших, в большинстве случаев главный, определяющий фактор внутренней жизни,
мощь которого все чаще и сильнее превышает возможности данного государства».


Международные документы мягко
называют этот процесс, - ограничением суверенитета национальных государств. Но
в чем оно выражается конкретно? Особенно важна для нас подсудность национальных
властей международным судебным органам. От Международного уголовного суда,
Европейского суда по правам человека до третейских судебных комиссий ВТО и
Экономического суда СНГ и т.д. Подобные глобальные организации призваны
отслеживать выполнение гражданских свобод в любом государстве: от свободы слова
и вероисповедания до экономических и политических прав. Такого ограничения
национальных бюрократий на монопольное распоряжение судьбами подвластного
населения не добивалось ни одно анархическое движение.


Уже сейчас, в самом начале
глобализации, государство из монопольного владельца все больше превращается в
передаточное звено, посредника между глобальными институтами и приобретающими
большую самостоятельность естественными регионами внутри него. Яркий пример –
Европа регионов. Это дополняется и макрорегионализмом – созданием глобальных
экономических блоков, - того же ЕС, АСЕАН, НАФТА, в перспективе - ЕЭП, в
составе которых государства – их участники так же теряют часть своих суверенных
прав. Государства, члены этих блоков или глобальных институтов типа ВТО
лишаются права самостоятельного установления налогов, торговых и таможенных
тарифов. Грубо говоря, глобализация уничтожает «доильную» систему бюрократии и
та отмирает.


Глобальная экономика – это
клуб, за доступ к благам которого суверенным государствам все больше приходится
расплачиваться ограничением своей власти. Правда, на стратегических
направлениях эти ограничения идут в пользу застрельщиков глобализации,
государств-основателей клуба (в первую очередь «большой восьмерки»). Но этот
позднеколониальный перегиб – не причина, чтобы не замечать за глобализацией
огромного антигосударственного потенциала, который анархисты просто обязаны
использовать в целях своего движения и построения свободного общества. Другой
вопрос: как использовать, как участвовать?


ПОТЕНЦИЯ АНАРХИЗАЦИИ


Как известно, именно развитие
информационных технологий дало толчок глобализации. Преамбула главного
документа постиндустриальной эпохи, - Окинавской Хартии глобального
информационного общества утверждает, что «Информационно-коммуникационные
технологии (ИТ) являются одним из наиболее важных факторов, влияющих на
формирование общества двадцать первого века. Их революционное воздействие
касается образа жизни людей, их образования и работы, а также взаимодействия
правительства и гражданского общества». На своей периферии цивилизации мы можем
этого не чувствовать, даже не верить в это. Но проигрываем от этого лишь сами.


Согласно ИТ-глоссарию,
наступающее Сетевое общество (Network society) – это социум, «в котором
значительная часть информационных взаимодействий производится с помощью
электронных сетей», то есть Интернета. Кроме того, это форма социальной
организации наступающей информационной эры. И происходящая ныне трансформация
социальных структур, уход в тень одних (массовых армий, бюрократических
иерархий, крупных конвейеров) и выдвижение других можно охарактеризовать, как
созревание человека к идеям анархо-индивидуализма, а социума (всемирного) – к
анархо-капитализму.


Индустриальная эпоха породила
неимущего и отлученного от средств производства пролетария с его классовой
ненавистью, бескомпромиссностью и тоталитаризмом его социальной системы.
Информационная эпоха порождает диаметрально другого человека, - индивидуала,
единоличника, которого не только невозможно отделить от его главного средства
производства – мозга, но и который трудноуловим для архаичных структур власти
индустриальной эпохи. В новой экономической системе особое место занимает
«самопрогрессирующий тип труда», подразумевающий постоянный творческий поиск,
выдвижение новых целей, самоподготовку к их реализации.


Передовые структуры
ИТ-экономики – это сетевые корпорации, – децентрализованные предприятия,
состоящие из территориально разбросанных по всему миру и связанных лишь единой
целью (бизнес-проектом, технологией) маленьких фирм или индивидов. Иерархия
только технологическая, ни один сетевой субъект не приказывает другому. На
основе бизнес-плана каждый выполняет свой участок проекта. И корпорации эти,
согласно теории сетевого общества М. Кастельса, живут ровно столько, сколько
существует их проект.


По окончании проекта подобная
сетевая корпорация может рассыпаться, поделив прибыль, сразу начать другой
проект тем же составом или изменить состав участников. Как здесь не вспомнить
классическое определение Кропоткиным анархических организаций, как «союзов,
постоянно видоизменяющихся, носящих в самих себе элементы своей
продолжительности и принимающих в каждый данный момент те формы, которые лучше
всего соответствуют разнообразным стремлениям всех»?


Кроме того, в таких вечно
текучих условиях и самокритике в принципе не может быть места институциализации
власти. Нет ничего омертвелого. Все живо и функционально.


ВЫЗОВ РОБОТИЗАЦИИ


Примечательно и то, что на
Западе ИТ-экономика идет параллельно с роботизацией. Как далеко в будущем
создание заводов-автоматов и вытеснение в безработицу огромного количества
«неперестроившейся» индустриальной рабсилы? США – наиболее продвинутая в
информационном плане страна уже стоит на пороге тотальной безработицы.
Банкоматы и автоматические заправки – повсеместная реальность. По прогнозам М.
Брейна к 2008 г.
еда во многих американских ресторанах быстрого питания будет продаваться
автоматически. Больничные роботы HelpMate, работающие в США и Канаде в итоге
оказываются дешевле людей и в перспективе не оставят шансов медперсоналу.
Массовый выход гуманоидных роботов на рынок ожидается к 2025 г.


К 2030 г. обслуга гостиниц,
аэропортов и парков развлечений будет вытеснена роботами. К 2050 г. строительством будут
заниматься только роботы. Безработными окажутся 6 млн. американских строителей.
В результате роботизации на транспорте – 3 млн. безработных, торговле – 15,
сфере обслуживания – 10, производстве – 16! А к 2055 г. роботы вытеснят
более половины трудоспособного населения США и станут настолько дешевыми, что
люди лишатся любой перспективы вернуть свои места. Но мы сейчас все-таки
говорим о другом. О том, как использовать этот неумолимый прогресс для
изменения человеческого социума.


Исходя из выше сказанного, еще
в XXI в. основой ИТ-экономики станет тандем: роботизация + сетевые корпорации.
С роботами тягаться мы не будем. Но, коль скоро наибольшую прибыль в
наступающей эпохе приносят ИТ, то и способы организации ИТ-производства
(сетевые методы) постепенно станут модными, формирующими не только новую
производственную действительность. Общеизвестный и подзатасканный тезис об
анархизме общения и анархической самоорганизации в киберпространстве Интернета
обычно Сетью же и ограничивается. Но Сеть не только информирует, вынуждает
строить неиерархические бизнес-структуры, но и воспитывает своих участников. За
35 лет существования Сети (начиная с американской ARPAnet 1969 г.) в ней
выкристаллизовались основные этические правила, наиболее сходные с концепцией
именно анархо-индивидуализма.


Совсем кратко сетевую этику
можно охарактеризовать, как этику терпимости, доверия, предупредительности и
саморегуляции. Именно с этим воспитанием жители Сети возвращаются в окружающий
социум, и не могут не менять его. В сетевой экономике вырабатывается новый
партнерско-анархический вид предпринимательской этики. Смена этической
парадигмы обусловлена и тем, что мода на власть постепенно сменяется модой на
творчество. А, так как изменившаяся экономика будет соответственно изменять и
политику, саму структуру и этические нормы социума, то постепенно в обществе
станет преобладать анархическая этика. И, только после этого этапа, в будущем,
которое мы не берем на себя смелости даже очертить, подобная анархическая этика
возможно и дорастет до вершин, указанных Кропоткиным.


НАШЕ ДЕЛО


Понятно, что путь этот по
наитию, без обоснования и разъяснительной работы идейных анархистов будет
исключительно долог и тернист, со множеством рецидивов и отступлений. Уже
сейчас, пытаясь адаптироваться к глобализации и сохранить власть, государство
стремительно трансформирует свою структуру. Оно создает электронные
правительства, сложную систему перераспределения властных полномочий, систему
управления посредством гуманитарных технологий и т.д. Но удается это пока
немногим государствам, в основном США и странам «большой восьмерки». Остальные
государства безнадежно отстают. Но в этом-то и заключается анархический
потенциал этих обществ.


Не в США, где власть угналась
за прогрессом и придумала новые формы принуждения, а на огромной периферии
возможен переход новых, адекватных реальности «цифровых» людей к совершенно
новым анархическим отношениям. Именно в этих странах, при достижении
критической массы цифровых сторонников анархо-капитализма, государство
безвозвратно потеряет способность догнать прогресс. Между этими людьми
возникнут новые социальные отношения, полностью вытесняющие государство из
жизни социума.


Следовательно, чем больше
будет информационных сетей, компаний, (пусть даже не имеющих сбыта на родине и
работающих на западного потребителя), просто рассылок со специфической
культурой общения, тем большее влияние они оказывают на общественные
взаимоотношения вне сети, на культуру общества в целом. Чем больше будет
подобных стран, тем труднее будет G8 справляться с такой периферией. И так
будет продолжаться, пока глобализационное размывание границ не приведет к
поглощению этих последних островков государственности морем глобальной анархии.


Но, пока мечты эти не
работают, реальность ИТ-экономики проводит внутри каждого общества digital
divide – цифровое разделение на богатых и бедных. По словам В. Преображенского,
«Эта новая граница будет связана с возможностями людей учиться быстрее, с
возможностями развивать технологические решения, быстро осваивать результаты
научно-технологической революции». И делит она общество на тех, кто успевает за
новым ИТ-миром и тех, кто остается в старой индустриальной действительности с
ее обязательной иерархичностью и неизбежными властными отношениями. А,
следовательно, в будущем мире «цифровые» люди из двух разных точек Земли будут
понимать друг друга и уважать один другого больше, чем соседи по городу. И не
столько из-за того, что «цифровые» богаче «индустриальных» (в перспективе -
безработных), сколько из-за того, что первые анархичны, а вторые – останутся
рабами властеотношений.


Поэтому, наряду с
разъяснительной работой в ИТ-среде, одним из главных дел современных анархистов
мы видим функцию раздражителя, - постоянного подталкивания не столько молодежи
(она в курсе), сколько потенциальных безработных из архаичных индустрий к
переквалификации по перспективным специальностям ИТ-экономики. А, если будут
финансовые возможности, и самим открывать подобную переквалификацию, где
совмещать новые знания с их анархической интерпретацией. Это не значит, что все
анархисты должны броситься в дело нового экономического воспитания населения.
Кто-то должен защищать и сегодняшние права, например, шахтеров нерентабельных
шахт. Пусть этим традиционно занимаются левые анархисты. У них это получится
лучше, чем у нас. И вместе будем делать общее дело. А выяснение правоты отложим
до после победы.


Вячеслав
АЗАРОВ