http://literati.su/archives... - Читайте и комментируйте мой лучший рассказ - КНЯЖИЙ ВОИН

www.literati.su - по этой ссылке читайте и комментируйте мою повесть Бесовщина или у Гоголя по пятницам"

СУРА 68 ЧАСТЬ ВТОРАЯ

(34) Истинно, набожным у Господа блаженные сады.
(35) Поступим ли Мы с Подчиненными как с теми, что грешны?
(36) Что с вами и каково суждение?
(37) Или у вас писание, а в нём учение
(38) Что вам, поистине, любое предпочтение?
(39) Или у вас Наши клятвы вплоть до Дня Предстояния о том, что вам – плод вашего суждения?
(40) Спроси их, кем будут клятвы подтверждены?
(41) Или у них – святые? Пускай же приведут своих святых, если правдивы они.
(42) В тот день, когда откроются все тайны, и призовут земной поклон вершить, они не смогут сделать преклонение –
(43) Опущены их взоры и их постиг позор, а ведь могли они пасть ниц, (когда спустилось повеление).
(44) Оставь Меня с теми, кто ложью считает этот рассказ – когда они не будут знать, их жизнь постигнет завершение –
(45) Я дам отсрочку им, ведь замыслы Мои прочны.
(46) Или ты просишь награды и у них от платы отягощение?
(47) Или, быть может, пишут они тайное откровение?
(48) Ты дотерпи! Господь решит! Не будь подобен спутнику кита. Вот он воззвал, когда его постигло заточение.
(49) И если б не Господня милость, то был бы выброшен он на пустырь, его постигло б унижение.
(50) Избрал его Господь и сделал человеком правоты.
(51) А те, кто отвергает, своими взорами тебя готовы опрокинуть, и, слушая Упоминание, говорят: «Его коснулось бесов проникновение»
(52) Но это - не что иное, как Упоминание для народов, (ниспосланное с Божьей высоты).


Тимур Джумагалиев - ответственный за перевод.


Источник: http://blogs.mail.ru/mail/timjum/62F437EA42AA03A5.html

Прошу вас, комментируйте на странице ролика!!!Перейти

Грешен, Господи, грешен,
Не вмещает мои грехи
Ни затворницкая обитель,
Ни полуночный час тиши.
Не один в этом свете каюсь,
Не один откровенья тщусь,
За разгадкою каждой тайны
Всё мутнеет седая грусть.
Может Симон, который Камень,
Отверзающий небеса,
Пред душою, что в Вечность канет,
Наши слушает голоса.
Может ключ у него заржавел,
Грешны, грешны – ступайте в ад,
Там Харон через Лету правит,
Там вас ждут и часы стоят.
Симон, Симон, который Камень,
Мы скружили все те круги,
Земной лодочник лодкой правил,
Ну, а мы, как могли, гребли.
Остановлено было время,
Будто не было нас и нет.
Господи, Ты ещё поверь нам,
Мы – дорога и к Храму свет.

В посёлке мало кто знал подробности той давней необходимости разделения Германии, об интригах бывших союзников, набирающих политические очки на этой спорной теме, и верили в силу справедливости такого решения, отстаивающего интересы стран Варшавского договора. Одно знали точно (о том свидетельствовали советские информационные агентства), что есть Германия, где живут хорошие немцы и служат наши солдаты, а на другой стороне, разделённой стеной страны, пребывает та же нация, но похуже – капиталисты и неонацисты. И когда эти чуждые миру людей элементы самоистребятся, и Запад воспрянет от эксплуатации человека человеком к обществу свободы и равенства, тогда Германия воссоединится в мире и благоденствии.
Неистребимый интерес к этому вопросу в посёлке Верхние Баскаки, как с давних времён именовалось селение (название осталось от нашествия монголов, и где-то должны были находиться Нижние Баскаки, но так и не нашлись), поддерживался ещё и тем, что здесь на вполне легальных гражданских правах жили свои немцы – приличные люди, толковые хозяйственники, умелые во многих делах, весёлые и добропорядочные люди. После прибытия этого народа в Верхние Баскаки, из мест их дальней, северной ссылки во времена войны, и адаптации на земле нашего благодатного края, прошло достаточно времени, чтобы местные жители смогли отличить простое несчастие ни в чём не повинных людей от зверств фашистов, напавших на страну и этим своим страшным решением, принесших неисчислимые беды не только коренному её населению, но и своим исторически-кровным братьям, никак не помышлявшим о нанесении вреда стране, где они прожили в добре и достатке не один человеческий век. Эти немцы, высланные из разных краёв великой России, с уже обжитых ими ранее земель Поволжья, Кавказа и Поруссии, не пожелали остаться в посёлке печальной достопримечательностью, а как-то сразу вросли в здешнюю жизнь, не нарушив её движения, а, наоборот, заметно изменив настроение мыслей здешнего населения, касающихся быта и временности всего, что существует сейчас и неизвестности относительно не очень светлого будущего.
Спервоначалу своего появления в Баскаках они стали перестраивать, купленное для себя, ветхое жильё в добротные дома и обустраивать территорию садами и цветниками. За ними потянулся местный люд, тоже ссыльный и обобранный до нитки сначала комиссарами, потом войной, реформами, не желающий обзаводиться добрым хозяйством – кушать есть чего, а богатство наживать нет смысла – придут чекисты и снова всё отберут. Но немцы почему-то думали по-другому и в труде старались обрести человеческие условия для своей жизни здесь и в самом настоящем времени. Работали незаметно, без показухи, но их старанием посёлок очень скоро украсился весело-окрашенным штакетником ровненьких изгородей, цветами, радующими глаз сельчан и чистенькими домами под невиданной доселе в поселке крышей – белым листовым железом. И это никого не раздражало, кроме уж совсем пропащих пьяниц – понаехали фашисты – основная же часть населения, как-то долго не думая (то ли посовещавшись, а скорее так, каждый сам по себе), решили, что уж если эта сосланная-пересосланная со всех сторон света немчура позволяет себе отстраиваться и жить по-человечески на чужой земле, чего бы и нам не попробовать изменить своё бытие к лучшему. Ведь наши деды не в шалашах жили, а в теремах деревянных, да палатах каменных, потому что каждый был своим делом занят и жил с того промысла безбедно. А в том, что, мол, заберут всё по-новой нажитое, разуверились – народ после войны другой стал, менее податливый, кланяться власти перестал, Бога вспомнил и стал отстраивать, попранный комиссарами и войной, свой мир – добрый честный, весёлый. И немцы своим трудом лишний раз доказали, что жить нужно всегда и везде достойно – по-человечески.
И дела пошли – началась стройка – дома росли, как грибы после хорошего дождя и радостней и веселее становилось на селе от больших, светлых окон, резных ставней, расписных ворот, крыш железных, шиферных, но никак не соломенных. Палисадники и дворы алели, пестрели, рябили всеми цветами радуги. На высаженных здесь хозяйками розах, георгинах, астрах и других сортах цветочного разноцветья отдыхал взгляд Небесный. Красоте этой уже не хватало места за забором, и она выплёскивалась на улицы. Бабы без устали трудились на своих цветочных полях, радуясь каждому новому цветку, как улыбке любимого чада.
К тому времени, когда Валерка Малых, получивший ещё в детстве прозвище «Бычок» за своё необоримое упрямство, отправился служить в армию, посёлок вырос, стал центром крупного, богатого совхоза, сменились поколения – парни и девки рядилась в импортную одежду и слушала заморскую музыку. Ворчали на заблудших эмигрантов своей культуры старики, и смеялась в ответ, над отсталостью их взглядов на жизнь молодёжь. До раздора и драк, слава Богу, не доходило – поворчат, поворчат, да и приголубят внучка к сердцу, приласкают, обдадут теплом родным, домашним, тот и вспомнит, кто он и откуда. А все уже от этой земли выросли и русские и немцы, у многих и родичи упокоились тут же на сельском кладбище. У многих и внуки народились русско-немецкие и немецко-русские. Породнились, короче, без усилий и хлопот, делом молодым, да ночью тёмной.
Вот тут-то и произошёл случай того уже серьёзного узнавания, что где-то в немецком городе Берлине стоит стена, которая разделяет, нет, не народы, а одну и ту же нацию – братьев по крови и сути – на две части, по какой-то немыслимой причине враждебности разных сторон одного и того же исторически сложившегося государства. Или государей. Трудно тут разобраться, особенно когда в деревне живёшь и с этими самыми немцами за одним столом ешь и пьёшь и давних причин не любить их у тебя очень много, но ты не понимаешь, за что их теперь то можно ненавидеть и какого рожна они так свою страну – родину историческую взяли и разделили по живому прямо, по самому сердцу – Берлину – столице той страны. Но эти мысли уже потом явились, а сначала Валерка Малых прибыл в отпуск со службы из этой самой Германии, из того самого Берлина.
И вот он сидит за столом, на гулянке, учинённой его родителями по случаю прибытия сына на родную землю. Кругом друзья, родичи. Солдат в форме, украшенной значками, сержантскими знаками отличия и медаль «За боевые заслуги» на груди, на ленте муаровой с золотой каймой, сталью посвёркивает (на ней «СССР» красным написано и винтовка с шашкой крест-накрест – всё настоящее), а сам не может оторваться от невесты своей – немочки, и всё шепчет ей на ушко: «Майне либен Сюзанн», - наблатыкался там, на чужбине по-ихнему шпрехать. А она рдеет булочкой домашней выпечки – румяна, да кругла, а от близости молодой мужской силы вот-вот дозреет до безумства и бежать с ним в дальние поля запросится.
Но лучше бы он эту форму на праздник не надевал и медаль воинской доблести не выпячивал перед односельчанами. Без войны, как может появиться боевая награда у солдата, несущего службу в самом центре мирной Европы. Этим народ и озадачился. Не все, конечно. Но бывалые парни, уже отслужившие срочную службу, решили узнать, в чём это геройство их земляка – Валерки Малых – заключается. Оторвали его, от исходящей паром невесты, и повели в беседку, на круг – поговорить.
Тут, в круглой беседке, поставленной среди двора ещё Валеркиным дедом, и состоялся серьёзный разговор, на который оказались способны захмелевшие мужики, не потерявшие за хлебосольным столом бдительности в путях истины и державшиеся справедливости везде и во всём.
- Как служится, молодой? Ты ведь ещё только первый год служишь? – спросили отслужившие ратную службу в разные годы парни у прибывшего в отпуск солдата.
- Учебку в Самарканде проходил, а потом на паровоз и в Европу. Что тут непонятного? – с некоторой гордостью ответил Валерка.
- Сколько же ты отслужил, что отпуск тебе положили? – допытывались старики.
- Девять месяцев, день в день. И приказ есть. Наверное, начальству приглянулся, - криво улыбнулся вопрошаемый, ему не нравился допрос, и хотелось скорее приникнуть к жаркому боку Сюзанны.
- Девять месяцев – только роды, а в отпуск на втором году службы получают, да и то не все, - не верили бывшие солдаты.
- Так получилось, отличился я. В карауле стоял, какой-то немчонок на стену полез, бежать хотел в ФРГ, ну я его и подстрелил, - объяснил своё присутствие дома Валерка.
- Как подстрелил? – не поняли парни.
- А так. Как зайца. Он прыг-скок на стену, а я его влёт и в отпуск, - зло ответил сержант.
- Так ты что убил его? – привстали мужики.
- А то как? Приказ выполнять надо. Сами знаете. Ладно, пошёл я, - Валерка встал и начал поправлять китель.
- Ты погоди. Ты что ж насмерть его застрелил? – не понимали мужики.
- Не знаю. Мне его не показывали. Наградили перед строем и в отпуск отправили. Что вы ко мне пристали, мало этих гансов наши деды положили. Пусть не лезут, - пытался пошутить герой.
- Ты не путай хрен с пальцем, - вдруг, совсем серьёзно ответили ему. – То отечественная война была, а тут, какая причина была человека убивать? В отпуск захотелось?
- Перебежчик он. Сказано было – стрелять без предупреждения. Отстаньте вы от меня. Подумаешь, беда какая – одним немцем меньше стало, - ответчик попытался выйти из круга, но его остановили крепкие руки и усадили на место.
- Какой он перебежчик? От немцев к немцам? По своей стране бежал, а не к нам с автоматом. У него же тоже мать есть. Твоя вот рада сыну живому, а той, немецкой матери, каково сейчас?
- Да что вы заладили, кого жалеете? Если бы я не выстрелил, другой бы подоспел, - хотел ещё раз оправдаться Валерка.
- Другой нам не родня, а вот ты зачем стрелял в безоружного человека? Это не по-людски, - встал со скамейки Леха, непререкаемый поселковый авторитет, двоюродный брат героя. – А если бы не стрелял, чтобы тогда было?
- Да ничего бы не было. Ушёл бы в другую страну и жил бы там. Мало ли их туда сбежало, - заёрзал на скамейке сержант.
- Зачем тогда стрелял. Выслужиться хотел, Бычок. Ты знал, что за такое паскудство отпуск дают и награждают или строго по приказу поступал, по службе?
- Знал. Всегда так было. Предотвратил побег – иди, гуляй. Случай представился, чего теряться. Я чем хуже других. Мадьяры с нами служили, так те никого не щадили и своих стреляли, кто бежать хотел. Думаете, что одни немцы туда лезли, в ФРГ, и наши солдаты пытались, и ушли, кому удалось, - на этих словах Валерка сник и уже не пытался уйти.
- Так, может быть, ты своего сослуживца застрелил? Нашего парня. А впрочем, разницы нет никакой. Ты убил человека. Не в бою, не за родину поруганную, а просто так, из корысти – за отпуск, за медаль. Героем себя чувствуешь? Сука ты, позорная, - и Лехин тяжёлый кулак вломился в лицо Валерки прямо между глаз.
Отпускник остался приходить в себя на полу беседки, после неожиданно-серьёзного разговора с земляками, а парни вышли со двора и, неровно ступая, будто по незнакомой местности, пошли куда-то, где, возможно, найдётся объяснение человеческим поступкам, несоразмерным с их представлениями о жизни на Земле.
После ухода парней веселье заметно сникло, пошло на убыль, видно кто-то уже передал к столу суть мужского разговора, состоявшегося в беседке, да и Валерка, угрюмо поникнув своим основательно подпорченным фейсом, уже не смотрелся именинником. Матушка его бросалась вслед уходившим гостям, но никто не внимал уговорам остаться на празднике, а только виноватились, на ходу придумывая причины ухода, и покидали место неслучившейся настоящей радости встречи с молодым солдатом. Мать пыталась искать помощи у мужа, уважаемого на селе человека – кузнеца, но тот молчал, мрачно и недвижимо уткнув свой взгляд в столешницу.
Скоро за столом остались лишь мать, отец, сын и Сюзанна, не желающая изменить счастливому состоянию своего тела, горевшего пламенем под рукой отпускника. Она даже и не думала о расставании, а что гости разошлись, так то и лучше, можно теперь и самим в поля, за околицу. Слова отца прозвучали так нежданно, будто голос Небес:
- Ты что, правда, человека убил? – разорвалась тишина. Валерка молчал, уронив голову на руки. – Значит, так оно и есть, - Сюзанна поднялась и боком, боком выпросталась из-за стола, попятилась по двору к воротам и исчезла в надвинувшихся как-то сразу сумерках. – Чтобы завтра твоего духа здесь не было, - мать горько зарыдала. – Не плачь мать. Завтра наши дети приедут. Не дай Бог им увидеть этого подлеца, - он уже не считал Валерку сыном.
Наутро в посёлке Верхние Баскаки жизнь потекла по-прежнему, народ будто потерял память о времени прошедшего праздника по поводу прибытия в отпуск молодого солдата, односельчанина – Валерки Малых. Самого героя больше никто и никогда не увидел воочию. Отец его всё также проходил через весь посёлок к месту своей работы – совхозную кузницу, но стал менее разговорчив, больше отмалчивался, а на вопросы отвечал коротко, без лишнего словопускания. Матушка Валерки осталась всё той же доброй, гостеприимной женщиной, но её всегда светлые, как зарница глаза подёрнула дымка, скрывающая ей одной понятную печаль.
Никто никого не обсуждал и не осуждал – забыли и всё. Новости просачивались в посёлок через Сюзанну, она, видимо, списалась с «героем» берлинской стены и рассказывала, что её милый служит там же, в Германии, а после службы домой возвращаться не собирается. Скоро, после Валеркиного бесславного изгнания из семьи, посёлка, страны, Сюзанна необычно и красиво располнела, а через обычный срок родила мальчишку и, не слыша голосов чужих предостережений, назвала малыша именем любимого. Бабы, как всем давно известно – дуры и от национальности объекта это никак не зависит. Прошло ещё немного времени, и молодая мама со своим чадом отправилась в гости к какой-то своей германской тётке (уже ввели послабления для общения некоторых народов с внешним забугорным миром) и больше домой не вернулась. А после узнали (мир тесен), что и Валерка обретается в западной Германии, срок службы закончился, но вот как он туда попал, к своей семье, так никто и не узнал. Наверное, так предполагал сельский народ, сиганул через стену, опыт охраны этого заградительного объекта у него за годы службы, несомненно, накопился, а тот, кто чего-то сторожит, знает, как этим добром пользоваться. В селе к этим вестям из западной стороны отнеслись спокойно, но не равнодушно и многие, сочувствующие Валеркиным родителям, облегчённо вздохнули: «Слава Богу, всё само по себе случилось, без войны и разора».
Конечно, никто этого не подтвердит, но кажется, что берлинская стена начала историю своего разрушения, по крайней мере, дала основную трещину на своём каменном теле, от тех давних событий, произошедших в посёлке Верхние Баскаки, ещё в добрую эпоху развитого социализма. А все эти недоноски, типа горбачевых и хонекеров, к этому серьёзному делу не имеют никакого отношения.

26 ноябрь 2009г.
г. Талгар.

«С чего начинается Родина», - слова известной песни. А с чего она начинается? С крика новорожденного младенца, огласившего некоторое пространство своего присутствия на земле или, всё-таки, с осмысленного взгляда, однажды, застывшего на видении красоты родного приволья? И то, и другое, и третье, и далее – все этапы жизни связаны с малой родиной. Вдали от родных просторов, это будут сны, о той реке, пригорке и горочке – наслаждение души, происходящее от понятности всего, что окружает тебя.
Человек затерян в огромном пространстве мира, он безлик и обычен, как серый камешек на чужом побережье заморского моря. Он бродит по сказочно-красивым землям островов и материков, но признавая их мир прекрасным, не находит в нём себя, нет сюжета, куда можно вписать мгновения своей жизни. Человек выпал из знакомого сюжета недавно, а, может, давно и нового обрамления своей жизни никак не может придумать и найти. В памяти всё другое, а наяву – ничего, просто идёшь по дороге, и знаешь, куда идёшь, но не знаешь, почему в этом пути не встречаются вехи, соответствующие времени твоей жизни. Это пугает. Хочется вернуться назад, но возвратиться надобно так далеко, что становится страшно, а, вдруг, и там не узнают. И некуда зайти и попросить о помощи, нет начала, с которого можно было бы начать новую жизнь, того всеобъединяющего начала, что одно и навсегда – рождение души и там, где она у вас родилась, и что в ней обозначилось при рождении и вырастании – это и есть Родина, и прекраснее её нет. Потому и говорят, мол, живу-то я здесь, а вот душа моя там, где цветут самые чудные цветы и звучат первозданной чистоты и доброты слова.
Можно, конечно, быть гражданином мира, растворившись в песках его пустыни, стать одной из песчинок, может и золотой, но подует ветер и взвинтит смерчем песочную гладь жизни и, поди потом, отыщи где-то, чем ты был когда-то. Но, вдруг, повезло, и этот ветер занёс тебя на родимую сторонку, на бережок родной реки и ты уже не песчинка, а маленький камешек и вода намывает в тебя силы и растёт она в тебе. И скоро отовсюду виден могучий камень, а на этом камне явственно проступает след чьего-то присутствия. Ближе, ближе взгляд родного поднебесья, а это человек лежит на спине камня и в счастливом забытии всего случайного, обнимает тёплую каменную гладь – частицу своей Родины. Зачем же пройдено столько дорог, которые сразу забылись при этом нежданном соприкосновении с родной землёй?
Родина – это добрая память, в которой нет особенной любви к новым местам вашего времяпрепровождения. Родина – это тот сюжет земного устройства, в котором есть вы, всегда и всюду. И забыть это ваше присутствие здесь невозможно, если, конечно, вы – человек, рождённый Любовью.

Мысли о Вечности так скоротечны,
Мир только прикус сладких иллюзий,
Что это Вечность? Остроконечность
Купола Храма или Голгофа?
Все мы рожденьем с подножья Голгофы
Сиюминутные жители Мира,
Иуды, Христы, пред лицом Саваофа,
Льющие воду на руки вампиров.
Всё преходяще в мире живущих,
Разум уходит, приходит безумье.
Всюду разбойник-Варавва отпущен,
Всюду Христос, без вины, наказуем.
Всюду толпа восхваляет тиранов,
Лики, затмившие лико Господне,
Где вы спасители, Вечности рана,
Иль тоже все служите у преисподней?

Из растворённого окна квартиры дома напротив, прямо в вечерний воздух, уже напоённый весенними запахами, лились звуки мелодии полонеза Огинского. Ярко освещённое, незашторенное окно обнажало трогательный образ маленькой девочки, извлекающей чудесные звуки, бегая крохотными пальчиками по клавишам огромного, сверкающего антрацитом, рояля. Над её головой, на рояле, возвышался большущий букет полевых цветов, уютно поместившийся в вазе розового стекла, замечательно гармонировавшей с цветом воздушного платья исполнительницы. Это музыкальное действо смотрелось, как сцена из концертного представления, будто бы через тёмный зал, с возвышения театральной ложи балкона. Здесь отсутствовало подсматривание чьей-то тайны, тайна сама желала взоров и музыкой приглашала погостить у себя, совершенно не зная о том, невзначай, невинно и без причины посылая соблазны восхитительных звуков в створы, оживающих от их прикосновения окон. Неожиданное участие в оживлении давно созданной музыки манило жителей окрестных домов на балконы, выказывало их любопытство к происходящему раздавленными носами, впечатанными в оконные стёкла. Восторженное внимание слушателей стихийно возникшему представлению подчёркивалось сгустившейся темнотою вечера, создавшей неодолимую преграду между сценой и благодарной аудиторией. Величие аккордов знаменитого полонеза создавало ощущение полёта прямо на балконе собственной квартиры – оторванные тьмой от земли, слушатели неслись во Вселенной вслед нарастающим звукам мелодии. Кто-то, возможно, в первый раз услышал эту музыку и вздрогнул, уносясь в её таинственный мир. Он уже никогда не вернётся к себе, каким был прежде, и каждый вечер будет ожидать начала звуков, взволновавших душу и воображение. Будет собирать в памяти их крохи, как скупец злато, для образования радости в своём сердце.

Разлетелось по белому свету,
Окартавело и онемело
И исчезло – парижского ветра
Дуновение зыбко, несмело
Понесло по Монмартру, по лужам,
Лепестки, в бесконечных июлях,
Отцветающих роз и безумий
Петербуржских ночей, но застужен
Образ белых порош среди улиц,
Чьи названия гулко – бездомны
И струится, из окон, наружу
Свет тоски – занавески из кружев
Обрядили собрание комнат…
Той же правдой и верою служит,
Пред иконой, лампада из бронзы,
Но печалится лико Господне
Непрощением памяти грозной.
А давно? триумфально и гулко
По Парижу шли сотни казачьи…
Так же шумны «бистро», в переулках,
На прононсе названье обначив.
И потомок дворянства из Твери,
Что барменом, в таверне, на Сьеже,
Мне нальёт рюмку водки, и в двери
Взглядом, скажет – народу всё реже.
Оборвётся напев и на сердце станет пусто,
Как ветру в предместье,
В спину оклик – картавый и грустный,
Как прошедшего века предвестник.

На дворе стоял конец августа, и в доме вкусно пахло свежими яблоками. А сами они – виновники этого замечательного аромата – пламенели красными боками в центре стола, сложенные горкой в большой вазе синего стекла. Но обстановка в доме царила серьёзная, а скорее – печальная. Поводом к тому служил гроб, стоящий рядом со столом, окружённый сидящими на стульях людьми, в котором лежал, упокоившийся от мирских дел мужчина, одетый в добротный, темного цвета костюм и белую рубаху – светлый лицом, чуть скрытым седой бородой. Это его покойное благообразие было настолько естественно, что казалось, прикрытые глаза вот-вот откроются и мужчина улыбнётся, разымет скрещённые руки и скажет что-то недоговорённое, чего все эти печальные люди, как потом окажется, только и ждут услышать. Да и взоры приходящих спервоначалу обращались не к безмятежному лику покойного, а на вазу с краснобокими яблоками и люди высказывались по-своему, но об одном и том же: «Ну, вот, Миша и урожай успел собрать. Есть чем помянуть доброго человека». Когда кто-нибудь вставал от гроба и собирался уходить, то его непременно одаривали яблоками из той самой вазы, стоящей прямо против головы покойного. Делал это молодой человек, высоким лбом и изгибом носа очень напоминающий облик покойного. Раздавая яблоки, он приговаривал: «Берите, берите. Дедушка так велел», - и видно было, как слёзы туманили его чистые, юные глаза. Потом он ненадолго выходил, приносил в корзине яблоки и вновь наполнял ими вазу и никто не успевал увидеть её пустой.
Ворота, как водится, были открыты настежь и, желающие проститься с упокоившимся хозяином дома, люди входили и выходили, толпились у крыльца и за оградой, вели разговоры о бренности земной жизни, о человеческой смертной доле, о земных делах и памяти о них. А память о созидательных трудах покойного находилась рядом, радовала ветвистыми деревьями с добром ухоженного сада, что слегка шумел ещё зелёною листвою, встречая приходящих людей, но тут же затихал, как бы в печали, вспоминая об утомившихся, всегда заботливых хозяйских руках. Одни деревья шелестели уже пустыми ветвями, другие же гнулись под тяжестью поздних, ещё ждущих своего времени созревания плодов. Они были красивы эти растения, посаженные здесь маленькими саженцами, взросшие и теперь приносящие плоды человеку, который своей заботой и любовью даровал им жизнь на земле. Что же будет теперь с вами жители этой чудесной части земли, где весною бушует разноцветное море цветущего сада, а осенью наливаются живительным соком райские плоды труда природы и человека? А что может случиться с садом после ухода доброго хозяина? Без заботы и труда всё вокруг дичает – и люди и деревья.
Конечно, непросто взять и покинуть мир, где живёт твоя забота о каком-нибудь хорошем деле, но кто-то должен перенять, подхватить дело из ослабевших рук и тогда продолжится на земле праздник цветения и плодоношения и смерть не покажется концом света. Об этом случае и говорили люди, пришедшие проститься. Хозяин и при жизни не отказывал людям в плодах своего труда, и теперь внук его изо всех сил старался исполнить волю деда и наделял яблоками всех, кто заходил в осиротевший дом. Вот и говорили, что внук готов продолжить заботу о дедовом наследии. Воспитан на труде в саду, знает, как надобно ухаживать за деревом, да, и любит это дело – вместе с дедом с малолетства живёт, а значит, будет у яблонь и груш заботник и хозяин. А посему саду этому цвесть из года в год. Говорилось о том по-доброму, по-человечески.
Осень уже заметно вкрадывалась в природу, меняя краски, волнительными цветами увядания прощалась с летом. Таким осенним тёплым днём и наступил день похорон. Людей собралось много, вынесли гроб с телом покойного, установили во дворе, чтобы проститься, всплакнули родные, целуя холодный лоб усопшего, но вот гроб подняли и понесли к воротам, чтобы погрузить в машину. И тут случилось нечто, что запало в души и сердца людей, как порыв чувства необычайной любви и преданности деревьев своему хозяину. Только приподняли мужики на плечи тело покойного, как, вдруг, поднялся ветер, листва полетела под ноги, и устелила собою двор, путь к воротам и дно открытого кузова машины, и сразу стало тихо, и только шорох под ногами падших листьев напоминал изумлённым людям о необычности произошедшего случая. Затихли голоса людей, и будто откуда-то издали послышалось: «Говорят бездушное дерево, а тоже прощается по-своему. Листве-то ещё и падать время не приспело, а вот ведь, будто слезой прошибло. Господи, мир-то воистину Твоею любовью устроен».

21май2010г

Война – это слава,
Война – это горе,
Война – это вовсе не марши Победы,
Война – это поле, огромное поле,
Кресты – это мира, безумного, жертвы.
Томление мира,
Перед войною,
В глазах, её ищущих, отблески пламя,
Готовятся бомбы, готовятся люди,
И ткётся Победы двуликое знамя.
Кому-то награды,
Кому-то могилы,
О, как вы печальны, седые знамёна,
Победные марши порою надрывны,
То с нивы, нескошенной, падают зёрна.
***
Погибший, последний солдат,
Уже на груди у Победы,
Когда лишь осталось сказать –
Я выжил, я видел, я сделал.
Да, сделал, ты, жизнь из смерти,
Себя лишь не уберёг,
Есть горькая грусть в Победе
У тех, кто победу ждёт.
Последний солдат, погибший,
Тоже хотел придти,
Он был всех погибших ближе
На этом, своём, пути.
***
Мы мир узнаём по смеху,
По ласковости детей,
Мы мир узнаём по хлебу,
Разложенному на столе,
Войну узнаём по плачу,
По чёрным, вдовьим, платкам,
По хмурым лицам ребячьим,
С не детской заботой, в глазах.