Книга "СЛОВАРЬ-СПРАВОЧНИК ПО КОНЕВОДСТВУ И КОННОМУ СПОРТУ". Д. Гуревич, Г. Рогалёв. (Породы, стати, масти. Болезни. Анатомия и физиология лошади. Кормление содержание и разведение. Сбруя, оборудование и инструменты. Приёмы верховой езды. Виды экипажей. Конные игры. Термины и жаргон и мн. др.). Москва. Росагропромиздат. 1991. 240 стр. Множество пояснительных рисунков. Обложка мягкая. Состояние: книга не читана. (390 р. с доставкой по России).

Прежде чем седлать лошадь необходимо проверить, чтобы места где будет лежать седло и прикасаться подпруга, были чистыми, без заклеек (слипшаяся шерсть) и других инородных тел, например, прилипшие опилки. Всё это нужно проверять для того, чтобы в последствии, во время работы не причинить лошади неудобств и боли в виде натирания седлом или подпругой в тех местах, где осталась грязь. 

Чтобы было понятнее – когда нам под плотно одетую одежду попадает какое-то инородное тело – будь то перышко из подушки, волосинка или хлебная крошка, мы чувствуем дискомфорт и сразу стараемся убрать его. Для лошади это ещё хуже – за какой-то час работы малейший посторонний предмет, оставшийся под седлом или подпругой, может стереть ей кожу до крови. Поэтому всегда тщательно проверяйте спину и живот коня перед тем как седлать его. 
Всё проверили?      
      Теперь можно ложить вальтрап. Кстати его внутреннюю часть тоже не забудьте проверить на наличие посторонних предметов и прочего мусора.


Правильное положение вальтрапа


Вальтрап ложится довольно высоко, чуть прикрывая гриву. Если провести черту по середине плеча лошади, то вальтрап должен лежать на этой линии, то есть на середине плеча или чуть дальше вперёд. Петли для подпруги должны находиться на таком уровне, чтобы продетая в них подпруга проходила на расстоянии ширины одной ладони сразу за передними ногами лошади.

Теперь время ложить седло. Очень важно, чтобы в седле ничего не болталось – стремена должны быть заправлены, подпруга должна лежать сверху. Почему это важно? Потому что иначе мы можем нечаянно ударить коня, причинив ему боль или же он может испугаться. Ложить седло на спину лошади тоже нужно осторожно,

Седло универсальное


помня, что перед нами живое существо, а не рабочий станок. Теперь закрепляем седло подпругой. Берем подпругу – аккуратно, чтобы не уронить и не ударить пряжками ноги лошади, продеваем её в кармашки на вальтрапе и пристёгиваем к приструге. Приструги находятся под крылом седла. Первую пряжку подпруги пристёгиваем к первой приструге, вторую пряжку подпруги ко второй приструге. Третью пристругу оставляем свободной. Затягиваем подпругу аккуратно, не рывком, а плавно, чтобы не защимить кожу лошади и не причинить ей боль. Эта процедура не очень приятна лошади, поэтому иногда она начинает надувать живот, препятствуя Вам. Не ширяйте ей коленом в живот, заставляя сдуться, представьте себя на ее месте. Думаю, удар коленом в живот тебе не доставил бы удовольствия. Не следует этого делать и с лошадью. Лучше дайте ей кусочек сахара. Во время жевания лошадь не сможет надуть живот. Ну, вот, готово! Урок о том как седлать лошадь мы с Вами прошли успешно! Теперь расправляем стремена и можем садиться!

     Если вы седлали коня в деннике, не расправляйте стремена до тех пор пока не выведете коня из конюшни. Иначе болтающиеся стремена могут зацепиться по дороге и конь испугавшись, может дернуться и причинить себе боль, либо испортить снаряжение.
     Оседланную лошадь ни в коем случае не оставляйте одну в деннике, она может лечь и травмировать себя вплоть до перелома ребер. Так же не привязывайте её одну в деннике, лошадь может дернуться, (вывихнув себе челюсть) порвать или перегрызть повод.
   Также следите, чтобы оседланая лошадь не опускала голову – затянутой подпругой, она может причинить себе серьёзную травму, так называемое “заподпруживание”. Когда лошадь наклоняет голову подпруга передавливает грудную вену, после чего появляются (на животе) гематомы (шишки), они очень болезненны для лошади. Заподпруженную лошадь нельзя седлать пока не пройдут гематомы. Если же их игнорировать, болезнь становится хронической.

  


Лошадь под седлом

1. Встаньте лицом к лошади, свободной правой рукой возьмитесь за заднюю луку с потником, а левой — за переднюю.
2. Поднимите седло с потником вверх и осторожно положите на спину лошади так, чтобы первоначально холка была прикрыта передней лукой.
3. Не торопитесь сдвигать седло в рабочее положение. Сначала осмотрите потник, расправьте складки под кожаными крыльями седла и выровняйте потник, чтобы его центральный шов проходил под горизонтальной осью седла. Правой рукой вытяните вверх край потника из-под передней луки.
4. Теперь вы можете легким нажимом левой руки сдвинуть седло в сторону поясницы лошади. Седло вместе с потником, податливо съехав с холки, остановилось. Проделав это, вы пригладили потником шерсть на спине и установили седло в правильное положение: сев на лошадь, вы не будете значительно нарушать ее центр тяжести и, следовательно, не помешаете ее движениям.
5. Перед тем как зафиксировать седло на спине лошади, внимательно проверьте, чтобы оно не слишком выдвигалось вперед на холку и не было сдвинуто далеко назад, к крупу; между потником и холкой должен остаться достаточный промежуток. Это очень важный момент седловки. Неправильное расположение седла может привести к повреждению холки. Запомните: ни одна часть седла не должна касаться холки.
6. Не спешите перекидывать на правую сторону подпруги, лежащие на седле. Перейдите к правому боку и только после этого мягким движением правой руки спустите вниз подпруги. Только расправьте их и положите заднюю — вторую — подпругу на переднюю первую.
7. Вернитесь к левому боку лошади. Левой рукой придерживайте седло, а правой возьмите переднюю подпругу и без особого натяжения пристегните ее к передней приструге.
8. Теперь пристегните заднюю подпругу. Задняя подпруга должна лежать поверх передней.

Не надо затягивать их сильно в конюшне. Воздействие подпруги, затянутой в деннике до отказа, может вызвать появление у лошади отрицательных привычек: она будет отказываться выходить из денника, вставать на "свечку", надувать живот. Из-за перетянутых подпруг лошадь даже может упасть в деннике. Поэтому дайте ей возможность привыкнуть к давлению седла и подпруг во время движения от денника до места тренировки.
В конюшне седло только фиксируют на теле лошади так, чтобы подпруги не дали ему переместиться из правильного положения.
Подпруги не должны ложиться слишком близко к передним ногам и слишком далеко.
Между подпругами и передними ногами оставьте расстояние, примерно равное ширине ладони — 10 — 12 см. 
Подгонка длины стремян
Закончив предварительное подтягивание подпруг, освободите левое стремя от продетого в него путлища и переместите стремя вниз до отказа.
Держась правой рукой за стремя, упритесь в шнеллер пальцами выпрямленной левой руки и вдоль нее затяните путлище. Общая длина путлища со стременем должна быть равна длине вытянутой руки. Если стремя не достает до плеча или заходит за него, то, расстегнув пряжку, удлините или укоротите путлище. Застегните пряжку и подтяните ее к шнеллеру, иначе во время езды вы можете натереть пряжкой ногу.
При движении в поводу незаправленное стремя обязательно начет раскачиваться. Болтающееся стремя может за что-то зацепиться и стать причиной травмы лошади.
Вы должны подтянуть стремя по нижнему ремню путлища к шнеллеру.
Все правильно, остается только, продеть петлю путлища в поднятое стремя.
Закончив подгонку длины правого стремени, вернитесь к левому боку и приготовьтесь вьшести лошадь из денника.


Ссылка на видео : http://www.youtube.com/watch?v=dLqcFLKlQsQ

Прежде чем войти к лошади в денник или станок, нужно ее окликнуть. Подходят к лошади всегда с левой стороны, если же она стоит неудобно, следует сказать ей «прими» и заставить ее подвинуться, дав возможность подойти к ней с левой стороны. Если же лошадь строгая и не желает уступать вашим требованиям, можно зайти к ней с правой стороны, обойти ее спереди и, зайдя на левую сторону, заставить ее подвинуться вправо. Зайдя в денник или станок, прежде всего следует посмотреть в кормушку и убедиться в том, съеден ли лошадью корм. После этого осмотреть, чистая ли она. Бывает, что лошадь хотя и была вычищена, но после этого лежала. В этом случае ее снова нужно очистить от прилипшей грязи или подстилки. Надо также осмотреть копыта и расчистить их крючком. После этого можно надевать уздечку и седлать.
Если лошадь стоит в деннике без привязи, то на нее сначала надевают уздечку, а потом седлают. Если же она стоит в станке, на недоуздке, — сначала седлают, а потом надевают уздечку.
Взнуздывание происходит следующим образом: уздечку, принадлежащую данной лошади, берут в левую руку, расстегивают подбородный ремень, на который обычно пристегивается повод, и, взяв повод в правую руку, подходят к лошади с левой стороны и перекидывают его через голову на шею (рис. 6А).
Когда повод перекинут на шею, правую руку пропускают под подбородок лошади и, обхватив голову, берутся за нос, перехватив из левой руки уздечку за середину нащечных ремней (рис. 6Б). Левой же рукой в это время берут удила и вставляют их в рот лошади. Плохо воспитанная лошадь иногда не берет сама удила, тогда надо вставлять их сбоку, где начинается беззубый край челюсти. В этом месте безопасно просунуть их пальцами.
Как только лошадь начинает брать железо, правую руку с уздечкой поднимают вверх и, помогая освободившейся левой рукой, заправляют суголовный ремень за уши и вынимают челку поверх налобника. Затем застегивают подбородный ремень (рис. 6В).
Если уздечка не пригнана, надо следить за тем, чтобы она не была слишком мала или велика. Для этого расстегивают пряжку нащечного ремня и отпускают или поднимают так, чтобы трензель лежал в углах рта спокойно, не опускаясь до зубов и не натягивая углов губ.
Когда лошадь взнуздана, ее можно начинать седлать. Седло с потником берут на левую руку и, подойдя к ней с левой стороны, правой рукой проводят по шерсти от холки до поясницы.
Делая это движение, мы убеждаемся в том, что спина не имеет никаких шероховатостей или соринок, которые, попав между седлом и спиной лошади, могут привести к наминкам и вывести лошадь из строя.














Ссылка на видео : http://www.youtube.com/watch?v=zq73wrwGbwk

Посадка на лошадь
Существует несколько способов посадки. Приведем один из самых простых и распространенных.
Перед тем как сесть на лошадь, надо поставить ее и самому стать рядом. Посадка производится в три приема.
Первый прием
Повернуться направо, закинуть повод на шею лошади, сделать полшага вправо, выровнять поводья правой рукой, наложить на нихвыше холки кисть левой руки ладонью вниз, зажать их с прядью гривы четырьмя пальцами, а на большой палец намотать конец этой пряди, взять правой рукой путлище у стремени и повернуться вполоборота направо.
Второй прием
Подняв левую ногу, вставить ее в стремя возможно глубже, не беспокоя лошадь носком сапога, оттолкнувшись от земли правой ногой, взяться правой рукой за заднюю луку и подняться на левой ноге и руках, имея упор левым коленом в седло, затем, держа корпус прямо, перенести правую вытянутую ногу через круп лошади, не задевая его, и вместе с тем, отняв от задней луки правую руку, упереться ее вытянутыми пальцами в переднюю часть седла с правой стороны, после чего, сжимая колени, плавно опуститься на седло.
Третий прием
Вложить ногу в стремя с наружной стороны и взять оба стремени так, чтобы они находились на самой широкой части ступни.
Не опускайте вниз голову, когда вставляете правую ногу в стремя. С первого занятия вы должны приучиться брать стремя автоматически, не задумываясь, как лучше это сделать, и не глядя на него. Поэтому смотрите прямо перед собой, а носком правой ноги, развернутым к боку лошади, поймайте стремя.
На ощупь найдите такое положение, при котором вы будете опираться на стремена широкой частью левой и правой ступни.
Сев на лошадь, плотно прижмите колени к седлу. Шенкель должен касаться бока лошади без всякого нажима.
Опустите пятки ниже носка. Хотя на первых порах держать носок поднятым очень неудобно, в дальнейшем вы убедитесь в преимуществе этого.
Голову держите прямо, разверните и свободно опустите плечи, слегка прогните поясницу. Сидите на лошади ровно, но без напряжения, так, чтобы верхняя часть туловища была перпендикулярна спине лошади.
Проконтролируйте положение рук: верхняя часть их, от плеча до локтя, свободно опущена вниз и слегка касается ваших боков; локти согнуты, поводья зажаты в руках.


Дополнительные иллюстрации : 


Ссылка на видео : 
http://www.youtube.com/watch?v=4eablFuCAIk 

Люди давно приручили лошадь и сделали ее своим спутником — была она и охотничьей добычей, и поставщиком мяса. Отношения человека и лошади запечатлены в замечательных наскальных рисунках, например, в Лакаузе, Альтамире и Комбареллесе. В IV тысячелетии до н.э. лошадь была одомашнена и стала самым полезным и самым преданным домашним животным. С ее помощью выкорчевывали леса, распахивали землю, открывали континенты, завоевывали страны, происходило великое переселение народов, распространялась культура.

Лошадь стала «самым благородным приобретением человека» — так с восхищением сформулировал естествоиспытатель Ж. Бюффон; она стала его боевым товарищем, его помощником в работе и спорте. Писатели и поэты прославляли лошадь в многочисленных легендах и поэмах. Князья и короли не мыслили себя без своей лошади. Александр Македонский в честь любимой лошади основал город. Полководцы и рыцари не надеялись на успех в битве без своей лошади. Имеются многочисленные рассказы о том, что лошади спасали людям жизнь. Моя лошадь Sonnen-wind («Веселый ветер») тоже спасла мне жизнь в абсолютно безнадежной ситуации.

Сельские жители и крестьяне были со своими лошадьми сплоченным коллективом: лошадь была их гордостью. Если шерсть у лошади была гладкой и блестящей, то это отражалось на авторитете ее владельца. От того как крестьяне обрабатывали пахотные земли и проводили полевые работы, связанные с посевом и посадкой, у сельской общины возникало о них соответствующее мнение. Когда сельские жители и крестьяне в будние дни в своих упряжках ехали на скотный рынок или в воскресенье на ярмарку или народные гулянья в связи с освящением храма, лошади становились их визитной карточкой. В наши дни лошадь является другом и утешением бесчисленных коннозаводчиков, наездников и ездоков, которые видят в ней объект живой природы, часть творения мира, и она дает им отдых, душевное равновесие и радость.

Таким образом, лошадь с самого начала и во все времена являлась домашним животным, которое отличалось особенно тесной связью с человеком. Таковой она остается до сегодняшнего дня. У многих людей, увлекающихся верховой ездой, появляется желание иметь собственную лошадь. Неудивительно, что книги, посвященные разведению, содержанию и уходу за лошадьми, пользуются спросом и часто переиздаются. Содержание лошади требует высокой ответственности. Без основных знаний трудно содержать свою лошадь здоровой и в хорошем рабочем состоянии. То же относится к конному спорту. Верховая езда и упряжная езда — это высокое искусство, которому необходимо учиться. Без обширных знаний любители лошадей рано или поздно терпят фиаско. Поэтому необходимо знать, что лошадь является живым существом с личным характером, темпераментом и психологией. Нужно постичь их, чтобы суметь полностью включить их в отношение человек-животное. Только тогда, когда вы познаете сущность своей лошади, можно понять ее язык, се поведение и отнестись к ее своеобразию как к нечто само собой разумеющемуся. В таком случае можно говорить о гармонии между всадником и лошадью.

Задача настоящей книги дать основу для создания отношений партнерства с нашей лошадью. Она должна помочь вам узнать поведение и душу вашей лошади и таким образом открыть путь к оптимальному партнерству, дружбе и возможным спортивным достижениям.

Любитель лошадей и руководитель конного завода в Германии Густав Pay отметил в своих учебных программах по тренингу лошадей: «Для физической подготовки верховой лошади, для придания ей спортивной формы необходимо, чтобы обращались с ней в соответствии с ее психологией. При дрессировке лошади мы должны воспользоваться ее интеллектом и ее восприятием, мы должны обратиться к ее разуму и не считать ее бездушным объектом. Строго придерживаясь психологии лошади и принимая ее во внимание, мы во много раз быстрее справимся с дрессировкой этого животного. Благодаря знанию психологии лошади мы получим полное удовольствие от верховой езды и радость общения с лошадью». Без сомнения ключом к успеху являются понимание сущности лошади, знание ее характера и ее души, а также компетентная оценка ее темперамента.

Другим важным моментом в обращении с лошадью является сохранение животных в соответствии с биологическими особенностями их вида. Если мы заинтересованы в хорошем самочувствии наших лошадей, мы должны знать их чувства, их способности и где начинается чрезмерное требование, которое легко переходит в жестокое обращение с животными. Подразумевается не только мера допустимой нагрузки, работоспособности, общего состояния и уровень обучения, но также оценка душевного состояния и физической формы. Кто из-за недостатка сведений и знаний психологии лошади не способен распознать душевное состояние своего друга, тот может причинить ему неизлечимые психические расстройства, которые иногда ставят под вопрос дальнейшее его использование, например, для верховой езды. Лошадь никогда не должна быть просто спортивным снарядом. Она — живое существо со своими сильными и слабыми сторонами, физическими и умственными отклонениями. Не учитывать этого значит не обращать внимания на охрану животных. Поэтому в данной книге имеется также глава об этике в конном спорте, в которой излагаются не только основные положения этики, но и условия для хорошей работоспособности, долголетия и здоровья лошади.

Ориентация на материальные блага вызывает то, что многие спортсмены-конники думают только о достижениях, находящихся на переднем плане. Применение допинга является одной из самых порочных манипуляций с лошадью. Виновников нужно строго наказывать. Ведь допинг разрушает психику лошади. Допинговые средства способствуют субъективному повышению работоспособности. Они устраняют естественную защиту от перегрузок организма, так что лошадь, которой были даны эти средства, в результате утраты чувства усталости может галопировать до остановки сердца.

Физическая и душевная взаимозависимость дает лошади силу для того, чтобы полностью вложить свой природный талант и способности в конноспортивные достижения. Лошадь является высокоразвитым живым существом, индивидуумом, с единственными в своем роде физическими и психическими особенностями. Если читатели данной книги ощущают радость от элегантно-вдохновенной подвижной игры этих красивых животных, то мы скоро продвинемся в понимании отношений между человеком и лошадью.

Я признателен всем поименно перечисленным в книге ученым и авторам, по особенно Густаву Pay, который подтвердил на практике значение единства между содержанием, обучением и психологией лошади в качестве ключа для ее здоровья и достижений. Моя особая благодарность также Вильгельму лендингеру, который в качестве ветеринарного врача и ученого пробудил интерес к находившейся в длительном забвении психологии лошади и дал ее в руки практиков. В книге имеется множество ссылок на его труды.

Особенно я выражаю чувство признательности тысячам лошадей, с которыми я имел дело в течение своей жизни в качестве всадника и ветеринарного врача и которые были частью моей жизни. Только в тесном и живом общении с лошадью можно узнать и оценить ее характер, психику и своеобразие. Мне часто удавалось избавлять лошадей от их тревог и бедственных положений, от их болезней, страданий и смертельной опасности. Во время борьбы за здоровье и жизнь лошадей (в некоторых случаях тяжелой колики, опасных для жизни травм и др.) они стали мне братьями. Эта книга должна способствовать лучшему пониманию сущности и психологии лошади. Пусть она станет прочной основой живых отношений между всадником и лошадью!


История и истории

Чтобы понять психологию и поведение лошади, нужно знать филогенетическую эволюцию с точки зрения систематики непарнокопытного животного, родоначальники которого были многопалые. Психология лошади — выражение душевных процессов в ее поведении. Это мир чувств, сформировавшийся за долгий период времени. Ее существенные побуждения возникли из умения приспосабливаться к условиям окружающей среды. Родоначальники нашей лошади были едва ли размером с лисицу. Это вымершие древние небольшие лошади рода Нуга-cotherium. Они являлись лесными животными и питались листвой, у них было на передних ногах 4 пальца, а на задних — 3 пальца, и жили они примерно 60 млн лет назад. Из этих вымерших древних лошадей в течение многих миллионов лет произошли трехпалые разновидности (размером с косулю), у которых частично уже явно сильнее был развит средний палец. Когда именно лошадь превратилась в однокопытное бегающее животное, до сего времени еще точно не установлено. Древние окаменелые скелеты однокопытной лошади были найдены в слоях горной породы, возраст которой насчитывает 7 млн лет. Однако у современной лошади от второго и четвертого пальцев остались грифельные косточки в качестве рудиментных органов, которые расположены на передних ногах ниже запястья, на задних ниже скакательного сустава. В качестве движущей силы эволюции лошади по пути превращения ее в однокопытное животное стал выход ее вымершего предка из дремучего леса в необозримые степные просторы с твердым фунтом и неудобоваримыми, редкими кормовыми культурами. Вместе с образованием у ло-

13

шади одного пальца происходило также удлинение ее конечностей, увеличение размера тела, удлинение лицевой части черепа и, кроме того, специальное развитие коренных зубов в крепкие и вновь вырастающие моляры с широкой коронкой.

Это формирование древних лошадей в однокопытных животных в основном происходило в регионе современной Северной Америки. Только немногие боковые ветви предков современной лошади продвинулись вперед в Европу, Азию и Южную Америку. Лишь в ледниковый период, когда происходили континентальные перемещения, остался соединявший Северную Америку с Евразией перешеек и образовывались огромные открытые луга, тогда начали распространяться однокопытные лошади. Их считают предками современных лошадей, обитающих во всех частях света, за исключением Австралии и Антарктики. Извержения вулканов в завершающийся ледниковый период привели, особенно в Северной Америке, в результате климатических и вегетационных явлений к почти полному вымиранию однокопытных. В страну своего происхождения лошадь снова вернулась лишь 500 лет назад. Она была завезена испанскими завоевателями и стала там аборигенной. ?

Все эволюционные движения привели не только к анатомической и физиологической адаптации однокопытных к своему окружению, но также оказали решающее воздействие на психологию древней лошади. Она стала не только больше по размеру и научилась быстро бегать, чтобы выстоять в борьбе со своими врагами и сохранить вид, но и ее психика в высшей мере приспособилась к окружающей среде. Она стала типичным животным, спасающимся бегством, причем психические компоненты являлись очень важным фактором поведения. Заложенный в генах инстинкт и приобретенный опыт к тому же оказали воздействие на картину проявления психики лошади и за-

J4 История и истории

вершили ее. Своевременное узнавание врагов в значительной мере выражено в психологическом обобщении опыта, при этом физиологические признаки зрительной способности играют заметную роль, на которых я хочу остановиться подробнее в отдельных главах.

Лошадь — такое живое существо, которое от начала своего происхождения до сегодняшнего дня является не просто живым существом, следующим своим инстинктам, а созданием, полным жизни, психика и поведение которого соотносятся с духовными восприятиями. Таким образом я полагаю, что они весьма значительно характеризуют отношения между лошадью и человеком и оказывают влияние на них.

Всадник и лошадь составляют единство, они в унисон с движением перепрыгивают через препятствия паркура, сильным галопом мчатся по пересеченной местности или в возвышенном порыве танцуют под классическую музыку на занятиях Высшей школы верховой езды. Замечательное ощущение единения с лошадью зависит не только от физической координации, но и от совместных психологических действий. Мировая история богата рассказами о крепких товарищеских отношениях, даже о дружбе между всадником и лошадью. Изречение «Рай на земле — у лошади на спине» встречается в соответствующем смысле у всех цивилизованных народов, а в древних преданиях всего мира говорится о благородстве лошадей. Живший в древнеисторические времена пастух, который ехал верхом на своей взъерошенной лошади по растрепанной ветром и бурей высокогорной степи Тибета, обращался к своему богу: «Смотри, о господи, величественные лошади, хмельные от ветра, которых заливает своим волшебным светом желтый месяц, и они черпают на долгое время новую силу». Пророк Мухаммед также восторгался своей кобылой: «Красивое и благородное животное, которое гак неподвижно пристально смотрит вдаль, с короткой спиной, красивыми плечами, жеребячьим ртом и изящными, крепкими копытами, возлюбленное создание, которое полюбил господин этой земли». Царица Спарты, сестра Агесилаоса, и первая женщина, добившаяся успеха на Олимпийских играх, победа которой высечена резцом в известняке и таким образом сохранилась для потомков, упомянула о своем коне так: «Цари Спарты — это мои отец и брат, однако и я отважилась победить со своим сильным конем, и этот венок никто из женщин всей Эллады до меня еще не получал, я могу похвалиться».

У греков, как почти и у всех народов древнего мира, лошадь была другом, ее прославляли поэты и даровали ей названия, такие как «величественная», «прекраснейшая», «быстрая как ветер» или «белоснежная». Лошадь, которая одерживала на Олимпиаде победу, получала до конца жизни корм и уход, а после смерти ей ставили памятник.

Помешанные на лошадях англичане написали целую серию историй об арабском жеребце Годольфине, который в качестве подарка попал во владение французского короля Людовика XV. Первоначально его купил английский квакер, в качестве жеребца-пробника он содержался на конном заводе известного лорда Годольфина, который решил получить от него потомство и спарил его. От этого произошел Лат, один из самых известных спортивных коней своего времени, с которого, пожалуй, тысячу раз художники рисовали портрет. Он стал одним из родоначальников линии благородной английской чистокровной породы лошадей.

История и истории 17

Конь могущественного Чингисхана, который тащил по земле свой двухцветный хвост, имел длинную, мягкую гриву, короткие, подвижные уши и сверкающие, темные глаза. Никто не смел укоротить его гриву и хвост, чтобы из-за такого недостойного дела не оскорбить его гордость. Когда Чингисхан завоевывал весь Северный Китай, конь охранял его и спал рядом с биваком. Для кочевого народа лошади были самым дорогим имуществом и согласно древним законам того, кто бил свою лошадь, изгоняли из племени. Главной военной добычей всегда были лучшие лошади врагов. Их принимали не в качестве трофея, а как равноправных и высокоценных соратников. Те, кто платили дань, знали, какие подарки были для Чингисхана самыми любимыми. Далматская княгиня послала ему тысячу вороных кобыл, у каждой из которых была на лбу белая звездочка. Вороная конница Чингисхана, ударная сила которой принесла ему успех, имела красные и черные панцири из прочной покрытой лаком кожи. Тогда имел силу афоризм: «Прежде всего лошадь, а потом человек». Монгольские лошади были едины с людьми. Зажиточность человека определялась не по количеству золота или имущества, а по количеству и качеству его лошадей. Связь между всадником и лошадью выражалась не только в гармонии движения, а коренилась глубоко в психологии. Рассказ Ульриха фон Лихтенштейна о большом турнире в Фризахе подтверждает связь между всадником и лошадью: «С раннего утра и до захода солнца сражались рыцари в бою между маркграфами Истрии и Каринтии. Лихтенштейнцы были одеты во все зеленое: зеленые оруженосцы, зеленые попоны их лошадей и зеленое копье маркграфа. В жестокой борьбе было сломано больше тысячи копьев и все, кто имел воинское звание и имя, присутствовали на турнире. 

О Фридрихе Великом знают, что он со своей любимой лошадью Конде обращался, как с сыном. Он разговаривал с ней, как с другом, и позволял ей повсюду свободно бегать. В то время как он зачастую только насмехался и издевался над своим адъютантом, для своей лошади Конде постоянно носил в кармане такие лакомства, как сахар, инжир или орехи. Часто Конде без повода бегала по садовому павильону замка Сан-Суси. Фридрих Великий прощал своей лошади любые проделки. Своего шталмейстера, купившего ему этого выдающегося коня в Лондоне, когда тому было три года, он сделал обер-шталмейстером.

Другая история, которая освещает отношения человека и лошади, — это история Наполеона и его известного жеребца серой масти Геродота из конюшни Ивенак. Лошадь вестфальца, служившего во французской армии, бросилась в глаза генералу Наполеону, и он захотел реквизировать ее для себя. Конюх, который ухаживал за жеребцом, узнал об этом и спрятал его в пустом стволе дуба, самого могучего дерева в данной местности, под которым еще во времена Водана или Одина* приносили богам жертву. Предатель привел французов к убежищу жеребца, и верный конюх вынужден был раненым убегать. Много лет спустя, когда этот конюх потом попал во Францию, он снова разыскал жеребца и взял его с собой, возвращаясь обратно домой вместе с победоносными войсками. Именно такой человек, как генерал Блюхер, мог оценить достоинство выдающихся лошадей, так как они являлись составной частью его стратегии и были ему так же близки, как и его солдаты.

Красивая история повествует о замечательной лошади вороной масти принца Евгения. Когда сражение при Хсхштедте было почти проиграно, он с группой оставшейся кавалерии пошел в атаку на центр вражеского войска с таким вдохновением, что оно развалилось, как прогнившее дерево.

Гордостью лихтенштейнца была его лошадь с зеленым, окаймленным золотом чепраком, зеленой уздечкой с набором, зеленым лакированным панцирем. Его камзол герольда с гербами сеньора был зеленый, отделан желтой обшивкой и великолепно скроен. Кроме того, на нем был светло-зеленый, расшитый золотом пояс, широкий, как кисть руки. Золотая вуаль и павлиньи перья развевались на его шлеме». Лошадь и всадник были импозантно наряжены. От их мастерства, устойчивости и мужества зависел исход турнира. Только исключительная лошадь могла умелому рыцарю подарить победу. Гармония между всадником и лошадью была основой победы.

В то время, когда Ричард Львиное Сердце передвигался в Святую землю, рыцари коротали время в сражениях друг с другом и против мавров в Испании, которым принадлежали великолепные лошади. О сражении графа фон Вальбека в Швабской земле рассказывали в течение целого столетия в кабаках и на ярмарках. Противники атаковали друг друга, их внешний вид и вооружение были элегантными, а их лошади импозантными. Когда рыцари из-за тяжелых лат начинали шататься и уже не могли мобилизовать силы для атаки, тогда лошади вставали на дыбы и пытались одержать победу. После каждой атаки граф фон Вальбек снимал со своей правой руки металлические боевые перчатки, чтобы с благодарностью похлопать по шее свою лошадь. Кавалерийский жест похвалы обнаженной рукой говорил больше, чем все слова о гам, как психически были тесно связаны всадник и лошадь.

Фридрих Вильгельм фон Сейдлитц любил небольших, легких гусарских лошадей, особенно своего мерина, родиной которого была Молдавия. Он ценил в них «пиратскую натуру», подвижность и безоговорочность, с которой они несли своего всадника. Сражение в Росбахе стало его апогеем в качестве гениального всадника. Отряду приходилось так плохо, что Фридрих Великий не раз вынужден был отдавать ему приказ к наступлению: «Если они скажут королю, что после баталии ему принадлежит моя голова, то прежде я его заставлю подумать». Лишь когда русская пехота преследовала побежденных пруссаков и вывела их из занятых позиций, Сейдлитц свободно промчался со своими быстроногими лошадьми и исход битвы решился в его пользу. Чтобы натренировать своих солдат, он позволял им ездить без поводьев на голых спинах лошадей. Это было их самым любимым занятием. «Гренадеры с лошадиными туловищами», одним из которых был и сам Сейдлитц.

Под стать ему был полковник пандур (словенских пехотинцев) Франц фон Тренк (XVIII в.). Это отважный сорвиголова, который привел своих лошадей из венгерских степей, это были лошади венгерских пород нониус, гидран, нортстар и фуриозо. Такие известные конные заводы, как Мезохедьеш, Баболна и Кишбер еще и сегодня сохраняют свои традиции. И здесь тесная связь между всадником и лошадью также была тайной успеха, и считалась как бы родством душ.

Однако не только сражения, которые изменяли мир, показывали значение лошадей в качестве безотказных помощников людей, но также игры и спорт в течение столетий в значительной мере были связаны с лошадьми. Когда персидский принц Сиавуч, который был прекрасным игроком в поло, впал в немилость у своего отца, то он со своим пони убежал во дворец турецкого султана Афрасиаба. Там он способствовал развитию игры в поло, так что приобрел большое уважение. Он женился на прекрасной Ширин, дочери римского императора, с которой он познакомился во время игры в поло. Брачную пару сопровождали на великолепных лошадях 70 закутанных в черную чадру придворных дам, которые были превосходными наездницами. Это соответствовало обычаю, заведенному в то время для всех торжественных мероприятий. Могущество и богатство постоянно проявлялись вместе с благородством участвующих лошадей. Хотя в те времена познания об особенностях поведения лошади не соответствовали современным знаниям, тем не менее близкие к лошади люди гораздо больше разбирались в индивидуальных особенностях и психике этих животных. Поскольку они в значительной мере надеялись на них, то знали, как с ними объясняться, чтобы в случае необходимости мобилизовать последние резервы и увеличить скорость.

Уже с того времени, когда лошадь вошла в жизнь человека, она обогатила его легенды и мифы. В германской мифологии некоторыми самыми известными лошадьми являются Слсйппир, конь бога Одина (принадлежал богине Фрии"*), Гулгоппр (которого называют золотоволоска) был лошадью Геймдала**, Хоф-иарпнир (посыльный богини Фрии) или кони солнца Алсвиор и Арварк, а также Хримфакси (лошадь ночи) и Вакр (лошадь утра).

Значение лошади было настолько великим, что за неправомерное их использование сурово наказывали. В средневековой Германии того, кто похищал и использовал чужую лошадь, подвергали такому наказанию, как если бы он убил человека, а именно вечному объявлению вне закона. Кто оседлает коня неправильно, тот не должен иметь право на наследство, указывалось в законе; другие правила подтверждали нераздельное единство между человеком и лошадью.

Русский граф Алексей Орлов также много сделал для развития коневодства. Он хотел вывести лошадь, доминирующим аллюром которой была бы рысь. Он шел на большие жертвы, чтобы достать подходящего благородного жеребца. За невероятно высокую по тем временам цену 60 ООО рублей его уполномоченный купил арабского жеребца серой масти Сметанку, который вместе с датской кобылой положил начало орловским рысакам. С этого времени понятие «рысистая лошадь» ассоциируется с лошадьми, бегущих с невероятной скоростью.

В борьбе за существование лошадь в качестве помощника была для человека на первом месте. Успех длительного и опасного переселения американских колонистов на Дикий Запад был обязан большей частью выносливым лошадям.

В Германии ветеринарные врачи поставили памятник лошади в парке Ветеринарной высшей школы в Ганновере. Каждый, кто проходит мимо, не может не подойти и не вспомнить с благодарностью о самоотверженной и добросовестной службе, которую несли лошади в тяжелое для нас время. Размышления об отношениях между человеком и животным связаны также с кумирами, которые стали примером благодаря благородному конному спорту. Кто не знает легендарного барона фон Лангена, который в то время, когда официальная немецкая кавалерия почти была упразднена, стал вопреки всему победителем. Или Фритц Тидеманн и Метеор, Х.Г. Винклер и Халла? Целые поколения увлекающихся конным спортом молодых людей в Германии считали их примером и им подражали. Однако это не только достижения, а и |№обходимая ответственность за лошадь. Ухаживая за лошадью, молодой человек познает, что значит быть ответственным за другое живое существо. Он знакомится с повадками и потребностями животного, чувствует доверие и расположение, которые лошадь оказывает ему. Человек узнает, что доверяющему ему животному будет причинен вред, если он не держит в порядке подстилку, из-за чего у питомца возникает гниение стрелки копыта, или если он не проверяет и не чистит автопоилку, то это приводит к гельминтозу.


Долгий путь развития лошади

Феномен психики лошади — это индивидуальный, субъективный фактор, при котором происходящие у лошади психические процессы таинственным образом связаны с ее разновидностью (типом). Даже если понятие «тип» в рамках рода лошадей, их расы, породы и видов является неупотребительным, оно может в проявлении психологической картины вполне быть рациональным. Каждая лошадь имеет свою психику, которую нужно понимать и в которую нужно вникать. Выкристаллизовывается определенная, своеобразная картина типа, которая, в свою очередь, имеет определенное сходство с ярко выраженными свойствами отдельных пород лошадей. Это сходство часто бывает ошеломляющим. Поэтому в труде, посвященном психике лошади, мне кажется рациональной короткая характеристика наиболее главных пород с их специфическими признаками и свойствами.

Семейство лошадиных или родственников лошади, Equidae, состоит в настоящее время только из представителей рода Equus, в который входят 6 видов: собственно лошадь, осел и полуосел или кулан (онагр) и три известных вида зебры. Имеется много подвидов, остатков когда-то многочисленных родовых и видовых групп, которые имели свой период расцвета несколько миллионов лет назад и которые в то время обитали во многих областях земного шара. Для лошадей в общем характерно то, что они имеют средний размер, сильные, мускулистые конечности, сухую, вытянутую голову с относительно большими глазами, остроконечными подвижными ушами и широко открытыми ноздрями. Это резвые, сильные животные, которые передвигаются широким (длинным) шагом, (полной) ритмичной рысью и при опасности быстрым, размашистым галопом. Лошади в качестве пастбищных животных живут чаще всего в открытых степях семейными группами, которые могут также объединяться в большие табуны. Родившиеся после продолжающейся 10—12 месяцев беременности жеребята могут спустя несколько часов уже следовать за кобылий, а в возрасте 3—6 лет становятся взрослыми. В неогороженных пастбищах лошади живут около 20 лет; в качестве домашних животных они доживают до 25 лет, если их из-за непригодности не умертвят раньше. Они питаются злаковыми травами, разнотравьем и различными видами зерновых культур. Они щиплют траву вплотную к земле с помощью резцов нижней и верхней челюсти и основательно пережевывают ее своими мощными коренными зубами. Длинный кишечник пригоден даже неудобоваримую пищу переводить в растворимое (удобное для переработки) состояние и доставлять организму. В настоящее время в качестве диких лошадей известны еще лошади Пржевальского и одичавшие мустанги индейцев.

гаться, чтобы оставаться здоровой и резвой. Вместе с тем он познает, что его лошадь имеет свою психологию, свою духовную жизнь, которая должна быть удовлетворена и с которой нужно считаться. Это является прочной основой гармонии между всадником и лошадью для того, чтобы рай на земле испытать у лошади на спине.

использования этого животного. Действовал принцип, что любой, кто имел дело с лошадьми, должен был обладать знаниями о психике своей лошади и чуткостью к ней. Связанные с природой люди того времени, видимо, сильно чувствовали душевный склад своей лошади. Иногда лошади имели символическое или ритуальное значение, иногда считались священными.

В наше время лошади в соответствии с происхождением и внешним видом подразделяются на чистокровных, верховых (теплокровных) и тяжелоупряжных (шагоаллюрных); к ним еще относятся пони, низкорослые лошади, высота в холке которых не превышает 147,5 см.

Теплокровные лошади — стройные, легкие и «породистые». Это типичные спортивные и верховые лошади, которые очень много двигаются. Чистокровные лошади в качестве беговых или скаковых могут развивать высокую скорость на рыси и галопе. Среди лошадей они являются «аристократами», их происхождение всегда связано с ориентальными (восточными) чистокровными лошадьми — арабскими. В немецкой коннозаводческой практике чистокровных арабских лошадей обозначают знаком «ох» позади клички. Из скрещивания между английскими теплокровными лошадьми и Арабскими чистокровными лошадьми возникли английские чистокровные лошади, все зарегистрированные исключительно в «General Stud Book»* (племенной книге). Лошади имеют знак «хх» сзади своей клички. Путем скрещивания чистокровных английских и арабских лошадей была выведена англоарабская лошадь, которую можно определить по знаку «х»** после ее клички. Каждый, кому приводилось об-
---------------------------
* «General Stud Воок» (Дженерал студбук) — племенная книга чистокровных лошадей, издаваемая в Великобритании с 1793 года. — Прим. переводчика.
** Знаки «ох», «хх» и «х» применяются в немецкой коннозаводческой практике. — Прим. ред.

Все домашние лошади являются представителями одного вида, какими бы различными они ни являлись по экстерьеру и темпераменту. Очень давно человек, благодаря сознательной селекционной работе, создал самые различные породи, тины лошадей, которые по строению туловища и темпераменту подходили для его соответствующих задач. Сегодняшнее разнообразие пород восходит к гетерогенным подвидам древней лошади. У германских народов, в старом Риме, в цивилизованных областях, расположенных на юго-востоке Азии и на севере Африки, имелись быстрые верховые лошади, хорошо объезженные охотничьи лошади, а также легкие и тяжелые рабочие лошади. 

Неудивительно, что при такой селекционной заданности лошадь не была каким угодно пользовательным животным своего хозяина, а была товарищем по работе и по оружию. Она благодаря своей психологической самоотверженности понимала желания своего всадника, и гармония между всадником и лошадью могла найти свое выражение оптимальным образом. Лошадь стала существом с исключительной невзыскательностью и выносливостью. Псдуины выкармливали ее не овсом, а вяленым мясом, сладкими финиками, давали немного ячменя и проса и много молока одногорбого верблюда. Работоспособность арабской лошади соответственно была феноменальной, и она намного превосходила работоспособность разводимых во всем мире современных лошадей этой породы. Пя-ти-шестидневные переходы протяженностью до 70—100 км, после этого два дня отдыха и затем снова та же дистанция — это считалось для нее нормой. Причем лошадь должна была везти не только своего всадника, но также его оружие и ковры «для отдыха, моления и сна», питание для всадника и себя и, кроме того, знамя, «даже если ветер был помехой».

Происхождение арабской лошади восходит к разведению лошадей в Вавилонском царстве и в Древнем Египте. Согласно преданию родословная всех чистокровных арабских лошадей связана с семью дарованными богами кобылами пророка Мухаммеда. Такая взаимосвязь в исламской религии показывает, что лошадь в известной степени была божественным созданием.

Понятно, что первые арабские лошади были не только кумирами бедуинов и заводчиков, а одновременно их главным имуществом, их братом и сестрой, атакже их лучшим другом и самым верным помощником в бедственном положении. 

При взгляде на породистую арабскую лошадь вспоминаются слова из Корана: «И аллах создал лошадь и возгласил ей: Тебя я создал такой, что нет тебе равной. Все богатства этой земли лежат перед твоими глазами. Ты будешь сбрасывать моих врагов под свои копыта, но моих друзей будешь носить на своей спине. Она должна быть местом для вознесения ко мне молитвы. На всем свете ты должна быть счастливой и тебе перед всеми остальными созданиями отдается предпочтение: так как ты должна стать любимой у господина земли, то должна летать без крыльев и побеждать без меча».

Лошадь, которая так почитается, наделена чувствами, душой и психологией. Продолжавшийся в течение тысячелетий селекционный отбор постепенно придал ей завершенность формы и полноту свойств. В соответствии с передаваемыми из поколения в поколение арабскими селекционными инструкциями эта породистая лошадь должна соответствовать следующим основным требованиями в отношении экстерьера и в отношении психики: «Пропорциональное, гармоничное сложение; короткие подвижные уши, которые слышат самые слабые звуки в поле своего нахождения; изящный, но в то же время крепкий и твердый костяк; худая, сухая морда; породистые ноздри, настолько широкие, как пасть у льва; красивые, темные, выступающие и блестящие глаза, выражение которых, как у любящей женщины; изогнутая, длинная и импозантная шея; широкая грудь и к тому же крепкий круп; узкая спина.

Наряду с чистокровными лошадьми группа теплокровных лошадей, которые являются в настоящее время самыми обычными верховыми и упряжными животными, занимала обширное пространство. В Древнем Риме легионеры привозили с собой, возвращаясь из походов, лошадей многообразных типов из Германии, Галиции и Средиземноморских стран в качестве трофея. Уже в то время сформировалась породистая, относительно легкая, пригодная для верховой езды теплокровная лошадь, которую использовали в качестве производительного верхового или маневренного (легко управляемого) упряжного животного. Лошадь отчасти играла роль священного создания в мифологии, и имеласьтесная психологическая связь между животным и человеком. У римлян она была больше пользовательным животным. Настоящая теплокровная лошадь сформировалась лишь в то время, когда старая французская раса — англо-норманнская при влиянии мавров сыграла фундаментальную роль. Следующим шагом была андалузская лошадь, которая произошла от древней иберийской лошади. Она во время господства мавров в Испании была улучшена за счет скрещивания с берберийской и арабской лошадьми, а в трех картезианских монастырях Испании получила селекционную доработку. В XVI и XVII столетиях, когда изобретение личного огнестрельного оружия сделало ненужным использование тяжелой, хладнокровной лошади для рыцарских турниров, андалузская лошадь пользовалась самым большим спросом для верховой езды в Западной Европе. Это привело к тому, что она была распространена не только в Западной Европе, но и повлияла на выведение остальных пород теплокровных лошадей. Липицианские лошади являются прямыми потомками андалузских лошадей. Их кровь течет также в остфризских, ольденбургских и голштинеких лошадях. Даже родословная уже упоминавшегося орловского рысака восходит к ней. Испанские завоеватели со своими лошадьми заложили основу современному американскому племенному поголовью ковбойских четвертьмильных лошадей*. Причем удивительно, что индейская лошадь и ее всадник представляли такой же симбиоз, как арабская лошадь и бедуин. Индейцы и арабы благодаря своей жизненной философии понимали своих лошадей не только в физическом отношении, но и в психическом. Андалузская лошадь в качестве цирковой и для участия в корриде является и сегодня абсолютно непревзойденной. Никакая другая лошадь не ходит так совершенно и пластично в высшей школе верховой езды, как липицианская лошадь. Гольштинская лошадь в результате прилития крови андалузской и других лошадей восточного происхождения стала международно признанным типом верховых лошадей, которые во всем мире добиваются успехов в конных состязаниях. Завершаю! картину немецкие теплокровные лошади, такие как тракенепская, ганноверская, гессенская или современная вюртембергская. Тракепенская — восточно-прусская верховая лошадь нашла особое признание у иппо-логои. Ге элегантный, широкий рамочный формат, ее живой темперамент, ее способность к скачкам, дрессировке и к соревнованиям по троеборью в конном спорте овеяны легендами. Могу подтвердить абсолютную выносливость, верность и упорную самоотверженность этих лошадей.
----------------------------------
* Четвертьмильная лошадь, или квотерхос, выведена в американских штатах Каролина и Виргиния. Там еще триста лет назад очень популярны были скачки на четверть мили (400 метров). В результате получилась отличная лошадь: на четверть мили в резвости она не уступает чистокровной английской (и даже будто бы превосходит ее). — Прим. переводчика.


Успех зависел не столько от ловкости рыцаря, как от его стайерских способностей. Гот, кто удерживал за собой позицию или выбивал из седла противника, оставался победителем. При этом решающую роль играли также сила и устойчивость лошади. Если грубили к атаке, то массивный тяжеловоз, конечно, мог удивительно ловко постоять за своего всадника и прорваться в фалангу вражеского войска. Тяжеловозов разводили в основном в старой Европе, где имелась достаточная кормовая база. Их разведение основывалось на тяжелых типах диких лошадей, и его началом, как предполагают некоторые иппологи, послужили сильные лошади позднего ледникового периода. Во времена Юлия Цезаря была известна арденская лошадь (тяжеловозной породы), римскими легионерами она ценилась в качестве самого сильного рабочего животного. Уже в раннем Средневековье заводчики перешли к разведению этих лошадей с прилитием крови выносливых породистых арабских лошадей. Это придало арденским лошадям относительно благородную форму головы и энергичный темперамент. Ьрабапсопская лошадь — типичный фландрский тяжеловоз — долгое время считалась абсолютным идеалом разведения. Другими самыми известными породами тяжелоупряжных лошадей являются булонская лошадь, комгуа, першеронская, шайрекая, суффолкская лошадь и норикер. Норикер, известный как южно-немецкий тяжеловоз, произошел, вероятно, от римской вьючной лошади из провинции Норикум. Во времена Карла Великого ее разведением в основном занимались монастыри, причем у монахов, не имеющих духовного звания, отношения со своими лошадьми были особенно тесными, учитывающими психику этих животных. Во времена Карла V разведением этих лошадей занимались уже существовавшие тогда государственные конные заводы, монастыри, а также независимые частные коннозаводчики и крестьяне, используя андалузскую лошадь. Таким образом тяжеловозы стали более гибкие и элегантные. Потомками этих лошадей являются подвижные жители возвышенной местности: сильная пинцгаурская лошадь, шварцвальдская лошадь и современная небольшая-, наиболее приспособленная к окружающей среде горная лошадь— гафлингская (гафлинг). Из-за своей выносливости и неприхотливости она ценится особенно для прогулок и туризма. Покоряет нрав и темперамент гафлингских лошадей, а также дружба между человеком и лошадью, которая напоминает дружбу между людьми. Могу посоветовать всем родителям для своих детей попробовать начать заниматься на гафлингской лошади, особенно когда дети еще очень юные. Поражает, насколько идентичны личность ребенка и лошади. Понимание происходит при любых обстоятельствах, лошадь и всадник имеют одно мнение и одну душу. В данном случае едва ли необходимы знания о психологии лошади, здесь все построено на интуиции. И еще следует отметить: ответственность за лошадь особенно сильно формируется у молодых воодушевленных всадников.

Теперь несколько слов о тяжелоупряжных лошадях (тяжеловозах). Их спокойный нрав предполагает, чтобы люди сознательно ориентировались на их психику и относились к ним с таким же спокойным хладнокровием. Только так они могут свою недюжинную силу, которая связана с их массивным телосложением, полностью проявить. Я знал крестьян и извозчиков, которые во время работы в стойле рассказывали своим лошадям о всех своих проблемах. Лошади им так доверяли, что был необходим только небольшой щелчок языком, и сильные животные сами впрягались в сбрую; так хорошо они умели это делать. Несмотря на свою массивность или именно благодаря ей, они являются великолепными типами лошадей. Если богато украшенная четверка массивных тяжеловозов какого-нибудь пивоваренного завода в Германии проезжает по улице, то это зрелище и сегодня заставляет учащенно биться сердца всех любителей животных. Производит сильное впечатление, когда такие гиганты идут как будто бы налегке под ненатянутыми вожжами кучера и тянут тяжелую, полностью нагруженную пивными бочками телегу, как будто легкую повозку. Для многих такая упряжка лошадей символизирует силу. Это хорошо, когда пивоваренные заводы радуют всех таким зрелищем, имея такие упряжки лошадей и используя их пусть даже для рекламных целей или праздничного шествия во время праздника урожая. Однако такое зрелище не может скрыть того, что эпоха тя-жслоупряжпых лошадей закончилась, а всадник пересел на породистую теплокровную или даже на благородную чистокровную лошадь. Во времена рыцарей это было немыслимо. Тяжелые латы и оружие, включая нагрудник и фланговое прикрытие лошадей, а зачастую и чревоугодие рыцарей отягощали спины лошадей. С этим мог справиться только массивный тяжеловоз. 

В рамках данного обзора следует дополнительно отметить тяжелоупряжных лошадей в качестве селекционной разработки. Обладающие интуицией коневоды осуществили успешное спаривание тяжеловозных кобыл французской породы с сильными ослами-производителями, которые особенно в провинции Пуату имеют мощное телосложение. Результатом является оцененный во всем мире, сильный, как медведь, пуатусский мул. В части передвижения он не превзошел тяжелоупряжную лошадь, но в результате его выносливости, неутомимости и добродушия его в основном используют при возделывании тяжелых, пахотных земель, расположенных на крутых и каменистых склонах гор. Если удается увидеть, как неразговорчивые крестьяне вместе со своими сильными мулами работают в поле и как без всякого понукания человек и животное совместно выполняют свое дело, то нельзя отделаться от впечатления, что оба вырезаны из одного дерева. В тех местах человек с уважением относится к своим животным; это известно по многочисленным предметам, найденным в древних захоронениях.

Значение социального сообщества лошадей

Лошадь в качестве степного животного объединяется в социальное сообщество — семейную группу, которая в свою очередь может найти себе компанию и защиту в сообществе большого табуна. Борьба за жизнь и существование в дикой природе является жестокой. Только здоровье, сила и сноровистость помогают выжить. Естественный отбор служит сохранению вида. Кто является слабым и больным, тот не имеет шансов на жизнь. Кто потерял связь с семьей или группой, тот проиграл. Новорожденный жеребенок уже вскоре после рождения в состоянии подняться на ноги и следовать за матерью. Имеющие низкую жизнеспособность, физические недостатки и недоношенные жеребята, как правило, не выживают даже под защитой семейного содружества, у которого по отношению к своим слабым членам непременно формируется сильное социальное поведение. Если угрожает опасность, то животные не только быстрым бегством спасаются. Вполне возможно, что сообщество лошадей смыкается в круг; молодых и слабых животных окружают и таким образом пытаются отогнать врагов. Для этого они в первую очередь используют свои представляющие опасность задние копыта. И все это происходи! при строгой иерархической организации. У взрослых лошадей первое место занимает жеребец. Причем это не просто какой-нибудь жеребец популяции лошадей, а самый сильный, самый умный и самый боеспособный. Он должен приспособить-[ п к кобылам своей группы. Это также служит сохране-.....<> вида. Только самый сильный должен передавать по-

Значение социального сообщества 37

томкам свои гены. Другие жеребцы из семейного содружества изгоняются. Они отдаляются и проводят в уединенных группах свою жизнь. При жеребце-вожаке кобылы поддерживают строгий иерархический порядок. Жеребец должен их признать. Он может им угрожать или в экстремальных обстоятельствах даже их изгнать, не нападая и не докучая. Кобылы с маленькими подсосными жеребятами находятся под его особой защитой. Другие группы кобыл включаются в определенную субординацию, причем старые кобылы имеют перед молодыми преимущество. К молодым лошадям и жеребятам все остальные животные относятся с уважением. Если они еще сосут мать или ходят за ней, то занимают ранг своей матери, в соответствии с которым к ним относятся другие кобылы. Благодаря этому идеально сохраняется тесная связь между кобылой и жеребенком. Этот иерархический порядок действует на совместных пастбищах в степи, особенно во время миграции на новые места кормежки. При продолжительных перемещениях такая субординация соблюдается точно, причем на первом месте всегда находится занимающая самое высокое в иерархии положение кобыла со своим жеребенком. Затем следуют другие кобылы с подсосными жеребятами, при этом самые молодые в иерархии имеют место рядом со своей матерью. За всеми другими кобылами остается место их ранга внутри семейного содружества. Жеребец чаще всего держится в стороне, заходит сзади табуна или идет рядом с ним, а при возникновении опасности взволнованно бегает вокруг. Было установлено, что у диких лошадей в Аризоне жеребцы атакуют даже койотов, которые подстерегают табун. Зоолог X. Клин гель наблюдал за жеребцами зебры в саванне восточной Африки. Там во время опасности жеребец-вожак редко сразу обращается в бегство, он прикрывает главных кобыл с их жеребятами. Иерархический порядок в семействе лошадиных отражает наряду с силой также психоло-

38 Значение социального сообщества

гию, опыт и интеллигентность этих животных. Субординация является не только испытанием силы, а значительно зависит от личности жеребца и занимающих высокое положение кобыл. При этом решающее значение имеют возраст, опыт и прирожденное влияние, которое в существенной мере зависит также от умственного компонента. У первобытных пародов высокую иерархическую ступень занимают не только молодые воины, но признание находят также сообразительность и личность родителей, а их компетентность получает большое одобрение. Также и у жеребцов. Старое, опытное, пользующееся определенным влиянием животное занимает высокое и ведущее положение. Даже если многие кобылы добровольно прокладывают себе дорогу в иерархическое устройство и, по-видимому, бесспорно признают авторитет жеребца и старых кобыл, тем не менее за этим социальным порядком всегда стоит умственный компонент. Речь идет не только о том, чтобы иметь лучшее место при поиске пищи или миграции, но также о желанной цели признания занимаемого положения в рамках лошадиного семейства. Это такое условие, при котором психология играет решающую роль.

Такой социальный порядок у однокопытных возможен в неогороженных свободных и парковых пастбищах, но он выявляется и при объединении домашних лошадей в одном месте. Особенно тогда, когда на пастбищах общего пользования собираются вместе разные, чужие лошади. Это могут подтвердить те, кто пользуется выгоном для жеребят. Часто проходит много времени, пока молодые животные не соберутся вместе, чтобы определить свой иерархический порядок. Это также верно для товариществ по совместному пастбищному содержанию из старых лошадей. С другой стороны, стоящие на нижней ступеньке иерархии лошади делают усилия для того, чтобы подчинить новичков и отодвинуть их назад. Они всевозможными способами упираются, становятся важными и создают впечатление силы и индивидуальности. Удается ли это им, другой вопрос. Занимающие в субординации последнее место лошади очень быстро привыкают к загонной системе пастьбы и устанавливают ранг. Так что они в состоянии утвердиться. С помощью сильного лягания копытами они пытаются занять принадлежащий им по праву ранг. Здесь совершенно ясно, что инстинкт субординации имеет сильный компонент значимости, который меньше проявляется во внешних, физических факторах, а широко закреплен в психологии. Эти лошади бегают по пастбищному загону рысью с производящим сильное впечатление манерничаньем, с высоко поднятой головой, прямой шеей и делая при этом плавный, приплясывающие шаги. Они желают продемонстрировать сильное чувство собственного достоинства и тем самым одновременно показать, что им по праву принадлежит важное место в рамках субординации. Дрессировщик пытается через соответствующие уроки привить ло?пади подобное чувство собственного достоинства. Опытные знатоки дрессировки неоднократно сообщают о том, что их лошадь выполнила задачу с явной «надменностью», чтобы в момент заключительной стойки сделать позу настоящего победителя. Всадник, который со своей лошадью на «ты», узнает на опыте, как она с импонирующим жеманством несется к нему навстречу и с веселым ржанием его приветствует. И наоборот, если всадник и лошадь не ощущают единодушия, то лошадь еле тащит ноги и неохотно подходит на зов своего хозяина. У очень чувствительной лошади в результате нарушения ее социального поведения, а к этому относится в первую очередь зачисление на

40 Значение социального сообщества

слишком низкую ступень иерархии, могут возникнуть тяжелые психические расстройства. При известных условиях это может привести к тому, что ее обучение станет невозможным. Реагируя на это давлением или наказанием, можно добиться, что в результате такого неправильного поведения лошадь станет «хмурой» и непригодной для верховой езды или для участия в соревнованиях. Как правило, такая ситуация может продолжаться очень долго и для ее устранения требуются чуткие руки опытного всадника.

Для высокоработоспособных лошадей, используемых в скачках, существует большая опасность того, что они потеряют устойчивость психологического состояния: несправедливое обращение, неловкий наездник, необоснованное использование хлыста, неправильные методы тренировки, гандикап в виде неразумной весовой нагрузки и т. д. Достаточно одного только факта, и привыкшая к победам лошадь неожиданно проигрывает. Это может привести к потере ее боевого духа и уверенности в своих силах к разочарованности и непригодности для дальнейшего использования в качестве скаковой лошади. Такую лошадь можно снова привести в порядок только благодаря мудрому и опытному врачеванию чуткого тренера или того, кто за ней ухаживает. Чтобы вернуть лошади пропавшую уверенность в своих силах, возможно потребуется много терпения, вероятно даже новое окружение животных с такими же расстройствами в рамках социальной общности. Тому, кто имел дело в качестве ветеринарного врача с психологическими проблемами таких лошадей, невозможно отделаться от впечатления, что между ними и страдающими подобными болезнями людьми едва ли существует различие в плане психиатрического анамнеза и терапии поведения. Здоровая психология одна из самых важных предпосылок хорошего самочувствия, пригодности для верховой езды и работоспособности лошади. Бывают крепкие и чувствительные лошади, которые в различной мере справляются со своими проблемами.

Поэтому у каждого всадника должно быть желание вникнуть и изучить психологию своей лошади для того, чтобы в соответствующей ситуации уметь правильно держать себя. Такая необходимость может возникнуть, когда он пригоняет свою лошадь на пастбище, где пасутся другие, незнакомые ей лошади. Хорошо оправдало себя выделение на пастбище небольшого загона, в котором лошади могут принюхаться друг к другу, познакомиться и привыкнуть. Таким образом лошади могут удовлетворить свое любопытство, оценить поведение новичка и предоставить ему возможность включиться в сообщество табуна. Это избавит от возникновения больших драк между животными за субординацию, которые могут закончиться тяжелыми травмами. Эта забота гарантирует то, что не будет недовольства и что будут сэкономлены расходы. Заранее нельзя сказать, сколько потребуется времени для присоединения лошади к новому косяку. Решающее значение имеет то, является ли лошадь сильным индивидуумом. Может ли лошадь конкурировать с другими сильными собратьями или она скорее является типом подчиняющегося животного, для которого приспосабливае-мость означает мало проблем? Существенными критериями такого стадного животного, как лошадь, являются иерархическая ступень и стремление проявить себя в общении. В дикой природе это проявляется без особых трудностей. Природа дает каждой лошади шанс включиться в субординацию соответственно своим физическим и психологическим особенностям. По-другому это происходит при современном содержании лошадей, для которого характерны часто меняющиеся конюшни, различное использование животных, разные по характеру конюх и всадник, часто происходящая общая истерика лошадей, пгудоплс! воритсльное распределение разных нагрузок на

Значение социального сообщества 43

лошадей; недостаточные интервалы кормления и, к сожалению, часто наблюдаемое истощение животных. Таким образом, лошади очень трудно найти душевное спокойствие, которое для нее так типично в сообществе с сородичами в левадах или в неогороженных пастбищах. Недостает доминирующего жеребца или опытной кобылы-вожака, которым подчиняются все остальные несмотря на вспыхивающие каждый раз ссоры из-за субординации. Следствием этого является целый ряд аномальных признаков поведения лошади. Вот только некоторые, самые главные психологические нарушения поведения: нетерпение во время раздачи корма, мотание головой на ходу, обкусывание кормушки, заглатывание воздуха или воздушная прикуска (аэрофагия), пугливость (неподпус-кание к себе), бросание головой, табунный инстинкт, вставание на дыбы.

Такое поведение является следствием ошибок содержания, кормления и ухода или обучения. Лошадь — это не машина, за которой ухаживают и которую используют а соответствии с определенными руководящими указаниями, а более или менее чувствительное существо, особую психологическую предрасположенность которой следует принимать во внимание при содержании, уходе и обучении. С незапамятных времен лошадь является стадным животным, которому требуются общение с сородичами и дифференцированная групповая жизнь. В таком сообществе имеется свой порядок и своя поддержка, и здесь лошадь может во всей полноте соответственно проявить свои видовые особенности и реализовать их. Современное содержание лошадей во много раз отличается от первоначального. Оно построено на принуждении, которое направлено против естественной жизни этих животных, против их инстинкта и их психологии. Избежать этого можно лишь в том случае, если образцовому содержанию и прочувствованному обучению лошади способ-

44 Значение социального сообщества

ствует чувство безопасности. Лошади, которые во время работы безучастны, инертны, проявляют своенравность, непокорность или вовсе становятся норовистыми, являются «испорченными» Как правило, это означает, что с ними обращались неправильно или сознательно грубо. Не лошадь ответственна за свой «изъян», а человек, из-за которого она стала «с изъяном». Разумеется, не все лошади кроткие животные, которых можно обучать и воспитывать по определенному образцу для подходящих верховых лошадей. Имеются лошади темпераментные, упрямые, даже с трудом справляющиеся со своим нетерпением. Каждая лошадь имеет собственный нрав, свой определенный характер, свои особые способности, свою личную психологию, как и мы, люди, имеем свои особенности. Это означает, что без знания нрава и душевного состояния лошади почти невозможно ее воспитание.

Чувствительная психика лошади наиболее явно проявляется тогда, когда лошадь попадает в непривычное окружение и должна адаптироваться в новой конюшне. У психически нестабильных лошадей в таком случае могут возникнуть настоящие душевные расстройства, которые могут повлечь за собой тяжелые заболевания, связанные с нарушением обмена веществ. Поэтому опытный торговец лошадьми знает, как он должен расставить в конюшне лошадей, чтобы избежать таких проблем. Причем можно заметить, как даже здесь в течение нескольких дней между лошадьми возникает тесная, почти неразлучная дружба, чаще всего между парами лошадей. Такие пары среди большого количества лошадей всегда держатся друг подле друга. Если одну из них выводят из конюшни, то другая начинает ржать, а при возвращении приветствует ее уже радостным ржанием и стуком копыт. Альберт на-

значение социального сообщества 45

блюдал, что в помещениях для беспривязного содержания и в совместных загонах лошади одной породы всегда объединяются или даже обособляются. Так он неоднократно видел пони в обществе других пони, чистокровную лошадь в обществе чистокровных лошадей, а также лошадь серой масти в тесном сообществе с лошадьми такой же масти, рыжей — с рыжими, а караковой — с караковыми лошадьми. Так как лошадь, безусловно, не разбирается, какая у нее масть — серая, пегая или рыжая, то, по-видимому, в этом играет роль внутреннее чувство принадлежности. Бросается в глаза, что лошади, которые подружились, чаще всего быстро спешат на помощь своему товарищу, если тому докучают другие лошади.

Социальное поведение такого стадного животного, как лошади, имеет другое ограничение, если дело касается семьи. В сообществе большого табуна они строго следят за тем, чтобы разросшемуся семейному союзу не мешали вторгающиеся «чужаки». Социальная связь семьи всегда имеет самый первый приоритет, мало того — замкнутость. Здесь разрешается только тем лошадям заменять жеребца-вожака и занимающую высокий ранг кобылу, которые имеют одинаковое с ними происхождение и до некоторой степени хорошо освоились с социальным порядком. Каждый отдельный член семьи заботится о том, чтобы не присоединялись чужие лошади, причем на занимающую самый высокий ранг кобылу возложена руководящая задача. Зато жеребец-вожак, по наблюдениям Стефана фон Мадея, очень охотно заигрывает с чужими кобылами, которых он пытается, когда они находятся в половой охоте, присоединить к семейному союзу. Однако если руководящая кобыла является сильным индивидуумом, то он для этого имеет мало шансов, и непрошеную гостью выживают. Насколько крепко соединена семья лошадей, настолько шатка связь группы или крупного табуна. Здесь, особенно во время продолжительных

46 Значение социального сообщества

перемещений на новые пастбища, руководствующим мерилом является защита от хищных животных. Неудивительно, что в табуне семейные союзы и другие группировки лошадей всегда вступают в соперничество и в борьбу за занимаемое положение, что, однако, чаще всего является ритуалом внушения уважения. К социальному поведению живущих в неогороженных свободных парковых пастбищах лошадей и других однокопытных, в первую очередь зебр, относится то, что они во время большого, зависящего от кормовой базы и климатических условий отгона табуна на летнее пастбище охотно соединяются в сообществе с другими животными, например, с газелями. При этом групповое поведение почти всегда остается безупречным, и не возникает ссор за лучшее место кормежки. Разные виды животных предпочитают неодинаковые травы и злаки. Узкие исследования социального поведения больших табунов однокопытных, особенно профессором Гржимеком, который изучал поведение зебр (являющихся единственными представителями Equiden, имеющихся вдостаточном количестве), позволяет сделать достоверные выводы о социальном поведении родственников в восходящей линии наших домашних лошадей. В семейных союзах животные проводят всю жизнь вместе, если не случается ничего чрезвычайного. Это имеет место даже тогда, когда погибает жеребец. В таком случае управление переходит к самой сильной кобыле, пока не будет признан новый жеребец. Семья лошадей является гомогенной социальной группой, которая даже без жеребца добровольно остается вместе. Итак, социальная связь оправдывает себя также и в критических ситуациях. Важно знать, что доминирующий жеребец в рамках социальною семейного союза «заботится» о жеребятах и годовиках точно так же, как и о молодых кобылах. Лишь когда молодые жеребчики достигают половой зрелости, они hi inimioioi и объединяются в небольшие группы. Убежав-

Значение социального сообщества 47

ших и пропавших молодых жеребят разыскивает весь табун, во главе с жеребцом-вожаком, так как в неогороженных пастбищах у них в качестве одиночек часто имеется мало шансов выжить. Помимо того, семья лошадей вынуждена перекочевывать с места на место в поисках корма, так как она не имеет постоянной территории, как хищные животные, которые метят свою зону и постоянно ее охраняют.

Социологические особенности поведения лошадей в неогороженных и парковых пастбищах или на специальном пастбище являются основой безупречного содержания в соответствии с биологическими особенностями вида. Всегда необходимо принимать во внимание предрасположенность лошадей к общению. Лошадь, которая одна находится в конюшне, испытывает одиночество и у нее очень быстро возникают «дурные привычки», такие как мотание головой на ходу, воздушная прикуска, удары хвостом и так далее. В конюшне, где находится много лошадей, всегда следует обращать внимание на то, чтобы животные, которые имеют одинаковые склонности и единодушие, были размещены рядом друге другом. У лошадей вскоре появляется взаимная симпатия, которая может перейти в тесную дружбу. Упряжные лошади крестьян, которые изо дня в день совместно выполняют свою работу, напоминают старую супружескую пару, которая только и думает о прочной близости в качестве смысла жизни. У лошадей это проявляется в тесном физическом контакте, вплоть до прижатия ноздрями и склонения головы на шею и холку партнера. Если такая социальная связь разрывается в результате продажи или потери лошади, то оставшаяся лошадь весь день отказывается от корма, она становится печальной и у нее даже могут появиться тяжелые психические расстройства. Чувство одиночества может перейти в тяжело излечиваемый невроз. Поэтому ветеринарному врачу, прежде чем начинать ле-

48 Значение социального сообщества

чение психиатрического заболевания лошади, всегда необходимо выяснить его причину. Если нельзя поместить в конюшню вторую лошадь, то в качестве вынужденного решения может помочь общество козы. Хотя она и не является адекватным партнером, она все-таки живое существо, которое может подружиться с лошадью и таким образом отчасти предотвратить причину невроза. Это также, как у старых и одиноких людей, которые в обществе собаки или кошки находят утешение и общение, что помогает им забыть о своем одиночестве. Расположение междулошадью и козой часто бывает настолько задушевным, что оба уже не могут быть друг без друга. Если лошадь уводят, то коза непрерывно блеет, а когда коза находится на пастбище, то лошадь в тревоге «приплясывает» вокруг бокса. Этот пример подчеркивает, что содержание лошади как индивида без социальной связи с другими животными резко противоречит ее природе; обстоятельство, которое многие владельцы лошадей и всадники часто не понимают.

Во время работы, прогулки всегда действует один и тот же принцип — лошади необходимо быть в обществе. Лошадь, которая находится в манеже для верховой езды одна, часто бывает невнимательной или отвлекается шумом лошадей, который доносится из близлежащей конюшни. Она перестает работать и недостаточно выполняет команды всадника. И наркуре это может стать причиной невнимательности и ошибок, которые могут привести ксерь-езиым последствиям и травмам. Статистика несчастных случаев со всадниками в Германии (1968 г., д-р мед. наук Кроллпфайфер) подтвердила, что большинство их постигает всадников во время скачек по пересеченной местности. Это зависит не от того, что всадник является плохим наездником, а от того, что его лошадь в одиночестве легко выходит из своего социального, психологического равновесия. Она становится рассеянной и не может внутрен-

Значение социального сообщества 49

не преодолеть постоянное стремление попасть назад в конюшню, к своим товарищам. Хотя многие всадники отвергают такую взаимосвязь, поскольку у них сложилось мнение, что их хорошо объезженная лошадь не способна на такую сентиментальность, однако об этом говорит статистика и дополнительно подтверждают исследования психологии лошадей, проведенные ветеринарными врачами Стефаном и Редекером.

Потребность лошади общаться является составной частью ее социального поведения. От этого зависит ее хорошее самочувствие, которое в свою очередь является основой ее здоровья и работоспособности. Имеется много возможностей группового содержания лошадей как в конюшне, на пастбище, так и во время верховой езды. Если все же не удается устроить так, чтобы лошадь жила и работала в обществе со своими сородичами, то необходимо ее уже с молодости приучать к небольшим периодам одиночества. Это нужно начинать с жеребенка-сосуна, когда кобылу ненадолго уводят. Жеребенок, а позднее взрослая лошадь, должны только осознать и поверить, что тренировка кобылы или товарищей является непродолжительной и после проделанной работы они снова вернутся в свой социальный союз. Воспитанная таким образом лошадь доверяет тому, кто за ней ухаживает, и в этом отношении у пес никогда не возникают психические расстройства.

Лошади — это бегающие животные!

История развития лошади не дала основательного объяснения того, что причиной быстрого бега ее предков, живущих в густых лесных зонах, стало их перемещение в степи и саванны. Известно только, что питающиеся листьями и имеющие размер с лисицу лесные животные более чем 50 млн лет назад превратились в Equiden и стали размером лишь с косулю. Из этого следует, что для этих животных их жизненное пространство стало тесным и они в результате обусловленного климатом отступления зоны лесов и расширения огромных, открытых пространств интенсивно устремились в степи и саванны. Это новое жизненное пространство со своим изменившимся предложением корма, со своими свободными территориями и несметным количеством хищников, ко

Уникальный сборник наиболее значимых трудов об арабской лошади, одной из самых красивых конских пород. В книгу вошло исследование князя А. Г. Щербатова и графа С.А. Строганова "Книга об арабской лошади" (1903 г.), записки княгини О.А. Щербатовой "Верхом на родине бедуинов" (1900 г.), а также изданная в 1978 г. и специально исправленная и дополненная автором для настоящего сборника "Арабская лошадь России" О.А. Балакшина, ведущего российского специалиста по арабской породе. Эксклюзивные источники информации, ставшие раритетами, будут интересны не только специалистам, но и любителям лошадей.







Наиболее благородным представителем чистокровной лошади является арабская лошадь чистой расы, занимающая среднее место между первичными и культурным породами и признанная одинаково естествоиспытателями и иппологами за благороднейшее создание между всеми животными. Спрашивается только, что собственно следует понимать под названием арабской лошади? Следует ли считать за арабскую лошадь только лошадей Неджида, лежащего в средней Аравии, в недоступном царстве Вагабитов, или же нужно считать за арабских всех лошадей, встречающихся в северной Африке? По нашему мнению, ни первый взгляд по своей узости, ни второй по своей обширности не могут быте приняты. Во всяком случае начнем свое описание с арабской лошади и затем перейдем к другим представителям восточных рас.

Что касается древности арабской расы, то она вовсе не так значительна, как это полагают наши все уменьшающиеся, арабоманы. Геродот, например, упоминает, что арабы, следовавшие в войске Ксеркса, были не на лошадях, а на верблюдах. В клинообразной надписи 733 года до Р. X., сообщается, что при завоевании Аравии царю Таглатфалассару доспалась добыча из 30 тысяч верблюдов и 20 тысяч рогатого скота, о лошадях же он, несмотря на подробное описание, ничего не упоминает. Даже Сарданапал V, который хвастался, что собрал все сокровища Аравии, умалчивает о лошадях. Страбон, провожавший римского полководца Галлуса в Аравию, говорит: “Аравия владеет большим количеством рогатого скота, но не имеет ни лошадей, ни мулов, ни свиней, а также не имеет гусей и кур”. Диодор и Плиний описывают животных, встречающихся в Аравии, но о лошадях опять таки не говорят ни слова. Ко всем этим цитатам можно прибавите и мнение Публия Вегеция, относящееся к более позднейшему времени; этот знаток лошадей описывает различные породы в глубокой древности, главным образом такие, которые приобрели известность своими достоинствами, об арабской же лошади он умалчивает вовсе. О лошадях северной Африки он пишет, что это прекрасные животные для цирковых зрелищ, но прибавляет, как было сказано выше, что они испанского происхождения.

Напрасно также мы будем искать в греческих и римских сочинениях что-нибудь об арабских лошадях. Только Аммиан Марцеллин, живший во второй половине четвертого столетия, описывая нравы и обычаи Сарацин, говорит вскользь о быстроте их лошадей.

Из всего этого следует, что Аравийский полуостров даже в первых столетиях по Р. X. не имел еще лошадей, а в VII столетии, во время Магомета, лошадь уже повсеместно распространена в Аравии [См. Dr. Baransky “Zähmung und Abstsmmung des Pfeders”].

Таким образом у нас нет оснований считать арабскую лошадь древнейшей, как голословно утверждают её поклонники. Величайший знаток коннозаводства на востоке, Аб-дель-кадер, признает конеразведение в Аравии весьма древним и историю его длит на четыре эпохи: 1) от Адама до Измаила; 2) от Измаила до Селамо; 3) от Селамо до Магомета и 4) от Магомета до наших дней. Но такое мнение ни на чем положительном не основано и совершенно опровергается историческими данными. Справедливость заставляет нас однако заметить, что конеразведение в Аравии не носило очевидно огульного характера, и не было распространено на всей площади полуострова, а держалось лишь в небольших оазисах, которые могли быте пропущены исследователями. Наконец подвижность лошади вообще и быстрота арабской в частности делали возможным своевременное их удаление от войск победителей. Что арабы в войсках Ксеркса сидели на верблюдах точно также факт не безусловно доказательный, так как несомненно, что лошади в Аравии были редки и что выставите целое войско на конях было арабам непосильно. Существует описание Аравии Слиаба, относящееся к и500 г. до Р. X., где подробно говорится о великолепном коне пустыни и с этого времени мы во всяком случае должны считать давность Арабской лошади.

В Египте лошадь появилась значительно раньше, приблизительно за 2400 лет до Р. X., а и700 лет спустя египетские фараоны владели прекрасно устроенными конскими заводами.

На месте нынешних арабских племен, частью курдов и др. народов, обитающих на востоке Малой Азии, Сирии и части Аравии за 2 века до Р. X. обитали Парфяне, которым несомненно принадлежит честь создания первой культурной породы лошадей, названной впоследствии арабской. Так, по свидетельству Плиния (62—ии4 по Р. X.) в Historia Naturalis, метод заводского разведения лошадей у Парфян состоял в том, что в случку допускались только победители скачек и определенного происхождения. Жеребят усиленно кормили и заставляли ежедневно пробегать определенное пространство, для чего имелись особо отведенные места, по праздникам же были обязательные скачки на взрослых лошадях.

Слава Парфянских лошадей уже во 2-м веке до Р. X. заставила говорите о себе весе современный цивилизованный мир. Пред ним померк совсем былой престиж Лидийских и персидских пород. Парфянская конница тревожила набегами границы Рижского Государства и нагло, по выражению летописцев, уходила от преследования регулярной Римской кавалерии, сидевшей на отборных персидских и лидийских, и также нумидийских (из Северной Африки) конях. Не будет ошибкой считать, что Парфяне многовековыми трудами над своим коневодством, которое вели с проникновенным талантом детей природы, положили первый зачаток правильному заводскому отбору производителей, дали основу культурной породe лошадей и будущему мировому значению великолепного коня пустыни.

Если мы от древних писателей перейдем к новым, то сразу натолкнемся на целую массу легенд, сказочных вымыслов и полных энтузиазма рассказов, восхваляющих лошадь востока; они представляют в сущности малую ценность для добивающегося истины ипполога, и потому лицу, желающему составите себе понятие об арабской породе, приходится потратите не мало времени и труда, чтобы собрате все написанное добросовестными исследователями по этому вопросу. Авторы, трудами которых мы пользовались в настоящем случай, следующие: Керстинг, исследовавший в и822 и и825 г. по поручению нашего правительства коневодство Аравии, Египта и Персии, с целью закупки заводского материала; Dr. Леффлер, ездивший вместе с полковником Брудерланом в 1856—57 годах, с целью покупки лошадей по поручению Австрийской комиссии; князь Пюклер-Мускау, известный арабоман; Густав де-Вольгренан (Gustave de Vaulgrenant); генерал Дома (Daumas), написавший известную книгу “Les chevaux du Sahara”; де Вин-центи, Вильям Гиффорд Пальграв; Леди Анна Блунт, капитан Ро-чер Д. Уптон, автор “Newmarket and Arabиa”; консул Мацоильер, живший много лет в Сирии; генерал-майор Твид, автор книги “The Arabиan Horse, hиs Country and People”. Последняя книга превосходит все, что появилось до сих пор в литературе об арабской лошади. Большое значение имеет труд Д-ра фон-Гаммер-Пуршталь (1856 г. Вена), в котором находим перечень всей литературы вопроса, состоящий из 86 томов весьма обстоятельно обработанных.

Основываясь на данных такого обширного материала, Д-р Гаммер-Пуршталь исправляет ошибки и неточности других авторов.

Древнейшее арабское сочинение по иппологии написано в 785 году Абдалой б. Мезуд, под заглавием “книги о расе”. Из новейших книг назовем сочинение Барона Нольде (и895 г.). “Reise durch inner - Arabien, Kurdиstan und Armenien”, в которой автор описывает лошадей Аравии, обследованной им лично до главного центра — Неджида.

Полковник Фадлали-ель-Гедар, начальник Аравийского государственного конского завода “Баболна” написал на Венгерском языке книгу об его последнем путешествии по Аравии с целью закупки производителей. Мы лично были только в Европейской Турции и имели случай видеть лошадей султанских конюшен в Константинополе, а также лучшие экземпляры с русских, французских и австрийских заводов. Мы видели затем и достаточно хорошо ознакомились с арабскими лошадьми, разводимыми в Европе, равно и с берберийскими, алжирскими и египетскими.

Рисунок 2, изображающий вахабитского жеребца завода Аббаса-Паши, дает достаточно полное представление о внешности арабской лошади.


рис.2. Вагабитский жеребец завода Аббаса-Паши

К числу наиболee интересных исследований об арабской лошади, следует отнести, без всякого сомнения, статью г. Винценти, появившуюся в мае 1881 г. в журнал “Baily's-Magazine”.

Пророк однажды высказался таким образом: “Все зло происходите от двух причин—от женщины и лошади”. Такое изречете в устах человека, имевшего тринадцать жен, казалось бы весьма странным, если бы в этих словах нельзя было подметить затаенного смысла. Магомет полагал, что ничто не ввело бы человека так легко в искушение, как желание сделаться обладателем красивой женщины или благородного коня.

Наверное именно таков был смысл его слов, так как он же говорил: “лучшее состояние—умная женщина и плодовитая кобыла”. Сколько уже писалось и еще больше выдумывалось об арабской лошади! Каждый турист, побывавший в Стамбуле и проведенный за нос на ярмарке в Аш-Базаре, клянется прахом Магомета, что ездил верхом на чистокровном арабe, потомкe одной из пяти знаменитых конских фамилий, происходящих по прямой линии от пяти любимых кобыл Магомета. Приобретение хорошей лошади в пустыне Сирии сопряжено с большими трудностями — о чистокровной лошади не может быте и речи.

Трудно даже себе представите, какой обман практикуется на Ефрате с “арабами”. Но самыми хитрыми являются конокрады, живущие у поворота реки, близ Хита и рискующие своими ушами для того, чтобы украсть лошадь. Если их поймают, то над ними свершается жестокий самосуд—им гладко обрезают уши. Украденные лошади принадлежат по большей части племенам Анецэ, Руалла, Серган, Бени-Зохр, Бени-Гарб, Вульд-Али и Этейбаг, кочующим по большой равнине между Сирией и Хедшасом.

По нижнему течению Ефрата до Баери расположены многие конские заводы, между которыми имена владельцев Монтефик и Зобеир самые известные. Лошадей этих заводов редко можно встретите на рынках Сирии, так как они обыкновенно сбываются агентам английского правительства на сентябрьские ярмарки в Басре. Племя Анецэ, господствующее в Сирийской пустыне, славится торговлею лошадьми Последнее владеет даже значительными экземплярами превосходной “центральной арабской расы”. У этого племени можно купите ценных “настоящих” арабов. Покупку следует производите либо на весенней ярмарке в Анна на Евфрате, или во время их периодических стоянок, но ни в каком случаe не следует покупать при посредствe маклера, так как нет такого мошенничества, на какое бы не были способны люди этого сорта; благодаря их сотрудничеству легко приобрести “неджеди” весьма сомнительного происхождения. Мы умышленно употребили слово “неджеди”, так как таким именем называют лошадей “Неджида” (часть центральной возвышенности Аравии, где всегда было и есть лучшее коневодство), но эти лошади с возвышенности редко появляются из “черных гор”, замыкающих царство Вагабитов.

По временам арабские владыки посылают в дар, исходя из политических соображений, несколько лошадей ко двору в Константинополе, Тегеран и Каир. Известно, например, что при восшествии на престол Абдул-Азиса ему были присланы две прекрасные лошади. Если бы не эти исключительные случаи, то конноторговцы Сирийской пустыни никогда бы и не увидали настоящего “неджеди”. “Настоящие выводные арабы”, подпадающие в руки европейцев, почти всегда, несмотря на всевозможные уверения в противном, представляют из себя то, что мы привыкли называть полукровными. Самую лучшую и в то же время самую редкую смесь представляют продукты скрещивания жеребцов “центральной арабской расы” с “шомеритскими кобылами”. Чаще встречается так называемая “шомеритская кровь”, представители которой пользуются заслуженной известностью, хотя все они имеют какой-либо незначительный недостаток. Что же касается силы и резвости, то они столь же много стоят ниже вышеупомянутых метисов — неджеди-шомеристов, насколько последние ниже чистых неджеди. Шомберг, где еще не так давно жил храбрый Эмир Тедаль, лежит на севере пустыни, вблизи царства Вагабитов. Тедаль и его старший сын нажили себе большие богатства торговлей лошадьми. Завод его сына Эмира Бендора, расположенный в окрестностях Табэ, известен всем бедуинам и насчитывает до тысячи маток.

Предшественник Тедаля, хитрый Решид, делал блестящие дела с Египтом, особенно с вице-королем Аббасом-Пашей (1854 г.), известным любителем лошадей и птиц.

Сами бедуины предпочитают легких “Гедшас”, племя, происшедшее от скрещивания с шомеритскими лошадьми. Иногда можно встретить хороших жеребцов этого племени на рынках верхнего Евфрата, но чаще на первых станциях караванов, идущих в Мекку.

Чистокровный араб имеет маленькую голову, широкий лоб, заостренные уши, почти соприкасающиеся своими верхними концами, заостренный нос, слегка выпуклые огненные глаза, изогнутую, легкую шею и отнюдь не густую гриву, в виду того, что густая грива есть признак нечистой крови. Помимо этого бедуин ценит хорошо развитую холку, широкую грудь, короткое, но без лишнего жира, туловище, резко выдающиеся сухожилия на ногах, небольшие круглые и крепкие копыта, красивую постановку хвоста и тонкий длинный волос в хвосте. Голова и конечности являются теми частями экстерьера, которые подвергаются наибольшей критике. Но главное достоинство лошади, в глазах араба, заключается в её происхождении. “Благородного происхождения лошадь не имеет пороков”, — поговорка, которую часто приходится слышать под палаткой бедуина. С большими трудностями сопряжена покупка хороших жеребцов у бедуинов, так как, по их понятиям продавая жеребца, они продают и свою собственную крове. Местные конеторговцы сделали наблюдете, что жеребенок походите на жеребца в физическом и психическом отношениях, в строении тела, в устройстве нервной системы, кровеносных сосудов, а также в темпераменте. Только в цвете шерсти, по их мнению, происходите исключение, масть он унаследует от матери. И болезни, как они полагают, передаются жеребцом. Если бедуины нередко предпочитают кобыл и трудно с ними расстаются, то это имеет свое основание. На кобыле легче ездить и потому она удобнее в пустыне. На жеребцах ездят только тогда, когда разгорится война между двумя племенами. Кроме этого, уход за кобылой значительно проще; ее можно оставите одну на пастбище, и кроме того она лучше переносите голод и жажду; с другой стороны, жеребцы несравненно резвее кобыл, но скорее их утомляются к этому надо еще прибавите, что кобыла лучше переносите жару, и в этом отношении, как говорят туземцы, походите на змею, сила которой увеличивается вместе с жарою. Покупателю лошадей у бедуинов следует всегда быте готовым к обману и если английские агенты хвастаются, что покупают беспорочных арабских жеребцов в Сирийской пустыне, то они благоразумно умалчивают, какие колоссальные суммы они платят. “Я был свидетелем, — пишет гр. Врангель - как один жеребец шомеритского скрещивания был продан на ярмарке в Анна за огромную сумму и, кроме того, с условием, что новый владелец обязуется выплачивать пожизненную ренту продавцу и его ближайшим наследникам.

Покупатель был шейк из Анецэ, продавец—бедуин из Руалла, расстававшийся с лошадью только из-за жестокой нужды, с горькими слезами”. Тут уместно подчеркнуть, что весьма часто лошади оплачиваются пожизненными рентами. Поэтому случается, что иной бедуин, потеряв на войне коня, еще много лет после, принужден платите ренту.

Английские агенты утверждают иногда, что бедуины не продают кобыл, а оставляют их для расплода, но это мнение лишено оснований и, как мы уже говорили выше, бедуины всю ответственность за чистоту крови возлагают только на одного жеребца.

Из всего вышесказанного можно, пожалуй, сделать вывод, что приобрести чистокровного араба почти невозможно. Заметим кстати, что мы говорим только о лошадях, годных для завода и безусловно чистокровных, купите же жеребцов смешанной крови—вещь нетрудная и не требующая больших денег. “Я, — пишет гр. Врангель, —видел много четырех и пятилетних жеребцов, приблизительно в 1,50 метров роста, которых можно было приобрести за 100—120 фунтов стерлингов”. Нередко попадаются, правда, и беспорочные лошади, продаваемые их владельцами в силу суеверных предсказаний. Вороная масть, например, считается у бедуинов предвестником несчастий, в особенности, когда дело идет о кобыл; так называемая “Звезда Султана” принадлежит к числу отметин, имеющих неблагоприятное значение; выпуклость ниже лба означает, что ездока ждет “открытая могила”. Особенность эта играет видную роле и в Алжир. Всех примет не перечесть и если случайно покупателе наткнется лично на такого суеверного бедуина, то может купите сравнительно недорого и хорошую лошадь, хотя местная практика выработала особый вид маклаков, разыскивающих таких “отметистых” лошадей для продажи европейцам. Бедуин мало вообще интересуется вопросом, принадлежит ли кобыла его к роду “Гомдани”, или был ли отец её из племени “Саклови” или “Когелани”, происходит ли она от одной из пяти любимых кобыл пророка; в такие подробности бедуин не вдается, ограничивая свои требования тем, чтобы родители его кобылы были совершенно беспорочны и, таким образом, суживая влияние атавизма до минимальных границ, он мало придает значение происхождению и беспорочную кобылу неизвестного происхождения, начиная от третьего поколения, предпочтет кобыле с некоторыми пороками, но имеющей знатную родословную. Несмотря на такую узость взгляда, все же полудикий бедуин стоит ближе к истине, чем многие наши интеллигентные коневоды, обращающие свое исключительное внимание на один экстерьер, совершенно игнорируя свойства и качества не только отдаленных предков, но даже и самих родителей лошади, предназначаемой к расплоду. Именем “Когелани” называют теперь чуть ли не всех лошадей пустыни, одаренных огненным взглядом. Бедуин и жен своей дает то же имя, происходящее от слова “когль”, что означает черный порошок, которым арабские женщины красят свои ресницы и веки, для придания глазам большего блеска.

Вместо племенных имен “Гомдани”, “Саклови”, “Когелани”, “Манаки”, “Торейфи”, “Овейани” и др., которые так высоко ценились в старину, бедуины новейшей формации выработали выражения: “horr” или высокоблагородный, которое пристегивают к любой лошади, оба родителя которой были заведомо беспорочны; “hadschine”, если мате была неблагородна; “Mekueref, если лошадь вообще смешанного происхождения или если отец неблагороден, и, наконец “berdune”, если оба родителя, были порочны.

Мы уже имели случай говорить, что по понятиям бедуинов все зависит от жеребца. Главным образом его качествами обусловливается ценность приплода, а потому и понятие “Mekueref” одновременно означает и смешанное происхождение вообще и небеспорочность отца. Дикие лошади разыскиваются бедуинами, разумеется, значительно дешевле.

Аб-дель-кадер в своих знаменитых письмах к генералу Дома говорит между прочим, что чистокровный араб может легко делать в продолжение трех и даже четырех месяцев ежедневно по 25 немецких миле, а графу Врангелю рассказывали в Аравии известные коневоды, что чистокровная кобыла в состоянии сделать в один день 44 немецких мили... Из этих небылиц можно только усмотреть,, как сами бедуины высоко ценят чистокровность, понимаемую ими, как говорено было выше, несколько своеобразно. По-видимому, для действительно чистокровного араба в глазах бедуина нет ничего невозможного. Благодаря такому взгляду убежденные бедуины и обращаются так бесцеремонно с цифрами.

“Лошадей кормят ячменем и верблюжьим молоком, причем особенно последнее производит на них благоприятное влияние. Большое благо для бедуинов представляет из себя саранча и они утверждают, что ничто не в состоянии так укреплять мышцы, как этот корм. Овес же считается чересчур горячительным кормом. Бедуины кормят своих лошадей по вечерам, причем не рассёдлывают их и не снимают уздечек; взнуздываются же лошади только во время военных походов. Поят лошадей до восхода солнца, отчего они не так жиреют, а во время сорокадневного периода жары, лошади поятся только через день. Неджеди редко достигают роста свыше и,50 метра. Наиболее распространенные масти — серая в яблоках, рыжая и светло-гнедая. Вороная и караковая считаются слишком простыми. Ковка у арабов стоит, к сожалению, на очень низкой ступени развития, благодаря чему погибает не мало хороших лошадей. При таких условиях разумеется еще большое счастье, что арабские лошади наделены необыкновенно твердыми копытами”, — так пишет кавалер де-Винценти. Но едва ли не интереснее мнение английского офицера, помещенное в “Bell's Life”, из которого мы заимствуем нижеследующие строки: “Самое худшее, что может сделать европеец, стремящийся купить арабских лошадей, это странствовать от одного племени бедуинов к другому.

Трудно встретить более бессовестных обманщиков, чем эти сыны пустыни. То, что в их глазах считается недобросовестным по отношению к своим единоверцам, является вполне правильным по отношению к людям другой веры; они считают своим священным долгом и нравственною обязанностью надуты “христианскую собаку”, как они любезно называют всякого европейца. Я вполне убежден, что ни один из этих бандитов не постеснялся бы выдать верблюда за чистокровную лошадь лучшего племени, если бы ему только удалось найти такую жертву, которая не сумела бы отличить верблюда от лошади. Как это ни странно, но ни одному народу, за исключением, пожалуй, индейцев, не приписывали столько хороших качеств, как бедуинам. Между прочим, о них говорилось — и в этом отношении за ними сохранилась слава, — что они прекрасные ездоки, на самом же деле - езда их ниже всякой критики. Им известно только два аллюра, — ускоренный шаг и галоп и рот их лошади в той же мере тверд и чувствителен, как дубленая воловья кожа. Ко всему этому надо прибавить тряскость арабских лошадей, приводившую европейцев в отчаяние. Я не преувеличиваю, если скажу, что трех английских лошадей можно объездить в более короткий срок, чем одну арабскую. Вина однако не в лошадях, темперамент и понятливость которых выше всякой похвалы, но в едоках. Потому покупать лошадь у бедуина вещь по меньшей мере рискованная, тем более, что нагло обманутому в пустыне ничего не остается больше, как смириться со своей горькой участью. Есть, однако, средство приобретать арабов, не рискуя в то же время быть обманутым. Средство это обратиться к таким людям, как Али-Аскер, Мулей-Кассим или Абдуллаг в Бэнголоре (в Индии). Названные конеторговцы пользуются большим уважением у себя на родине. Постоянное их местожительство Англо-Индия, но ежегодно они отправляются на родину для закупки лошадей. Я лично покупал у них много лошадей — и мне неизвестен ни один случай, когда бы они отказались взять обратно или обменять непонравившуюся лошадь. Я упоминаю об этом потому, что теперь, с открытием Суэцкого канала, провезти лошадь из Индии в Англию так же легко, как из Лондона в Дублин. Транспорт из Мадраса или Бомбея в Англию обойдется не боле 25 фунтов стерлингов, — сущая безделица, когда дело идет о покупке ценной лошади. Цена высокопородного жеребца в среднем не может быте ниже 300 фунтов стерлингов. Однажды я спросил Абдуллага, не может ли он мне достать нескольких кобыл благородного происхождения. — “Посредством воровства или очень большой суммы денег, — пожалуй, — ответил он — но после того мне нельзя было бы показаться у себя на родине”. Допустим, — возразил я, но те из твоих земляков, которые занимаются коневодством, — номады, ничего не желающие знать кроме воли шейка, можно ли рассчитывать, что они устоят перед крупным предложением — Вы ошибаетесь, Саиб, ответил мне араб, люди, у которых мы покупаем лошадей, не язычники.

Где они достают своих лошадей меня не касается, мы отправляемся только к прибрежным местам, где встречаемся с нашими агентами. Некоторых из лучших лошадей, покупаемых нами, они действительно воспитали сами, эти снабжены аттестатами, относительно же происхождения других ровно ничего не известно. Вы не должны забывать, что в Аравии больше пород лошадей, чем в Европе, и ко всем им надо прибавить еще многих персидских, туркменских и берберийских лошадей, считаемых бедуинами за своих”. “Ты, старый Абдуллаг! ты наверное бы смеялся, если бы увидел лошадей, считаемых у нас в Европе за чистокровных арабов. Что касается меня, то я знаю трех арабов высокой крови, привезенных за последнее время в Англию, а именно: серого жеребца “The Nobblers Snail” генерала Лауренсона, другого жеребца в яблоках, принадлежащего супруге генерала, бывшего ранее в Бомбее”. Весьма поучительны также наблюдения, сделанная генерал-майором Твид, за его тридцатилетнее пребывание в Аравии и Индии.

Что касается арабского коннозаводства, то, по словам г. Твид, то что у нас принято называть чистокровным арабом, принадлежать к пяти Фамилиям: “Ku-Hai-Lan”, “Sak-La-We”, “U-Bai-Yan”, “Ham-Da-Ne” и “Had — Ban”. В каждом отдельном случае доказать происхождение лошади от одной из этих фамилий сопряжено с большими трудностями. Не следует забывать, что pedigree и тем более “студбуки” или заводские книги, в Аравии вещь неизвестная и если в редких случаях изготовляется особый аттестат с указанием родословной, то только для того, чтобы пустить пыль в глаза легковерным европейцам. Иногда пишутся, правда, особого рода документы на лошадь, но они не представляют собой точно также родословной, а являются скорее талисманом от “дурного глаза”. Сами арабы передают устно происхождение лошади из поколения в поколете. Таким образом все основано на доверии и доброй памяти, но спрашивается, что может вам дать такой аттестат, когда и сами арабы ему мало доверяют. Покупая лошадь, араб, прежде чем ее осмотреть, спрашивает об ее отце и матери и если может в памяти своей освежить ее родителей, то покупает, если же нет, то называет такую лошадь “Ka-dish”, т. е. темная, и не считает ее достойной себя. Между такими лошадьми наичаще встречаются лошади вороной масти. Более всего следует опасаться неизвестного происхождения лошадей в окрестностях Тигра и Ефрата, так как в этой местности чаще всего попадаются лошади крайне смешанного происхождения, нередко даже в помеси с туркменскими.

В наше время, как и за тысячу лет назад, наибольшее число типичных арабов встречается в Неджеде, хотя и в других частях аравийского полуострова можно встретить их в единичных экземплярах. .

Но все эти лошади имеются, так сказать, на перечет и пользуются большой популярностью среди местного населения и хорошо известны всякому заводчику и коне торговцу. Отсюда и такие высокие цены, если они вообще продаются. Владельцы этих лошадей оказываются еще больше фанатики “крови”, чем английские заводчики чистокровных скаковых лошадей. Если их спросить, чистокровен ли их жеребец (“a-sil”), то они воскликнут: “Видит Аллах, этим жеребцом можно крыть даже темной ночью”. Этим они хотят сказать, что благотворная “чистая кровь” избавляет коннозаводчика от необходимости осматривать внешние формы.

Благодаря этому взгляду между арабскими лошадьми распространены такие пороки, как плохие плечи, узкоколенность и так называемая французская постановка передних конечностей, шпат и пр. Это тем менее удивительно, если вспомнить, что бедуины большие любители близкого спаривания, на что они собственно вынуждаются обстоятельствами, так как не всегда возможно достать хорошего производителя не родственной и чистой крови. Результатом такой случки естественно получается закрепление недостатков в потомстве. Хотя они не случают брата с сестрой, или мать с сыном, но в спаривании потомков одного отца они не видят ничего предосудительного. Как на дальнейшие типические недостатки г. Твид указывает еще на незначительный рост и недостаточный движения шагом, развивающая мышечную систему лошади. В общем, вышеупомянутый автор, отводя должное превосходной конституции, выносливости и вообще крепости “благородной” арабской лошади, считает, что европейское коннозаводство не может извлечь никакой пользы из скрещивания с восточными лошадьми. Относительно своего последнего предположения он пишет следующее: “Я не видал ни в Индии, ни в Аравии, ни вообще в какой либо стране восточную лошадь, которая производила бы впечатление материала, годного для улучшения наших высококультурных рас, каковы, например: скаковая лошади, гунтер и гакнэ”. Оставляя в стороне несколько преувеличенное мнете г. Твид о гунтере и гакнэ, мы все же не можем не считать мнение его весьма знаменательным, принимая во внимание, что он тридцать лет имел возможность испытывать арабскую лошадь на ее родине, культивируя ее в родственных ей условиях климата и почвы.

Покупать арабских лошадей г. Твид советует следующим образом: покупать можно либо у бедуинов, либо в арабских городах при посредстве консулов, либо, наконец, в Бомбее от приезжающих туда арабских торговцев. Экспедицию лучше всего начать с Дамаска или Алеппо, присоединившись к какому-нибудь торговому каравану, в которых кстати сказать тут нет недостатка. Чем скромнее себя держать, больше надежды попасть на простого бедуина, имеющего часто всего одну кобылу, но производящего Лучший и более благородный материал, чем богатые шейхи на своих заводах. Г. Твид рекомендует два, три года подряд покупать исключительно двухлетних жеребят и на пункт отправлять их в Дамаск к арабам; они кормят своих лошадей верблюжьим молоком, а затем начинают подкармливать ячменем и заезжают их под легковесными наездниками.

Когда все нужное количество будет куплено, то следует лошадей подробно рассмотреть и все негодное сбыть на месте торговцам. При таком способе в два, три года можно собрать недурную коллекцию лошадей, которая в смысле здоровья и внешности, а может быть, и в смысле чистоты крови будут вполне отвечать назначению улучающего элемента в наших заводах. В городах Буссора, Багдаде и Карбала живет много арабских, персидских и индейских любителей, собравших прекрасный материал в своих конюшнях, и, хотя вообще лошади эти не продаются, но, однако, бывают исключения, когда “дарятся”, причем стоимость их деньгами принимается как ответный подарок. Едва ли есть надобность говорить, что подарки эти обходятся не дешево.

Рассчитывать на консулов, как рекомендует г. Твид, вряд ли возможно, если они живут не в Дамаске, Алеппо или Буссора, хотя и в последнем случае им бывает неудобно войти в сношения с бедуинами, минуя неприятности со стороны представителей оттоманского правительства. Вследствие такого положения вещей, консулы отклоняют обыкновенно такое ходатайство или в лучшем случае передают его от себя агенту. Иметь же на востоке дело с агентами и посредниками весьма рискованно. Замечания генерала Твид о том, что Бомбей предоставляет собою наибольший рынок арабских лошадей, заслуживает внимания. Генерал рассказывает, что во время его пребывания в Бомбее, за какие-нибудь 5 — 6 месяцев было высажено на берег в портах Персидского залива приблизительно до трех тысяч лошадей. Так как из этого числа были выбраны лошади для всей Индии, России, Германии и Соединенных Штатов, то можно полагать, что между ними были и довольно ценные животные. В Бомбее получается впечатление, точно над всей коннозаводской Аравией наброшена сеть, и уловленное сбывается в Индии. Во всяком случае несомненно, что нет такого жеребенка, которого бы не увидели в один прекрасный день в Бомбее. Мы говорим конечно о продажных лошадях. На ипподроме в Пооне всегда находится много недурных жеребцов; тут цены сравнительно не высоки, начиная с тысячи рублей. Но несмотря на все это нам кажется, что в Бомбее покупать более чем рискованно. Тут можно получить такого чистокровного араба, который никогда не видал ни пустыни, ни моря, а увидел свет Божий где-нибудь в Индии или в Австралии.

Одними теоретическими соображениями никогда не дойти до такой тонкости, чтобы выбрать действительно годного производителя, в смысле чистоты крови, игнорируя место его рождения. Надо вложить много опыта в это дело, чтобы выбрать жеребца чистой крови, где бы таковой ни родился — в Аравии, Индии или Австралии.

Делать дальнейшие выдержки из высшей степени интересной книги генерала Твида мы не будем за недостатком места, но это такая книга, с которой рекомендуем ознакомиться всякому иппологу, желающему получить точное представление о пресловутом коннозаводстве на востоке, этой колыбели арабской лошади, с нежными и благородными формами которой мы знакомимся еще в детстве по всевозможным картинкам. 

Книга эта без всякого сомнения превосходить все, что написано до сих пор по этому вопросу, и остается только пожалеть, что слишком высокая цена, около 50 руб., не позволять каждому любителю иметь ее в своей библиотеке. Нельзя также не пожалеть, что до сих пор нет перевода этого сочинения, из которого наши арабоманы могли бы извлечь для себя много полезного.

Четвертый знаток арабской лошади Густав де-Вольгренан, служащий в управлении французского коннозаводства и изучавший дело на месте, пишет следующее о неджедских лошадях:

“Я постараюсь описать лошадь центральной Аравии, которая так часто восхваляется людьми, не видавшими ни одного экземпляра этой породы. Быть может тому или другому из европейцев и удалось проникнуть в царство Вагабитов, но вернуться оттуда, сколько мне известно, не удавалось ни одному. Даже султан не решился послать туда своих солдат и довольствуется тем, что содержит незначительный гарнизон в Мекке, Медине и Джедде. Но войска эти живут, как пленные, за стенами, ибо туземцы-бандиты, до наших дней не утратившие своей дикости, властвуют тут, как желают. Если бы не Магомет-Али, завоевавший в 1832 г. всю страну и державший ее девять лет в своих руках, то нам европейцам ничего бы не было известно об ее коннозаводстве. Когда же этот египетский паша принужден был в 1841 году очистить страну, то он захватил с собой большое число лошадей и этому обстоятельству мы обязаны тем, что в Египте появились неджедские лошади. К сожалению, египтяне так мало ценили эти сокровища, что вскоре от них ничего не осталось. Мне удалось в 1848 году видеть в Египте около 700 неджедских лошадей. В виду того, что неджедская лошадь считается совершеннейшим типом лошади, то я признаю своей обязанностью описать ее более подробно. Названная раса без всякого сомнения самая благородная из всех встречающихся на востоке: нервная система у нее развита больше, чем у других. Легкая четырехугольная голова имеет на носовой кости заметное углубление, еще более выделяющееся вследствие сильного развития ноздрей. Выразительные, умные глаза замечательно красивы, шея очень грациозной формы, волос тонок, мягок и блестящ как шелк, движения в смысле гармонии, мягкости и эластичности, не оставляют желать ничего лучшего. Все это относительно преимуществ. Теперь скажу о недостатках. Неджедская лошадь очень мала (1,32—1,43 метра); спина и крестец, достаточной правда длины, весьма часто не только сед листы, но и плохо связаны крупом, который обыкновенно короток и округлен; скакательные суставы обыкновенно узки; в высшей степени чистые и сухие ноги чересчур тонки; длинный пружинистый бабки часто неправильно поставлены; кроме того движения далеко не размашисты”.

Такой отзыв французского чиновника по коннозаводскому ведомству кажется нам тем более заслуживающим внимания, что он был всегда ярым сторонником ориентального скрещивания.

Чиновник нашего Главного Управления Государственного Коннозаводства, посетивший Аравию, тоже не восхищался виденным у бедуинов, и хотя не внес ничего нового в то, что известно нам из описаний других лиц, тем не менее, ни в чем с ними не расходится.

Английский офицер, мистер Вильям Гиффорд Пальгрэв, посетивший в 1665 году столицу Вагабитов, переодетый в восточное платье, описывает неджедских лошадей как идеал красоты, хотя и он находить их рост чересчур недостаточным. В заводе Фейссула он не видел ни одного экземпляра, достигшего 1,60 метров; средний рост колеблется между 1,50 и 1,55 метров. По сообщению этого офицера, только в Неджеде существуют настоящая неджедские лошади, но и там количество их очень ограниченное, едва достигающее нескольких тысяч голов. Таких лошадей никогда не продают. На вопрос мистера Пальгрэв, как приобретаются такие лошади, ему отвечали: “Как добыча, наследство или подарок”. Как подарок несколько лошадей действительно оставили Неджед, но это случается не часто. Если приходится из политических целей посылать подарок в Египет, Персию или Константинополь, то выбирается жеребец из посредственных, кобылы же ни под какими условиями не переходят границы. В Гайеле и Джебель-Шомере г. Пальгрэв видел несколько удачных экземпляров того типа, который продается европейцам по высоким ценам. Лошади эти происходят почти всегда от кобыл Джебель - Шомер и неджедского жеребца, редко от неджедской кобылы и жеребца Джебель -Шомер, но никогда от двух неджедских родителей. При всех достоинствах кобылы подобная скрещивания дают менее элегантный приплод, чем чистые неджедские и, кроме того, почти всегда награждены каким-либо пороком, хотя бы и самым незначительным. В виду вышесказанного нельзя не согласиться с г. Шварцнекером, который в своей книге “Die Pferdezucht” говорить, что “в конце концов благороднейший конь пустыни является мифическим конем, многими описанный, редко виденный и, пожалуй, еще реже, если вовсе, не видевший Европы. Это могло произойти только благодаря аукциону лошадей Аббаса-паши, имевшаго возможность собрать все лучшее”.

Восторженный арабоман В. С. Блент пишет следующее о воспитании арабской лошади: “Родившийся в пустыне жеребенок встречает массу невыгодных для его развития условий; уже в утробе матери он голодает и рождается обыкновенно истощенным. Несмотря на это, по арабскому обычаю его отнимают от матери уже через месяц; но и во время кормления матерью его при ней не оставляют, а привязывают к палатке за левую ногу, выше скакательного сустава. Пока племя находится на стойбище, жеребенок не производит никакого движения и только во время переходов он может размять свои ноги.

В следующие за первым месяцы, корм состоит из верблюжьего молока и фиников, не пригодных для хозяина; в лучшем случае его отводят на лужайку, обеденную уже взрослыми лошадьми. Осенью жеребенок предоставляется на произвол судьбы, но снабжается предварительно тяжелыми железными путами, чтобы затруднить конокрадство. Годовой жеребенок не похож на потомка славной арабской лошади; только в третью весну он начинает поправляться и тогда же поступает в выездку, производящуюся самым примитивным образом. Если оказывается, что из него не может выйти ценной лошади, он продается маклакам, которых всегда достаточно по границам степи”.

Нельзя не удивляться жизненной силе арабской породы, если при описанных выше условиях славный конь пустыни еще существует. Только раса, в жилах которой течет неиссякаемый поток чистейшей и благороднейшей крови может не погибнуть совершенно при такой борьбе за существование.

Нам остается еще в интересах полноты указать на книгу князя А. Г. Щербатова и графа С. А. Строганова “Книга об Арабской лошади”. Этот красиво изданный труд не говорит в сущности ничего нового. Авторы фанатично преклоняются, по-видимому, перед арабской легендарной лошадью.

Авторитетный знаток Аравии Даути к сожалению не интересовался ни лошадью, ни вообще животноводством и в его почтенных исследованиях мы ничего для нас полезного не нашли. Пальгрэв, про которого сложилось, кажется не основательно, убеждение, что он никогда в средней Аравии не был, дает не мало интересного, но считаться знатоком лошади во всяком случае не может; это не ипполог, не наблюдательный зоолог, а только талантливый писатель, одаренный восточною фантазией.

Записки убитого в 1855 г. француза Губерта, два раза посетившего Неджед, к сожалению исчезли.

Таким образом по вопросам коннозаводства, если не считать генерала Твида, остается лишь авторитетным названный выше труд Блента, с которым в большинстве случаев нельзя не согласиться.

Центр тяжести вопроса в том, существует ли в Срединной Аравии лошадь, представляющая прототип этого животного в высшей степени его развития, выраженный в возможно полном сосредоточении всех лучших качеств, притом в большем совершенстве, нежели у всех других конских пород? На этот вопрос граф Врангель в весьма категоричной форме отвечает отрицательно и с этим, опираясь на авторитетная указания некоторых исследователей, нельзя не согласиться.

Нет сомнения, что в Неджеде существует еще некоторое количество лошадей чистейшей крови, и вероятно возможно собрать несколько десятков выдающихся кобыл, происходящих от высокоблагородных предков; это высказал 19 лет назад Блент. 

Но с каждым годом число таких кобыл уменьшается.

При повторяющихся набегах Арабов на соседние племена и вовремя их междоусобиц жеребцы оказываются неудобными, выдавая своим ржанием подкладывающегося всадника; меринов у арабов не бывает, так как холощение противоречит их религиозному мировоззрению. Жеребцов таким образом держат исключительно для расплода, а эта роскошь доступна лишь наиболее знатным шейхам и князьям, но и те содержат своих жеребцов на скудном корме и при весьма неудовлетворительном уходе.

Условия для конеразведения в Аравии вообще плохи; восточная небрежность отсутствие понятий о заводском деле и необычайно высоки цены на ячмень, возделываемый чуть не в садах и огородах и привозимый в Неджед из Багдада и Буссора, тормозят коннозаводство.

Лучший конский завод в Неджеде принадлежим богатейшему к знатнейшему эмиру в Джеббель Шамчара, Ибн Рашиду; жеребцы его безусловно чистой крови, но содержатся ужасно; ноги опухают от отсутствия движений, копыта отрастают башмаком. Это лучший случный пункт в средней Аравии. Барон Нольде удивляется, что в Неджеде еще встречаются первоклассный кобылы, но уверен, что и они скоро переведутся.

Неджедские кобылы не велики (от 1,40 до 1,45 м.). Любимицу Эмира Ибн Рашида, кобылу “Фару” подробно описывает барон Нольде. Она рыжей масти, происходив из поколения Аббиэ-Амджрес, т. смешения крови Кейлан-эль-Аджуса и Сеглави-Джедрас сложена безукоризненно. Характер “Фару” имела злой и была дурноезжа, что вообще является редким исключением в Аравии.

Ипполог Густав Pay, обозревший французские и венгерские заводы, в брошюре под заглавием “Die Zucht des Anglo-Arabers in Frankreich und die Zucht des Arabers in Babolna” [Брошюра эта составляет приложение к капитальному труду Густава Pay о задачах и развит германского коннозаводства] описывает всех арабских лошадей которых управление Французского Государственного Коннозаводства в главном депо “Помпадур” и в случных пунктах “Тарб” и По” назначало в случку. “Очевидно, говорить автор, большинство кобыл обнаруживают общий недостаток арабской лошади, короткое, крутое плечо но этот расовой признак служить отличием арабской лошади от английской”.

Заводские жеребцы в “Помпадуре”, по мнению Pay, могут быть разделены на 4 типа: 1) благородный, легкой лошади с несколько горизонтальным крупом; 2) более тяжелой лошади сбитой, с округленной переднею частью, круто изогнутыми ребрами, лебединой шеей, несколько тонкими ногами и особенно бабками, 3) легкой лошади, с боков сжатой, с скошенным крупом, менее благородной и изящной, но сухой и относительно работоспособной; 4) неблагородной мелкой лошади с неуклюжей шеей и с плохими движениями. Pay утверждает, между прочим, что разнообразие между представителями арабской расы весьма велико и это как нельзя более доказывают французские экземпляры.

Всякий раз, когда я спускался с деревенского угора на луг, я как бы вновь и вновь попадал в свое далекое детство — в мир пахучих трав, стрекоз и бабочек и, конечно же, в мир лошадей, которые паслись на привязи, каждая возле своего кола.
Я частенько брал с собой хлеб и подкармливал лошадей, а если не случалось хлеба, я все равно останавливался возле них, дружелюбно похлопывал по спине, по шее, подбадривал ласковым словом, трепал по теплым бархатным губам и потом долго, чуть не весь день, ощущал на своей ладони ни с чем не сравнимый конский душок.
Самые сложные, самые разноречивые чувства вызывали у меня эти лошади.
Они волновали, радовали мое крестьянское сердце, придавали пустынному лугу с редкими кочками и кустиками ивняка свою особую — лошадиную — красоту, и я мог не минутами, часами смотреть на этих добрых и умных животных, вслушиваться в их однообразное похрустывание, изредка прерываемое то недовольным пофыркиванием, то коротким всхрапом — пыльная или несъедобная травка попалась.
Но чаще всего лошади эти вызывали у меня чувство жалости и даже какой-то непонятной вины перед ними. Конюх Миколка, вечно пьяный, иногда и день и ночь не заявлялся к ним, и вокруг кола не то что трава — дернина была изгрызена и выбита дочерна. Они постоянно томились, умирали от жажды, их донимал гнус — в затишные вечера серым облаком, тучей клубился над ними комар и мошкара. В общем, что говорить, — нелегко жилось беднягам. И потому-то я как мог пытался скрасить, облегчить их долю. Да и не только я. Редкая старушонка, редкая баба, оказавшись на лугу, проходила мимо них безучастно.
На этот раз я не шел — бежал к лошадям, ибо кого же я увидел сегодня среди них? Свою любимицу Клару, или Рыжуху, как я называл ее запросто, по-бывалошному, по обычаю тех времен, когда еще не было ни Громов, ни Идей, ни Побед, ни Ударников, ни Звезд, а были Карьки и Карюхи, Воронки и Воронухи, Гнедки и Гнедухи — обычные лошади с обычными лошадиными именами. Рыжуха была тех же статей и тех же кровей, что и остальные кобылы и мерины. Из породы так называемых мезенок, лошадок некрупных, неказистых, но очень выносливых и неприхотливых, хорошо приспособленных к тяжелым условиям Севера. И доставалось Рыжухе не меньше, чем ее подругам и товарищам. В четыре-пять лет у нее уже была сбита спина под седелкой, заметно отвисло брюхо и даже вены в пахах начинали пухнуть. И все-таки Рыжуха выгодно выделялась среди своих сородичей.
На некоторых из них просто мочи не было смотреть. Какие-то неряшливые, опустившиеся, с невылинялой клочкастой шкурой, с гноящимися глазами, с какой-то тупой покорностью и обреченностью во взгляде, во всей понурой, сгорбленной фигуре. А Рыжуха — нет. Рыжуха была кобылка чистая, да к тому же еще сохранила свой веселый, неунывающий характер, норовистость молодости. Обычно, завидев меня, спускающегося с угора, она вся подбиралась, вытягивалась в струнку, подавала свой звонкий голос, а иногда широко, насколько позволяла веревка, обегала вокруг кола, то есть совершала, как я называл это, свой приветственный круг радости.
Сегодня Рыжуха при моем приближении не выказала ни малейшего воодушевления. Стояла возле кола неподвижно, окаменело, истово, как умеют стоять только лошади, и ничем, решительно ничем не отличалась от остальных кобыл и коней.
«Да что с ней? — с тревогой подумал я. — Больна? Забыла меня за это время?» (Рыжуха две недели была на дальнем сенокосе.)
Я на ходу стал отламывать от буханки большой кусок — с этого, с подкормки, началась наша дружба, но тут кобыла и вовсе озадачила меня: она отвернула голову в сторону.
—  Рыжуха, Рыжуха... Да это же я... я...
Я схватил ее за густую с проседью челку, которую сам же и подстриг недели три назад — напрочь забивало глаза, притянул к себе. И что же я увидел? Слезы. Большие, с добрую фасолину, лошадиные слезы.
—  Рыжуха, Рыжуха, да что с тобой? 
Рыжуха молча продолжала плакать.
—  Ну, хорошо, у тебя горе, у тебя беда. Но ты можешь сказать, в чем дело?
—  У нас тут спор один был...
—  У кого — у нас?
—  У нас, у лошадей.
—  У вас спор? — удивился я. — О чем?
—  О лошадиной жизни. Я им сказала, что были времена, когда нас, лошадей, жалели  и  берегли пуще всего на свете, а они подняли меня на смех, стали издеваться надо мной... — и тут Рыжуха опять расплакалась.
Я насилу успокоил ее. И вот что в конце концов рассказала она мне.
На дальнем покосе, с которого только что вернулась Рыжуха, она познакомилась с одной старой кобылой, с которой на пару ходила в конной косилке. И вот эта старая кобыла, когда им становилось совсем невмоготу (а работа там была каторжная, на износ), начинала подбадривать ее своими песнями.
—  Я   в   жизни   ничего   подобного не слыхала, — говорила Рыжуха. — Из этих песен я узнала, что были времена, когда нас, лошадей, называли кормилицами, холили и ласкали, украшали лентами. И когда я слушала эти песни, я забывала про жару, про оводов, про удары ременки, которой то и дело лупил нас злой мужик. И мне легче, ей-богу, легче было тащить тяжелую косилку. Я спрашивала Забаву — так звали старую кобылу, — не утешает ли она меня. Не сама ли она придумала все эти красивые песни про лошадиное беспечальное житье? Но она меня уверяла, что все это сущая правда и что песни эти певала ей еще мать. Певала, когда она была сосунком. А мать их слышала от своей матери. И так эти песни про счастливые лошадиные времена из поколения в поколение передавались в ихнем роду.
—  И вот, — заключила свой рассказ Рыжуха, — сегодня утром, как только нас вывели на луг, я начала петь песни старой кобылы своим товаркам и товарищам, а они закричали в один голос: «Вранье все это, брехня! Замолчи! Не растравляй нам: душу. И так тошно».
Рыжуха с надеждой, с мольбой подняла ко мне свои огром¬ные, все еще мокрые, печальные глаза, в фиолетовой глубине которых я вдруг увидел себя — маленького, крохотного человечка.
—  Скажите мне... Вы человек, вы все знаете, вы из тех, кто всю жизнь командует нами... Скажите, были такие времена, когда нам, лошадям, жилось хорошо?  Не соврала мне старая кобыла? Не обманула?
Я не выдержал прямого, вопрошающего взгляда Рыжухи. Я отвел глаза в сторону и тут мне показалось, что отовсюду, со всех сторон, на меня смотрят большие и пытливые лошадиные глаза. Неужели то, о чем спрашивала меня Рыжуха, занимало и других лошадей? Во всяком случае, обычного хруста, который всегда слышится на лугу, не было. Не знаю, сколько продолжалась для меня эта молчаливая пытка на зеленой луговине под горой, — может, минуту, может, десять минут, может, час, но я взмок с головы до ног.
Все, все правильно говорила старая кобыла, ничего не соврала. Были, были такие времена, и были еще недавно, на моей памяти, когда лошадью дышали и жили, когда ей скармливали самый лакомый кусок, а то и последнюю краюху хлеба — мы-то как-нибудь выдюжим, мы-то и с голодным брюхом промаемся до утра. Нам не привыкать. А что делалось по вечерам, когда наработавшаяся за день лошадка входила в свой заулок! Вся семья, от мала до велика, выбегала встречать ее, и сколько же ласковых, сколько благодарных слов выслушивала она, с какой любовью распрягали ее, выхаживали, водили на водопой, скребли, чистили! А сколько раз за ночь поднимались  хозяева,  чтобы  проведать  свое  сокровище!
Да, да, сокровище. Главная опора и надежда всей крестьянской жизни, потому как без лошади — никуда: ни в поле выехать, ни в лес. Да и не погулять как следует.
Полвека прожил я на белом свете и чудес, как говорится, повидал немало — и своих, и заморских, а нет, русские гулянья на лошадях о масленице сравнить не с чем.
Все преображалось как в сказке. Преображались мужики и парни — чертом выгибались на легких расписных санках с железными подрезами, преображались лошади. Эх, гулюшки, эх, родимые! Не подкачайте! Потешьте сердце молодецкое! Раздуйте метель-огонь на всю улицу! И лошади раздували. Радугами плясали в зимнем воздухе цветастые, узорчатые дуги, июльский жар несло от медных начищенных сбруй, и колокольцы, колокольцы — услада русской души...
Первая игрушка крестьянского сына — деревянный конь. Конь смотрел на ребенка с крыши родного отцовского дома, про коня-богатыря, про сивку-бурку пела и рассказывала мать, конем украшал он, подросши, прялку для своей суженой, коню молился — ни одной божницы не помню я в своей деревне без Егория Победоносца. И конской подковой — знаком долгожданного мужицкого счастья — встречало тебя почти каждое крыльцо. Всё — конь, всё — от коня:  вся жизнь крестьянская, с рождения до смерти...
Ну и что же удивительного, что из-за коня, из-за кобылы вскипали все главные страсти в первые колхозные годы! У конюшни толклись, митинговали с утра до ночи, там выясняли свои отношения. Сбил у Воронка холку, не напоил Гнедуху вовремя, навалил слишком большой воз, слишком быстро гнал Чалого, и вот уж крик, вот уж кулаком в рыло заехали. Э-э, да что толковать о хозяевах, о мужиках, которые всю жизнь кормились от лошади!
Я, отрезанный ломоть, студент университета, еще накануне войны не мог спокойно пройти мимо своего Карька, который когда-то, как солнце, освещал всю жизнь нашей многодетной, рано осиротевшей семьи. И даже война, даже война не вытравила во мне память о родном коне. Помню, в сорок седьмом вернулся в деревню. Голод, разор, запустение, каждый дом рыдает по не вернувшимся с войны. А   стоило   мне   увидеть   первую лошадь, и на мысли пришел Карько.
— Нету вашего Карька, — ответил мне конюх-старик. — На лесном фронте богу душу отдал. Ты думаешь, только люди в  эту войну воевали?   Нет, лошади тоже  победу  ковали,  да еще как...
Карько, как я узнал дальше, свой жизненный путь закончил в самый День Победы. Надо было как-то отметить, отпраздновать такой день. А как? Чем? Вот и порешили пожертвовать самой старой доходягой. Короче, когда Карько притащился из лесу со своим очередным возом, на него сверху, со штабеля, обрушили тяжеленные бревна...
В каждом из нас, должно быть, живет пушкинский вещий Олег, и года три назад, когда мне довелось быть в Росохах, где когда-то в войну шла заготовка леса, я попытался разыскать останки своего коня. Лесопункта давно уже не было. Старые бараки, кое-как слепленные когда-то стариками да мальчишками, развалились, заросли крапивой, а на месте катища, там, где земля была щедро удобрена щепой и корой, вымахали густые заросли розового иван-чая. Я побродил возле этих зарослей, в двух-трех местах даже проложил через них тропу, но останков никаких не нашел...
...Рыжуха все так же, с надеждой, с мольбой смотрела на меня. И смотрели другие лошади. И казалось, все пространство на лугу, под горой — сплошь одни лошадиные глаза. Все, и живые, на привязи, и те, которых давно уже не было, — все лошадиное царство, живое и мертвое, вопрошало сейчас меня. А   я   вдруг   напустил   на себя бесшабашную удаль  и воскликнул:
—  Ну,   ну,   хватит   киснуть!  Хватит забивать  себе  голову всякой ерундой. Давайте лучше грызть хлеб, пока грызется.
И вслед за тем, избегая глядеть в глаза Рыжухе, я торопливо бросил на луг, напротив ее вытянутой морды, давно приготовленный кусок хлеба, потом быстро оделил хлебом других лошадей и с той же разудалой бесшабашностью театрально вскинул руку:
—  Покель! В энтом деле без банки нам все равно не разобраться... — И, глубоко сунув руки в карманы модных джинсов, быстрой, развязной походкой двинулся к реке.
А что я мог ответить этим бедолагам? Сказать, что старая кобыла ничего не выдумала, что были у лошадей счастливые времена?
Я пересек пересохшее озеро, вышел на старую, сохранившуюся еще от доколхозных времен межу, которая всегда радовала меня своим буйным разнотравьем.
Но я ничего не видел сейчас.Все мое существо, весь мой слух были обращены назад, к лошадям. Я ждал, каждым своим нервом ждал, когда же они начнут грызть хлеб, с обычным лошадиным хрустом и хрумканьем стричь траву на лугу. Ни малейшего звука не доносилось оттуда.
И тогда я вдруг стал понимать, что я совершил что-то непоправимое, страшное, что я обманул Рыжуху, обманул всех этих несчастных кляч и доходяг и что никогда, никогда уже у меня с Рыжухой не будет той искренности и того доверия, которые были до сих пор. И тоска, тяжелая лошадиная тоска навалилась на меня, пригнула к земле. И вскоре я уже сам казался себе каким-то нелепым, отжившим существом. Существом из той же лошадиной породы...
 

РАССКАЗ НАЧИНАЕТ ЕЛЕНА ПЕТУШКОВА
Когда мне придется расстаться со спортом, я перестану ходить на соревнования. Не буду близко подходить к лошадям. Даже в цирке не стану бывать, чтобы не вдыхать знакомый и зовущий сладковатый запах конюшни. Слишком сильную это будет вызывать тоску, от которой нет лекарств, нет противоядия.
Прежде я искренне считала и говорила, что спорт для меня — всего лишь увлечение, по-новомодному — хобби, а основное в жизни — работа, но однажды обнаружила, что если и представляю для людей, для общества интерес, то прежде всего именно как спортсменка. Вначале меня это даже шокировало — не главное во мне заслоняло от людей главное. Но потом я поняла, что для меня самой нет здесь главного и не главного: то и другое — две половинки моего сердца.
Наука и спорт — это вся моя жизнь, два мира, в одном из которых превалирует наслаждение разума, в другом — накал страстей, и они дополняют друг друга. Когда это двуединство распадется — а это когда-нибудь произойдет, — я и стану даже издалека отворачиваться от лошади, чтобы не бередить душ
1
Впервые в жизни очутившись в седле, я почувствовала себя хоть и неуютно — очень почему-то высоко над землей, — но терпимо. Однако лишь раздалась команда "Рысью ма-арш!", я ощутила сильнейшие толчки, непрерывно следовавшие один за другим. Седло вдруг оказалось необычайно скользким, и каждый следующий толчок заставлял меня сползать то вправо, то влево… Я было решила, что мой караковый Избыток вознамерился избавиться от меня и брыкается наподобие дикого мустанга. Однако он всего-навсего двинулся вперед неширокой рысью. Во мне с подозрительным упорством росло желание очутиться на земле — не на четырех чужих, а на собственных двух ногах.
Но, как ни странно, я все еще была в седле. Больше того — через несколько минут в движениях Избытка проступил для меня определенный ритм. Поймав его, я стала приподниматься на стременах, так сказать, через раз. Кажется, что-то начинало получаться.
Тренер смотрел на меня, как мне почудилось, с живейшим интересом. Я была уверена, что его волнует только один вопрос: когда девчонка наконец свалится?
Но я ошиблась. Тренер подошел к маме и спросил, ездила ли я верхом раньше. Услышав, что не ездила, недоверчиво покачал головой.
А ведь я действительно была в седле впервые, и мои неожиданно обнаружившиеся способности по части посадки вряд ли можно было объяснить наследственностью — тем, например, что мама в годы своего детства, когда отдыхала летом в деревне, любила ездить в ночное, выменивая это счастье у местного мальчика Васи Котла за пустую жестянку из-под монпансье.
Я не питала особой склонности к спорту. Росла робкой домашней девочкой, несмотря на старания мамы сделать меня деятельной, независимой, умеющей давать сдачи. Помню себя в подъезде нашего дома в Старопименовском переулке, у пыльного окна. Мама отправляла меня гулять, а я осмеливалась выйти во двор, лишь когда не было риска столкнуться с мальчишками — существами другой породы, непонятными, шумными и опасными, которые при случае могут расквасить тебе нос или отобрать санки. Если же риск был, я предпочитала, томясь от безделья и скуки, простоять положенный для гулянья час в подъезде и вернуться потом к любимым книгам.
Я читала запоем. Когда родители гасили свет, читала под одеялом с фонариком. Меня привлекали серьезные, «взрослые» книги и в то же время Майн Рид, Фенимор Купер, Дюма. Мне хотелось уметь стрелять, фехтовать, ездить на лошади. Так называемые чисто женские занятия — шитье, вышивание, вязание на спицах — меня никогда не притягивали и до сих пор вызывают раздражение, хотя я не принадлежу к нетерпеливым натурам. Но мечты о лихих мужских делах были пассивны: я играла гаммы на рояле, получала, начиная с первого класса похвальные грамоты и скрывалась от шумного мира в подъезде.
Моя нелюбовь к прогулкам усиливалась от убеждения, что это неинтересное, бесполезное времяпрепровождение и от него надо любым способом избавиться… Оставляя папу, маму и бабушку в приятном заблуждении, что ребенок дышит свежим воздухом, я отправлялась прямым сообщением в школу, в какой-нибудь кружок: биологии, химии, физики, математики…
Одно время самым заманчивым для меня был кружок драматический. Я играла главную роль в сцене из повести Гайдара «Школа»: на мне были синие лыжные шаровары, а тогдашние мои длинные толстые косы спрятаны под старую кепку, в которой папа ездил на рыбалку. Толстая девочка из соседнего класса по прозвищу Понька изображала кадета: как Арлекин, лупила меня по голове бумажной палкой, и я, как Пьеро, валилась за кулисы.
Моя артистическая карьера завершилась тогда печально. В шестом классе мы учили на украинском языке стихотворение Шевченко «Заповит»; преподавательница литературы пришла к выводу, что я декламирую его выразительно и с чувством, и рекомендовала меня в программу концерта для избирателей. Я смело вышла к краю сцены, перевела дыхание и начала: "Як умру, то поховайте мэне на могили…" Публика сосредоточенно молчала, очевидно проникнувшись серьезностью темы. И вдруг я почувствовала, что зал меня словно гипнотизирует и я не помню дальше ни строчки. После маленькой паузы я снова произнесла: "Як умру, то поховайте…" И опять — стоп. У меня ноги одеревенели. Послышались смешки. "Як умру…" — в третий раз пролепетала я и под общий хохот опрометью кинулась со сцены.
Этот эпизод можно было бы не вспоминать — он похож на многие, описанные в рассказах для детей и о детях, но я привожу его в качестве иллюстрации одной из черт своего характера. Я немало страдала от того, что мне трудно было входить в контакт с людьми, выступать в аудитории, вообще говорить что-то на людях. Отчасти причина моей тогдашней застенчивости — повышенное, болезненное самолюбие: я боялась, что сказанное может быть сочтено недостаточно умным. Помню свои муки на еженедельных заседаниях нашей кафедры биохимии МГУ — это когда я уже стала аспиранткой. На этих заседаниях обсуждали чью-нибудь работу, и каждый мог задать вопрос или высказать свои соображения. У меня были соображения, но я молчала, не умея себя преодолеть, и когда однажды решилась, голос дрожал, все внутри дрожало, на глаза наворачивались слезы. Первый шаг — всегда самый трудный. Смелость нужна не только для того, чтобы преодолеть свою робость. Она нужна в науке, чтобы доказывать и отстаивать идеи, не бояться ошибок.
Этой смелостью, умением преодолевать себя я целиком обязана спорту. Он научил меня владеть собой, своими эмоциями: стрессовое состояние вообще присуще спорту, естественно для него. Когда я была начинающей спортсменкой, то даже маленькие соревнования настолько выводили меня из равновесия, что я переставала спать по ночам за три дня до старта, а выступление заканчивалось слезами где-нибудь в деннике — своего рода эмоциональной разрядкой. Сейчас я сохраняю полное самообладание даже во время чемпионатов мира.
Волнуюсь ли я при этом? Безусловно, самообладание не синоним спокойствия, оно лишь не дает прорваться излишнему волнению, оставляя хозяином положения не эмоции, а разум.
Излишнее волнение — это рассредоточенность, а конкретность цели, присущая спортивным соревнованиям, заставляет сосредоточиться и, следовательно, совладать с волнением. Я, например, всегда волнуюсь, когда надо выезжать в манеж, на старт. Но я знаю, что мои ощущения передаются лошади, что мои действия могут отличаться от тех, к которым лошадь привыкла на тренировках, и она, значит, станет иначе на них реагировать, она в состоянии поступить непредвиденно.
Следовательно, я обязана взять себя в руки, и эта главная мысль, этот приказ, отданный себе, вызывает нужную волевую концентрацию.
Но наукой давно установлено — и это знают на собственном примере артисты, профессиональные лекторы, спортсмены, — что, когда ты не взволнован, когда слишком спокоен, это не к добру. Отсутствие должного подъема, накала мешает показать все, на что ты способен. И если ты не взволнован, то не взволнуешь аудиторию, не найдешь с ней контакта. Если ты не взволнован, то не выступишь в соревнованиях чуть лучше, чем в принципе ты способен, но ведь это «чуть» и приносит победу.
…Актрисой мне пришлось ощутить себя еще раз — много позже, на втором курсе университета. В Москве был впервые организован мюзик-холл, и для программы "Когда зажигаются звезды" понадобилась лошадь. К нам в клуб обратились с этой просьбой, сказав, что, если лошадь сможет немного потанцевать, будет неплохо, а еще лучше, если в придачу к ней дадут всадника.
Программу вели известные эстрадные актеры Лев Миров и Марк Новицкий. Они играли в "живые шахматы". Миров, естественно, проигрывал и в запальчивости кричал: "Дайте мне коня, и я выиграю!" Неожиданно ему выводили живого коня — мою тогдашнюю темно-шоколадную кобылку Каплю с крупом, расчесанным в виде шахматной доски (эти шашечки делаются просто: мокрой расческой надо водить по шерсти в двух противоположных направлениях). Дальше следовала забавная сцена, потом Миров подставлял к лошади стул, залезал в седло и удалялся, скрючившись, но торжествуя победу. Потом объявляли: "Высшая школа верховой езды! Выступает студентка МГУ Елена Петушкова". Капля исправно совершала пару пируэтов, менку ног и пассаж, а у меня над прической "конский хвост" колыхался огромный голубой бант — такое было режиссерское решение.
Мои «гастроли» продолжались девять дней. Дальше начались занятия, мюзик-холл уехал, а программа ничего не потеряла: в других городах Мирову выводили местного упряжного сивку. Я до сих пор храню номер журнала «Цирк» с рецензией, в которой написано: "Спортсменка, наверное, не худо действует в манеже конно-спортивной школы, но на сцене выглядит неинтересно".
2
Из всех моих многочисленных детских увлечении одно прочнее всего проросло во взрослую жизнь — увлечение животными. Это у меня от родителей, но им же приходилось и страдать — они оказались подлинными жертвами "зоологических страстей" дочери.
В восьмиведерном аквариуме, несмотря на множество прочитанных книг, было невозможно установить биологическое равновесие: улитки размножаться не хотели, гуппи очень хотели и от них никак нельзя было избавиться, ценные и редкие рыбы имели подозрительную склонность быстро подыхать.
Затем семья двинулась вверх по систематической лестнице живых существ, перейдя к более высокоорганизованным — в доме появилась черепаха. Она любила, когда ей чесали шею, и поражала тем, что не хотела спать зимой. Это вызывало дополнительные трудности — надо было выращивать для нее салат. Однажды на Новый год я скормила ей три свежих огурца из пяти, преподнесенных нам как редкий в то время деликатес. Потом мы узнали, что причинами бессонницы черепахи были хорошее питание и теплая батарея, под которой мы ее поселили.
Вслед за черепахой появился лисенок. Очаровательное создание, озорное и нахальное, по кличке Лизка. Была она воровата, любила стращать на даче соседских кур и кроликов, причиняя нам всяческие неприятности. Поразительно умела прикидываться умершей: обмякала, закатывала глаза, и ее можно было поднимать вверх за лапы — голова и хвост бессильно свисали. Что с ней ни делай, все бесполезно. Только решив, что достаточно нас напугала, она оживала и принималась носиться по комнате.
Осенью, когда Лизка выросла в настоящего зверя, мы унесли ее подальше в лес и отпустили и только позже узнали, чем был чреват наш легкомысленный поступок.
Пожив в обществе человека, дикие животные теряют способность приспосабливаться к жизни, естественной для сородичей, и быстро погибают. Именно поэтому знатоки природы настоятельно рекомендуют не вмешиваться, если вы вдруг увидите в лесу птенца, выпавшего из гнезда, зайчонка, который, как вам кажется, остался без мамы. Без вашего вмешательства у животного больше шансов выжить, нежели после того, как вы подержите его у себя дома и потом отпустите.
После Лизки пришла очередь фокстерьера Джолли. Он доставлял много забот и хлопот, но опять-таки не мне, а родителям.
Мне не хотелось бы, чтобы строгий читатель решил, что в детстве меня баловали, потакая всем прихотям. Родители прекрасно знали, когда надо сказать «нет», и говорили это достаточно твердо.
Но они поощряли тяготение детской души ко всему живому, понимали, что общение с четвероногим существом, нашим младшим братом, делает нас добрее и мудрее.
В глазах людей, не любящих животных или никогда не имевших с ними дела, все «собачники» и «лошадники» немножко ненормальны. С их точки зрения, хлопоты собаковода (на этом примере мне легче выразить свою мысль) просто чудачество и блажь. Бывает, посетуешь, что не можешь всей семьей уехать в отпуск, потому что не с кем оставить собаку, а тебе в ответ: "Отнесите в ветполиклинику, там ее усыпят, и вся недолга".
Мороз по коже от такого совета.
Иные городские «заботливые» родители воспитывают в детях боязнь животных, неприязнь к ним: "Не подходи к собаке, укусит", "Не трогай кошку, заразы наберешься". И вот «обработанный» таким способом ребенок при виде животного ревет, как пароходная сирена, прячась за мамину юбку, или, наоборот, родители удивляются, откуда вдруг в ребенке черствость, жестокость, даже садистские наклонности.
Когда живешь в большом городе, порывается непосредственная связь с природой. Но природа мстит за пренебрежение к себе. Жалости достоин тот, кто утратил связь с природой и не стремится вновь обрести ее. Он сам не сознает, как беден духовно.
Однако не одной только тягой к природе объясняется желание завести, например, собаку или заняться верховой ездой, сделавшейся сейчас чем-то вроде моды. Почему человеку дорого животное, которое он приручил? Отчасти потому, что нам дорого все, во что вложены наш труд, любовь, страсть. Любимое дело — частица тебя самого.
Однако это не единственная причина. Живое существо сторицей платит за заботу, а радость общения с ним оттого, что оно тебя понимает, что любит бескорыстно, заставляет забывать обо всех трудах. Животное не умеет предавать, быть подлым. Оно твой друг до последнего дыхания.
Лошади — прекрасные, благородные создания. Человек, способный чувствовать красоту, не может оставаться к ним равнодушным. Джек Лондон писал, что нет такого преступления, на которое не пошел бы мужчина ради женщины, лошади и собаки. Сказано чересчур сильно, но зерно истины в этом есть…
Для удовлетворения этой тяги иному человеку, приобщенному к миру «лошадников», не обязательно иметь свою лошадь или участвовать в соревнованиях. Ему достаточно жить в этой атмосфере, дышать этим воздухом, и он будет счастлив. Помню, я случайно услышала разговор двух мужчин. Один, бывший конник, давно уже сам не выступал, но по должности был связан со спортом. Возраст его приближался к пенсионному, и он сказал своему собеседнику, что ему предлагают хороший пост — на свежем воздухе. Директором санатория. И второй изумленно, гневно воскликнул: "Неужели же ты на какой-то санаторий променяешь ло-ша-дей?"
Итак, если большой спорт — это большая страсть и страсть к животным — большая страсть, то какой же она становится огромной, сливаясь воедино — в конный спорт!
Преданность конника лошадям и всему, с ними связанному, можно сравнить с преданностью моряков морю и летчиков небу.
3
Я училась в девятом классе, когда увидела на улице объявление о том, что в Сокольниках организуется прокат лошадей. Мой опыт верховой езды ограничивался осликом в зоопарке по кругу. Но и этот друг был для меня огромным, ярким переживанием.
Объявление я прочла и ввиду некоторой пассивности характера и робости восприняла его абстрактно: ах, мол, хорошо бы… Тут же, конечно, появились сомнения: а вдруг надо мной станут смеяться, а вдруг там одни мальчишки? Конечно, только мальчишки…
Но загорелась мама: "Давай ездить вместе!" — и за маминой спиной я, естественно, почувствовала себя спокойнее.
Публика собралась разная — не только мальчишки, но и девчонки, и взрослые тоже. В нашей группе был инженер, гримерша с «Мосфильма», был слесарь — он пришел с сыном, и этот мальчуган, Гена Самоседенко, стал впоследствии членом сборной страны по преодолению препятствий.
Вышел тренер, вынес большой фанерный лист с кличками прокатных лошадей. Эти клички показались мне странными, экзотическими. Я не знала тогда, что в имени лошади должна быть первая буква имени отца и первая буква имели матери. Например, Пепел звался так (хотя был не серым, не пепельным, а вороным), потому что его отец — Пилигрим, мать — Полынь, Абакан — от Абсента и Алупки.
В тот первый раз, как я уже говорила, мне достался караковый кабардинский конь Избыток, и я неожиданно для себя поймала ритм его рыси.
Прокатные лошади — существа особого рода, опытнейшие и хитрейшие создания. За долгие годы общения с людьми они обстоятельно изучили "гомо сапиенс" и не без оснований пришли к выводу, что обвести его вокруг пальца — ну, скажем, вокруг копыта — дело довольно простое.
Как только в седло садится человек, берущий с особым шиком поводья и хлыст, лошадь уже знает, с кем имеет дело. Если его наигранная уверенность — только поза, если это новичок, то будьте спокойны: через несколько минут вид у него будет жалкий.
Он пытается заставить лошадь перейти из шага в галоп, но ей этого страшно не хочется. Он дергает повод, бьет ее пятками, хлыстом, кричит — лошадь неподвижна. Она не нервничает, она чувствует себя хозяйкой положения. Стоит себе в центре манежа, пока тренер не хлопнет бичом. Тогда все прокатные лошади бросаются в стороны, делая вид, что ужасно испуганы, и новички сыплются с них, точно спелые груши.
Интересно, что лошади чувствуют не силу всадника, а именно опыт, и скорее слушаются маленькую и слабенькую, но умеющую ездить девочку, нежели сильного, здорового, неумелого парня.
Помню, в Цахкадзоре перед Мексиканской олимпиадой мы по вечерам ездили на лошадях на прогулку в горы. Однажды нас упросил взять его с собой известный борец-полутяжеловес Борис Гуревич, могучий атлет с великолепной фигурой: он позировал Вучетичу для знаменитой скульптуры "Перекуем мечи на орала", стоящей перед зданием ООН в Нью-Йорке. Ему дали многоопытную пятиборную лошадь, он взобрался на нее, а я, сидя на Пепле, взяла повод и повела за собой. Однако, когда мы проезжали мимо столовой, где всегда было довольно людно, Борино самолюбие взыграло, и он потребовал повод. Лошадь тотчас встала как вкопанная. Я сказала: "Дави ее ногами". Боря сжал бока могучими ножищами — никакого впечатления. "Бей пятками!" Звук был как на барабане — результат тот же. Кончилось тем, что лошадь преспокойно отвезла бедного Борю к себе на конюшню.
Меня, кстати, всегда удивляет упорное стремление лошадей домой. Казалось бы, стоя двадцать два часа в сутки в тесном деннике, они должны радоваться возможности поразмяться. Но даже самые молодые и энергичные очень неохотно идут от конюшни, а назад всегда готовы нестись во весь опор. Если дать лошади одной, без всадника, побегать в манеже, то после десяти-пятнадцати минут дикой скачки, прыжков и вставания на дыбы она успокаивается и тотчас устремляется в свой денник.
Итак, я увлеклась конным спортом. Вернее, спортом это для меня не было — просто нравилось ездить верхом. Я приобрела в Военторге шпоры: только их не хватало для полного счастья. В те годы кавалерия еще существовала как род войск, и шпоры продавались свободно. Правда, в Сокольниках моя обнова вызвала реакцию не уважительную, а насмешливую: мне объяснили, что так — колесиками вверх — шпоры носил князь Юрий Долгорукий, а в двадцатом веке носят колесиками вниз…
Раздобыла книгу "Учись ездить верхом" знаменитой спортсменки А. М. Левиной. Таскала ее с собой в школу, и однажды учительница географии потребовала положить ей на стол то, что я читаю, а заодно дневник. Это ввергло меня в полную панику: даже обыкновенная четверка была для меня трагедией, а замечание в дневнике граничило с катастрофой. Но брошюра о верховой езде, отобранная у тихони, столь изумила географичку, что наказания я избежала.
В конце первого года обучения я выполнила норму третьего разряда по преодолению препятствий. Правда, такой результат зависел больше от лошади, чем от всадника — хороший, опытный прыгун сам все мог проделать, без понуканий. А мне, к счастью, достался могучий вороной Баркас, которому было уже 16 лет, но он продолжал верой и правдой служить в учебной группе. Он вихрем пронес меня через все невысокие, 90-сантиметровые препятствия. Вечером мы с мамой открылись папе, который очень боялся за меня и решительно возражал против этих моих занятий. Он был слегка рассержен, но в то же время горд за дочь.
До этого момента, как я говорила, спортсменкой я себя не ощущала. Спорт как таковой не признавала вообще, физкультура в школе была самым моим нелюбимым предметом. Физической выносливостью не обладала — разве что неплохой координацией: прилично играла в пинг-понг, плавала, гребла. Когда позже, в МГУ, сдавала норму ГТО по лыжам, преподаватель рекомендовал мне заняться гонками всерьез: "У вас очень правильная техника".
Но вот, получив третий разряд, я испытала счастье и гордость. И произошел перелом. Прежде все, что я делала, сидя в седле, было выполнением посильных заданий. Но, видно, количество перешло в качество — в меня вошел спорт. Крохотный в общем-то успех породил ни с чем не сравнимое ощущение полета души, когда грудная клетка словно расширяется и ты как воздушный шарик — ты летишь.
Второй раз я чувствовала такое, когда стала чемпионкой мира.
Во мне нет жажды победы. Она для меня не самоцель, а награда. Я просто каждый раз стремлюсь показать свой труд, "товар лицом" — все, на что способна, и еще чуть-чуть. Когда это удается, я могу быть счастливой, даже не заняв высокого места, а победы — самые крупные, разумеется, — содержат для меня всегда элемент неожиданности.
Это не только в спорте — это и в научной работе, во всех моих делах. С детства я воспитана в строжайших принципах добросовестности, тщательности, терпения, и эти качества подошли именно к моему виду спорта, к выездке, об особенностях которой я еще расскажу.
С первого по восьмой класс я занималась музыкой и, честно сказать, не очень любила это занятие. Первое время маме приходилось сидеть возле пианино, когда я играла гаммы и этюды. Только став взрослой, я оценила ее усилия. Сейчас у меня мало свободного времени: может быть, два-три раза в год удается положить руки на клавиши, но когда звучит музыка и на сердце становится легче, я с благодарностью думаю о маме.
Усидчивость, очевидно, черта не только врожденная. Усидчивость вырабатывается в детские годы путем непрерывной тренировки, и в первое время необходим контроль со стороны взрослых. Контролировали и меня. Но это был не тот контроль, когда у тебя стоят над душой, теряя самообладание и терпение от малейшей твоей неточности, видя в ошибке чуть ли не крушение семейных надежд…
Говорят об эгоизме ребенка, а разве нет родительского эгоизма? Разве поступки родителей не диктуются подчас их честолюбивыми устремлениями? Разве не этим вызываются решения "семейных советов", идущие вразрез с желаниями, способностями, характерами детей?
Да, мама сидела рядом со мной возле пианино, пока я не привыкла к занятиям музыкой. Сидела рядом во время приготовления уроков — в первые школьные годы. Но я вспоминаю это как ее соучастие в нашем общем с ней интересном деле. Это дело было для меня тем значительнее, чем серьезнее относились к нему взрослые: ведь и папа, посвящавший мне крохи свободного времени, которые у него были, считал мои маленькие школьные проблемы не менее ответственными, чем свои важные служебные дела.
Мама начала работать с четырнадцати лет и очень тяготилась тем, что вынуждена была сидеть дома. Это была ее жертва мне и папе. Домашняя работа однообразна, неблагодарна, бесконечна. Но мама твердо решила, что папа ни о чем не должен заботиться, кроме службы, я — кроме учебы. Я была избавлена от хозяйственных хлопот, хотя это не сделало меня белоручкой: своими делами я занималась с усердием и прилежанием. Но никогда, ни за что я не добилась бы того, чего добилась, если бы не мамина забота, папино доверие и тепло, та атмосфера любви и понимания, которая царила в нашем доме.
Жаль, что осознание этого приходит только с годами. Страшно, если приходит оно слишком поздно или не приходит совсем.
4
Год окончания школы был знаменателен для меня тремя событиями сразу. Я сдала вступительные экзамены на биологический факультет МГУ. Мне предложили заняться выездкой. Я получила персональную лошадь. О каждом из трех событий надо говорить отдельно.
Почему я пошла именно на биофак, очевидно, уже более или менее ясно. Я любила животных, и среди книг, которыми увлекалась в детстве, у меня были красочное издание "Море живет" Тарасова (о морских животных) и потрепанный том издания Брокгауза и Ефрона "Рыбы и гады Российской империи" (гадами прежде называли пресмыкающихся). В седьмом классе я углубилась в химию под влиянием нашей преподавательницы Марии Николаевны Коробковой, совсем юной, очаровательной, синеглазой, влюбленной в свой предмет. Родители опасались, что химия вредна для здоровья, но, когда я была в десятом, им кто-то рассказал, что есть кафедра биохимии (в те годы и слово это звучало необычно). Школу я окончила с золотой медалью, но в ту пору льготы медалистам были отменены, и я сдавала на общих основаниях. Ходили, как всегда, слухи, что экзаменаторы задают какие-то особенно каверзные вопросы. Правда, теперь, сама принимая экзамены, могу категорически утверждать, что спрашиваем мы — как и в ту пору спрашивали — только по школьной программе. Короче, в МГУ я поступила.
Выездкой мне предложил заниматься один из тренеров нашего клуба — Владимир Афанасьевич Васильев. Я не имела об этой спортивной дисциплине ни малейшего представления, как не имеют, очевидно, иные из читателей, поэтому им придется набраться терпения на коротенькую лекцию.
Выездку, или высшую школу верховой езды, можно назвать фигурной ездой на лошади. На площадке размером 60х20 метров всадники в течение 10–12 минут выполняют около 30 различных фигур обязательной программы. Виды соревнований — Малый приз, или Сан-Георг, Средний и Большой (Олимпийский) призы.
Наиболее сложные элементы — смена ног на галопе (чаще мы говорим "менка ног"), пассаж и пиаффе.
Менка очень красива, дословный перевод этого термина с английского "летящая смена ног", и когда лошадь попеременно идет то с правой, то с левой ноги, перебирая ими на весу, чередуя выпады в тот момент, когда она уже оттолкнулась от земли, это действительно создает ощущение полета.
Пассаж, как сказано в международных правилах, высокая укороченная рысь, при которой лошадь словно зависает в воздухе. Пассаж многие видели в цирке, это один из любимых элементов, исполняющийся под «яблочко» или «барыню». А пиаффе — пассаж на месте. Лишь несколько десятков лошадей в мире обучены правильно выполнять эти элементы.
На примере пассажа и пиаффе легко показать, насколько важным фактором удачного выступления служит учет психологии лошади. В основной программе Большого приза, в которой определяется, в частности, командный результат, пассажем все заканчивается. Лошадь грациозно движется пассажем к судьям, останавливается, всадница кланяется, всадник снимает цилиндр (военные берут под козырек), благодаря за судейство. Но на следующий день назначается так называемая переездка — финальный турнир для 12 спортсменов, лучших в личном зачете, и в течение нескольких лет в его программе, в той самой точке, где вчера все завершалось пассажем, следовали еще десять тактов пиаффе. Так вот, лошадь никак не могла понять, почему вчера после пассажа можно было со спокойной душой расслабиться и уходить из манежа, а сегодня надо барабанить на месте эти десять тактов. Она не хочет их отбивать, она отработала, хватит…
Кроме менки, пассажа и пиаффе есть еще пируэты, есть «принимание» — лошадь движется вбок, перекрещивая то передние, то задние ноги, красиво изогнув корпус вокруг внутреннего шенкеля.
Ну а половина программы состоит из того, что в прямом смысле элементами считать нельзя. Это шаг, рысь, галоп — естественные аллюры, разделенные на собранные, средние и прибавленные (по длине шага). Но то, что кажется наиболее простым, подчас оказывается наиболее сложным. Надо четко и вместе с тем плавно показать переходы из прибавленного аллюра, например, в собранный: в первом случае корпус лошади вытягивается, во втором сжимается, как гармошка, а шея то уходит слегка вниз, то поднимается, изгибаясь по-лебединому.
Причем и в том случае, и во всех остальных у стороннего наблюдателя должно создаваться впечатление полной свободы лошади: всадник на ней только сидит, а она все выполняет сама.
Казалось бы, чего проще — остановка. Однако лошадь должна остановиться быстро, но плавно, чтобы не казалось, что она наткнулась на невидимое препятствие. Обе передние ноги и обе задние выровнены как по линейке. Шесть секунд абсолютной неподвижности. Даже если она махнула хвостом, отогнав муху, это все равно ошибка.
Понимая мою полную неосведомленность, тогдашний начальник нашего клуба, старейший конник, заслуженный мастер спорта Елизар Львович Левин принял единственно правильное решение — дать мне лошадь, которая умела что-то сама, чтобы я у нее смогла набраться опыта.
Так мне досталась арабская кобылка Капля. Она была своенравным, капризным чертенком, с тонкими черными ножками в белых носочках. Любимым ее развлечением было изображать, что она чего-то боится — кур, которые бегали по двору, клочка газеты, уносимого ветром. От всего она норовила шарахнуться.
Я до сих пор не могу точно утверждать, что было притворством, а что — подлинной робостью. Позже я узнала, что лошади плохо видят и потому бурно реагируют на любой предмет необычной формы, неожиданно оказавшийся в их поле зрения, будь то предохраняющий от солнца зонтик, под которым сидит судья, или чей-то пестрый плащ. Важно, чтобы лошадь доверяла всаднику, тогда таких неожиданностей будет меньше. Но полное доверие тоже порой чревато неприятностями. Пепел, с которым связана большая часть моей жизни в спорте, настолько привык полагаться на меня, что когда мы выезжали на прогулку в лес, совершенно не смотрел под ноги и спотыкался о каждый корень.
С Каплей прежняя хозяйка и рассталась в известной мере по причине пугливости. Но я была в восторге: раньше, в прокатной группе, приходилось седлать то одну, то другую лошадь, а тут — своя! И не дважды в неделю — каждый день!
5
Первые два года выездки совпали с первыми двумя курсами университета. Бог мой, как это было тяжко! Осенью и зимой в темноте звонит в половине шестого будильник, и ты со стоном заставляешь себя вылезать из-под одеяла, думая: "Есть же на свете счастливцы, которым позволено спать до семи!" Собственно говоря, эти муки я испытываю всю жизнь: я отношусь не к «жаворонкам», а к «совам», мне лучше посидеть попозже да поспать подольше, и в воскресенье меня до полудня не добудиться.
Особенно же трудно было привыкать к такой жизни после размеренных школьных лет: я разом окунулась в лихорадочный темп. В семь — тренировка в Сокольниках, оттуда — бегом на автобус, бегом в метро, бегом от метро к МГУ, в аудиторию, где в десять начинается лекция. Программа двух первых курсов на биофаке была насыщена огромным количеством разнообразных предметов, занятия продолжались до шести вечера. За двадцатиминутную переменку пообедать не успеешь, некоторые студенты просто пропускали лекцию, чтобы выстоять длинную очередь в столовую, но для меня еще и в школе сбежать с урока было выше сил. Мы с одной девочкой договорились по очереди приносить бутерброды и ели их в перерывах, пока не услышали, как кто-то о нас сказал: "А, это те, которые все время жуют". Тогда мы объявили бойкот маминым бутербродам и бегали весь день голодными. А вечером — множество заданных на дом задач, оформление лабораторных и практических.
Раньше, когда я видела в метро или в автобусе спящего человека, то свысока думала: "Как он может позволить себе спать на людях?" Но теперь на себе испытала последствия вечного недосыпания. Тем обиднее было, когда однажды, пробудившись в метро от дремы, услышала рядом с собой насмешливую реплику: "Небось нагулялась вчера?"
Для чего я все это пишу? Я ведь знаю: бывают трудности серьезней. Но пишу потому, что некоторым людям жизнь спортсменов кажется легкой и веселой, а ее аскетизм, отказ от развлечений чудится признаком ограниченности. Помню, как студентки из нашей группы презирали меня за то, что я не ходила на лекции по истории кино, которыми они тогда увлекались: "Подумать только, это из-за лошадей-то!"
Говоря откровенно, если бы я занималась не конным спортом, а каким-нибудь другим (теннисом или подводным плаванием — я говорю о видах, которые мне сейчас особенно нравятся), то не выдержала бы такой жизни. Пропустила бы одну-две тренировки в неделю, а потом совсем бы бросила. Но когда знаешь, что в деннике тебя ждет лошадь, живое существо, которому надо двигаться, бегать… Знаешь, что, если не придешь, тренер может посадить на твою лошадь кого-то другого и тонкие, налаженные взаимоотношения пойдут насмарку…
Сумасшедшая гонка продолжалась.
Родители протестовали: теперь уже не только папа, но и мама. Однако в этом случае проявилась одна из характерных моих черт — упрямство, которое срабатывало, когда упорства и целеустремленности уже не хватало. Да, именно упрямство.
Качество, которым умело пользовался Григорий Терентьевич Анастасьев, человек, сделавший из меня чемпионку. Мне еще многое предстоит рассказать о моем покойном учителе, пока же для иллюстрации упомяну о его излюбленной хитрости.
Хорошо изучив меня, он часто требовал прямо противоположного тому, чего добивался. Например, он говорит: "Ляля, на сегодня хватит". "Нет, нет, — протестую я, — еще пируэт, еще менку ног надо попробовать". Он делает недовольный вид, ворчит и ругается, а я стою на своем, а ему только этого и надо. В другой раз: "Ляля, еще пассаж, еще пиаффе!" "Нет, нет, лошадь устала, я устала".
Опять попадание в цель. Интересно, что однажды он мне раскрыл свою уловку и все равно я продолжала неизменно попадаться на эту удочку.
…Отнюдь не для самовосхваления, но для точности изложения должна заметить, что вечная гонка между манежем и университетом, ставшая в дальнейшем не легче, а лишь привычнее, не помешала мне учиться хорошо, получить диплом с отличием и быть принятой в аспирантуру без необходимых двух лет стажа. Я и аспирантуру умудрилась закончить досрочно — за два года четыре месяца. Обычно по отношению к спортсменам в печати применяется формулировка: "Оставив большой спорт, он в дальнейшем добился того-то и того-то". Но я сперва защитила кандидатскую диссертацию, а потом стала заслуженным мастером спорта.
Что касается выездки, то получилось, что первые мои два года в ней дали повод считать меня бесперспективной. Со мной занималась Роза Георгиевна Никитина, тренер нашего клуба — сама изъявила желание, приходила тоже к семи утра, но шли дни, шли месяцы, а у меня ничего не получалось.
Теперь-то мне ясно, что тогда я многого не понимала в тонком деле выездки, а Роза Георгиевна, хорошая спортсменка, прекрасно умевшая выезжать лошадей, ряд вещей считала азбучными и даже не предполагала, что кто-то может их не знать. Мы говорили на разных языках и не понимали друг друга.
Однако начались очередные каникулы, я смогла ходить на тренировки попозже, заниматься не в одиночку, а со всей группой выездки, и тренер клуба Иван Акимович Жердев объяснил мне все — буквально с азов. Летом мы впервые стартовали в первенстве СССР — правда, только в Малом призе, — и я заняла третье место, вслед за известным мастером спорта Еленой Николаевной Кондратьевой, теперь членом-корреспондентом Академии наук, профессором кафедры микробиологии нашего факультета.
Это было в августе, а в сентябре я с курсом уехала на картошку. Каплю же в мое отсутствие стали отдавать в прокат — перспективной лошадью ее все-таки не считали. Я уже говорила о хитростях опытных прокатных лошадей, моя же Капля была спортсменкой, была добросовестна и старательно бегала по нескольку часов в день. А легкие у нее и раньше были слабые. Когда я вернулась, кашляла она непрерывно — нажила эмфизему легких. Это заболевание не угрожает лошадиной жизни, но препятствует занятиям спортом. Пришлось отправить Каплю на лошадиный завод. Я осталась без лошади.
Мне давали то одну, то другую — из тех, которых выбраковывали троеборцы.
Я так бы ничего и не добилась, если бы не случай. Владимир Васильев ушел в другое общество, оставив свою Тину, старую, опытную, хорошо подготовленную кобылу, из тех, у кого многому может научиться молодой спортсмен. Сперва ее отдали другому всаднику, но она была слишком нежна, мягка, послушна, отзывчива на ласку, в общем, "дамская лошадь". Хозяин оказался для нее чересчур суров. И олимпийский чемпион Сергей Филатов, работавший тогда с группой выездки в «Урожае», настоял, чтобы Тина была моей.
Филатов являет собой фигуру чрезвычайно сложную, даже в какой-то мере трагическую. Лично я ему благодарна, да что я — весь наш спорт должен быть благодарен ему, хотя характеризовать этого противоречивого человека нужно объективно, что я попытаюсь сделать несколько позже.
Я получила Тину, и дело с ней пошло так хорошо, что на очередных соревнованиях мы «объехали» многих ведущих. Потом отправились на состязания в Ленинград, где мне пророчили выполнение нормы мастера спорта. Перед стартом мне показалось, что Тина какая-то скучноватая, но Роза Георгиевна сказала: "Не обращай внимания, это после дороги". Я отъездила Большой приз, поставила Тину в денник — ее трясло мелкой дрожью. Срочно вызвали ветеринара, он обнаружил двустороннее воспаление легких. О соревнованиях не могло быть и речи. Я уехала домой, Тина осталась в лазарете.
Прошло две педели, наступил май, на деревьях лопались почки, в воздухе стоял их нежный, горьковатый аромат. Я шла в клуб через парк, наслаждаясь первым теплом. Мне встретился наш спортсмен, начал какой-то разговор, вдруг оборвал его: "Знаешь, Ляля, ты не очень расстраивайся… Тина там, в Ленинграде, пала".
Спазм сжал мне горло, я почему-то пробормотала «спасибо» и пошла прочь, сама не зная куда.
Я вспоминала ее добрые, кроткие глаза, печальный и покорный взгляд. Ей, наверное, было очень тяжело, но она безотказно и добросовестно, без всякого принуждения с моей стороны выполняла все упражнения, напрягая свои последние силы.
Я не могла себе простить, что заставляла ее работать, хотя не знала о болезни, и угрызения совести гложут меня до сих пор.
Тогда я проплакала целый день, и это не женская сентиментальность — на моих глазах рыдали взрослые мужчины, закаленные конники, когда теряли лошадь, теряли проданного друга и полноправного партнера, которому, правда, от всех успехов и славы достается разве что лишняя морковка.
В нашей короткой совместной работе Тина сослужила мне огромную службу. Меня заметил на ней Григорий Терентьевич Анастасьев, главный тогда человек в нашем конном спорте, и настоял на том, чтобы меня взяли в сборную, чтобы дали Пепла.
Отсюда начинается шестнадцатилетняя история дружбы с лучшей лошадью моей жизни. 6 
    
    Чистопородный вороной тракен Пепел, сын Пилигрима, считавшегося эталоном породы, первоначально предназначался для троеборья, он был отличным прыгуном. Но у него обнаружилось бельмо на левом глазу - видимо, уколол чем-то глаз, когда был жеребенком. Те, кто этого не знал, думали, что левый у Пепла просто голубой. Он видел им, но лишь краем, и выступать, конечно, не мог. Тогда его дали Никитиной для выездки, а она попросила Сергея Ивановича Филатова подготовить его к соревнованиям. 
    
    Победа Филатова на Олимпиаде в Риме была сенсацией. В этом старинном, аристократическом виде спорта вдруг успеха добился представитель страны-новичка. С чем сравнить масштаб событий? Разве что с победой Виктора Капитонова там же, в Риме. Тогда итальянские газеты писали: "Успех Капитонова ввел русских через парадную дверь в цитадель мирового велосипедного спорта". Но советские гонщики и до того добивались успехов в международных состязаниях, конников же не знал никто. 
    
    Филатов выступал на великом Абсенте, признанном лошадью века. Мягкие длинные линии, лебединая шея, необычайная легкость и грация движений были свойственны этому вороному красавцу с белой звездочкой во лбу, прославившему ахалтекинскую породу. Он прожил долгую жизнь в спорте, был третьим в Токио, четвертым в Мехико и "ушел на пенсию" в 16 лет, полный сил и энергии: по тогдашним, ныне отмененным правилам лошадь не могла стартовать в олимпиадах больше трех раз. 
    
    Великолепная была пара - Филатов и Абсент. Сергей Иванович, несмотря на некоторую грузноватость, был чудо как элегантен в цилиндре и фраке. Необычайно эффектным казалось не только сочетание партнеров, но и выступление - оно вызывало то приподнятое состояние души, которое возникает только при соприкосновении с настоящим искусством. 
    
    Между прочим, именно Филатов, вернувшись из Рима, стал активно пропагандировать у нас фрак как костюм для верховой езды. В том именно качестве, в котором некогда фрак и был изобретен. Говорят, некоему английскому джентльмену полы длинного кафтана мешали ездить на лошади, и он сначала подколол их спереди, а потом совсем срезал. Так что парадная форма одежды позаимствована дипломатами, пианистами, дирижерами у кавалеристов. 
    
    Мы же в годы начала моих выступлений по выездке соревновались обмундированные кое-как, и в "Урожае", например, имелся старый черный редингот, сшитый во время оно на Елизара Львовича Левина и передававшийся от спортсмена к спортсмену: один отъездил, отдал следующему - как эстафету. 
    
    Филатов своим авторитетом заставил нас обратиться к красивому, удобному и, главное, соответствующему международным традициям костюму - фраку и цилиндру.
   Вот только цилиндры, которые делали сперва для нас в мастерских Большого театра, имели тенденцию обращаться в нечто бесформенное, попав под дождь, а конникам приходится соревноваться в любую погоду. 
    
    Итак, из Рима Сергей Иванович вернулся героем и его как крупнейшего специалиста по выездке пригласили тренером в наш клуб. Вскоре, однако, обнаружился коренной недостаток его тренерской методы - жестокость по отношению к животным. То ли это проистекало от способности увлекаться, при которой Филатов забывал обо всем, кроме цели, то ли от самоуверенности чемпиона, считающего для себя позором, если что-то происходит вопреки его воле. Наверное, и от того и от другого. 
    
    В работе с лошадью у него существовал один принцип - "заломать". Он мог по четыре часа, не слезая с седла, "ломать" волю животного, удилами, шпорами и хлыстом заставляя исполнять неполучающийся элемент. Чем больше заставлял, тем меньше у него получалось. 
    
    Но был же Абсент? Да, был. Однако то ли уникальный конь обладал уникально кротким и послушным характером, то ли после триумфа изменился Филатов - уверовал в свое всемогущество. Короче, и взявшись за Пепла, он решил в три месяца добиться того, на что потребны три года. Но не тут-то было - Пепел был натурой гордой и независимой. Пепел - личность. 
    
    Возможно, выражение "личность лошади" кое для кого прозвучит парадоксом. Но это для тех, кто не близок к животным. "Собачник" же воспримет эти слова естественно, даже пожмет плечами: "Можно ли считать иначе?" 
    
    Однако аналогия между собакой и лошадью неточна, поскольку первая относится к хищникам, вторая к травоядным, у которых на уме прежде всего пища, пища... Да, лошадь встречает меня ржанием, она стучит копытом в дверь денника, радуется - но не оттого ли, что знает: я несу ей лакомства? Собака же радостно встречает хозяина просто так, без всяких соблазнов. Правда, есть много свидетельств самоотверженности лошадей, историй о том, как они спасали жизнь владельцу. Но это, должно быть, при условии постоянного контакта с одним-единствепным человеком. А спортивную лошадь чистит и кормит один, готовит другой, ездит на ней третий. Впрочем, все это - доводы ума, сердцем чувствуешь иное. Убеждена: сколько бы времени ни прошло после нашего с Пеплом расставания, он бы узнал меня. 
    
    Что же такое, однако, личность лошади? Нрав, характер, темперамент. Ум - точнее, способность к восприятию. Лошади очень памятливые - и на добро и на зло. Особенно на зло. Сразу и надолго лошадь запомнит человека, проявившего к ней необоснованную жестокость, и отомстит когда-нибудь.
  На наказание, даже справедливое, может обидеться, несколько дней "не разговаривать" - не откликаться на голос, и кусок черного хлеба хотя и возьмет из рук (соблазн велик!), но с неохотным видом. 
    
    До сих пор загадка для меня то, что наказание от человека, сидящего в седле, лошадь не связывает с ним самим. Пепел обижался, если ему от меня доставалось, так сказать, с земли: когда он, например, баловался. "Баловался" - легко звучит: представьте, что пятисоткилограммовая махина, разыгравшись, встает на дыбы, норовя - шутки ради, конечно, - слегка стукнуть тебя передним копытом по темечку. 
    
    Но, повторяю, если я его наказывала - даже строго - сидя на нем верхом, это никак не сказывалось на наших взаимоотношениях. Я слезала, и он как собачка бегал за мной по манежу, загораживал дорогу, выказывал полную симпатию. Он умел целоваться и на просьбу "поцелуй меня" старательно хлопал шершавыми усатыми губами по моей щеке. Правда, такой "смертельный номер" я демонстрировала не часто. В отличие от Капли, которая целовалась по-женски нежно, он не всегда рассчитывал силы и однажды, резко вскинув головой, разбил мне губу. 
    
    ...Однако до столь близких отношений было еще далеко. Поначалу, перейдя ко мне из жестоких рук, Пепел был зверь - дикий и злобный. Он ненавидел людей, в каждом ему чудился враг и мучитель. 
    
    Помню, я вошла в манеж, куда его выпустили побегать. Он был там один - шагал спокойно, опустив голову, усиленно нюхал опилки и всхрапывал, вздымая их фонтанчиками. Потом, удовлетворенно хрюкнув, валился на бок, перекатывался на спину, дрыгая ногами. Резко вскакивал, начинал носиться, меняя аллюры, прыгая козлом. Внезапно останавливался перед зеркалом, словно изучая свое отражение. Словом, делал то, что делала бы на его месте любая лошадь. 
    
    Но тут, на свою беду, в манеж вошли два истопника - проверить батарею отопления в дальнем углу. Они привыкли к лошадям и не боялись их. Пепел атаковал незамедлительно, без предупреждения. Прижав уши, оскалив зубы, он несся со всех ног, не оставляя никаких сомнений относительно своих грозных намерений. К счастью, истопников было двое, они кинулись в разные стороны, и Пепел на секунду заколебался, кого избрать жертвой. Они перевалились через заборчик с прытью бандерильеро, прячущихся от быка. 
    
    Такое вот создание мне предстояло завтра седлать. 
    
    Сначала я около получаса кормила его через прутья решетки самыми любимыми лошадиными лакомствами - хлебом, сахаром, морковью, арбузными корками. Он жадно выхватывал у меня все это и тут же резко отдергивался - ему прежде, видно, крепко доставалось по голове. 
    
    Решив, что контакт налажен, я взяла седло, уздечку и открыла дверцу денника.
   Тут-то Пепел показал характер. Он крутился волчком по крохотному закуту, норовя повернуться ко мне задними ногами, я же, естественно, стремилась оказаться у головы. Это бы продолжалось до бесконечности, не ухитрись я достать из кармана кусок хлеба. Пепел выхватил его и отпрянул. Большего я тогда не добилась, а на то, чтобы отучить его бегать по деннику, понадобился месяц. 
    
    Следующие этапы оказались еще труднее. Я пыталась надеть уздечку, он задирал голову. Приманивала лакомством - опускал, я обнимала его за шею, висла на ней, но он легко поднимал меня вверх. Поиздевавшись полчаса, позволял натянуть ремни оголовья. Но лишь его зубов касалось железо, тут же сжимал их. 
    
    На уздечке приключения не кончались. При седловке Пепел не упускал случая неожиданно укусить меня за плечо или руку - ватная телогрейка защищала, но синяки оставались внушительные. 
    
    Более опытные конники с возмущением смотрели, как я либеральничаю. Они говорили: "Ну, знаешь, если его за это не наказывать, далеко ты на нем не уедешь. Что за дела - позволять лошади своевольничать? А ну, всыпь хлыста - за каждый укус но удару!" 
    
    Этот логически абсолютно разумный воспитательный прием, с успехом опробованный на сотнях лошадей, в случае с Пеплом приводил к обратным результатам: чем больше я его наказывала, тем больше оп кусался. Но и беспрерывно пичкать его лакомствами было бессмысленно. Оказавшись в вопросе воспитания на распутье, я предпочла одно: не показывать, что мне больно. Я словно не замечала укусов, которыми меня буквально осыпал Пепел, и лишь иногда легонько щелкала его по носу. 
    
    О чудо! Этот метод оказался эффективным. Вопреки логике, здравому смыслу, принципам обращения с животными. 
    
    Порой нас спрашивают, наказываем ли мы лошадей. Узнав, что наказываем, обвиняют в жестокости: вот, мол, Дуров от своих зверей всего добивался только лаской и поощрением. 
    
    Но дрессировка не выездка, между ними большая разница. Дрессированная лошадь выполняет заученное автоматически, а выезженная, у которой тоже выработаны определенные условные рефлексы, постоянно прислушивается к требованиям всадника и делает лишь то, чего он хочет от нее в данный момент. 
    
    На выезженной лошади вы можете десять раз остановиться в одном и том же месте, а на одиннадцатый спокойно поедете дальше, дрессированная и в одиннадцатый раз остановится, несмотря на ваши энергичные посылы. Показателен пример, приведенный Аристотелем. По его словам, сибариты выучили своих лошадей танцевать под флейту, и это их погубило: "Враги их, кротонцы, воспользовались этим на войне.
   Когда сибариты хотели перейти в наступление, кротонцы заиграли на флейте, и лошади стали танцевать вместо того, чтобы идти в атаку". 
    
    Итак, дрессировка отличается от выездки, а с методами Дурова в действии я незнакома. Впрочем, не уверена, что он вообще отказывался от наказаний. 
    
    В представлении людей несведущих наказание - это обязательно что-то вроде порки. Однако ребенка ставят в угол - это наказание, ругают - тоже наказание, причем для впечатлительного ребенка большее чем шлепок. 
    
    Наказание и жестокость не синонимы. Одной лаской, одним поощрением лошадь не выездишь. 
    
    Спросите спортсмена (или, например, артиста балета), легко ли ему даются тренировки, не болят ли мышцы. Еще как болят, но он силой воли подавляет в себе болевые ощущения и чувство усталости, он заставляет себя преодолевать их. Для преодоления такого рода трудностей необходим элемент самопринуждения. Или принуждения извне. 
    
    Все мы знаем, что такое хорошая осанка: плечи развернуты, грудь вперед, живот втянут - красиво. Допустим, вы такой осанкой не обладаете, но, разумеется, хотели бы обладать. Так примите ее, попытайтесь выглядеть красиво на протяжении четверти часа. Боюсь, не получится - в таком-то напряжении. 
    
    А лошадь на соревнованиях по выездке должна в полном сборе (то есть именно с хорошей осанкой) работать около пятнадцати минут. 
    
    Вы можете заставить себя сознательно, а лошадь что? Ей плохо, ей неудобно в таком положении, и она стремится от него избавиться. Ради ласки и вкусных вещей звери выполняют лишь то, что нетрудно. 
    
    Так вот, только желание избежать наказания, то есть еще большей неприятности, может побудить лошадь работать как надо, несмотря на усталость и боль в натруженных мышцах. 
    
    Насколько же велико напряжение мускулатуры во время выездки, судите вот по чему. Першерон целый день спокойно возит тяжелую телегу и устает умеренно. Спортивная лошадь за десять минут шага - подчеркиваю, шага! - в полном сборе вся может покрыться пеной и мылом, хотя порой, десяток километров проскакав, даже не вспотеет. 
    
    Выездка должна постепенно и настойчиво развивать у лошади умение ходить в полном сборе, чтобы это стало для нее естественным, не причиняло никаких неудобств. Как осанка у умелого гимнаста. 
    
    Но многое в воспитании лошади зависит от всадника. От его отношения к делу. Отношение же закладывается с самых первых детских лет. Теперь в секции принимают совсем маленьких - лет в 10-11. Они сами лошадь подседлать не могут - силенок не хватает, да и как дотянуться до лошадиной спины? Новичку, начинающему, нужен сразу чуть ли не персональный коновод.
  Не с этого ли возникает потребительское отношение к спорту - да и не только к спорту? 
    
    Впрочем, я вообще сомневаюсь, что омоложение, захлестнувшее в последние годы спорт, так уж на пользу нашему виду. 
    
    Как действует мой друг, олимпийский чемпион по выездке и очень хороший тренер Виктор Петрович Угрюмов? Он учитывает в первую очередь не способности к конному спорту - их и за пять лет не всегда определишь, - а преданность конному спорту. Он никому не запрещает приходить на конюшню - чистить лошадей, кормить их. И иногда в виде большой награды дает пошагать на лошадях. Сперва вербует помощников, потом уж из них растит спортсменов. Его ребята находят счастье в том, чтобы соприкоснуться - в любом качестве - с делом, которое любят, к которому стремятся... 
    
    
    
    РАЗГОВОР ПРОДОЛЖАЕТ СТАНИСЛАВ ТОКАРЕВ 
    
    "Лошадь помогла человеку прийти к цивилизации, значит, в каждом из нас от природы заложена информация о том, как обращаться с лошадью". Это из умозаключений Виктора Петровича Угрюмова, из парадоксов, излагаемых им обычно с полной безапелляционностью. Так ли, не так, но почему ж остро волнует тебя, объясни, сам вид гармонично прекрасного животного, так зовут перестук копыт в денниках, шумные вздохи, тихое похрумкивание, сладковато-терпкий запах лошадиного жилья, и белолобая морда, косящая глазом из-за деревянной решетки, вызывает уважение и нежность? 
    
    Что это - память детства? Крутой волжский откос, под который спускаешься поить вороного, и когда он, фыркая, тянет к воде шею, соскальзываешь по ней, плюхаешься: ах, славно... Упоение полета санок сквозь метель, доверенная тебе кучером вместе с вожжами власть над конем - или его над тобой? - и перед глазами веселый промельк подков... 
    
    И по всей-то взрослой жизни прочерчена ребячья зависть к человеку, столь статному и бравому в седле. 
    
    Счастливец Угрюмое! Судьбой дано ему учить лошадь ювелирному искусству выездки и потом являться на ней в манеж затянутым в черный фрак, гарцевать, словно совсем не прилагая усилий, лишь слегка перебирая повод руками в белоснежных перчатках, и потом, когда отобьет партнер копытами заключительные такты пиаффе, широким жестом снимать цилиндр, приветствуя судей. 
    
    Счастливец, ему повезло. 
    
    Впрочем, стоп. В житейской философии Виктора Петровича понятию "везение" места нет. 
    
    Когда он начинал заниматься выездкой - еще дома, в Ташкенте, - бывалые кавалеристы говорили, что из него ничего не получится.
  Для высшей школы, они говорили, нужны красавец конь и всадник с чуткими пальцами музыканта. Угрюмов же с детства работал подручным кузнеца, потом молотобойцем, кузнецом ("Ему подковы ломать, а не лошадей выезжать"). А конек ему достался маленький, пузатенький, слепой на один глаз и другим плохо видевший. "Лихой" было имя конька, а дразнили его ишаком. Он был, правда, хороших кровей, происходил от знаменитого Хобота, был братом Ихора, на котором Иван Кизимов стал в Мюнхене олимпийским чемпионом. Но что делать, коль выдался этот Лихой в семействе гадким утенком. 
    
    - Зато душу сохранил, - говорит о нем Угрюмое. - Я думаю, он много страдал, был сперва опустившийся, и мое отношение к нему его переделало. 
    
    Когда я задал Угрюмову простой, как выяснилось, наивный, по его мнению, вопрос, любит ли он лошадей, он ответил, что о любви не может быть и речи. Лошадь для него - спортивный снаряд, на котором выполняются определенные упражнения. Снаряд надо содержать в порядке, как, например, свой кузнечный инструмент (Виктор Петрович до сих пор тонкое дело ковки никому не доверяет). 
    
    Ну а коли так, при чем здесь душа Лихого? 
    
    Замечено, что конники, сделав предварительную оговорку об отсутствии у лошадей второй сигнальной системы, а следовательно, разума в нашем понимании, тотчас принимаются говорить о них как о людях. И это, собственно, великолепно, это побуждает их лелеять, щадить и понимать больших и сильных, но слабых и ребячливых "братьев наших меньших". 
    
    Не случайно же лошади делятся для Угрюмова на тех, которые хотят, и тех, которые не хотят учиться. "Бывает спортсмен - способностей вагон, так и лошадь". 
    
    Выездкой Угрюмое занялся поздновато, после службы в армии, до того пробовал себя в конкуре, в троеборье. В Ташкенте тогда были два классных мастера высшей школы, и ему негласно определили вечное третье - после них - место. 
    
    Но он так о себе говорит: "Останься я кузнецом, я не был бы простым кузнецом - придумывал бы, рационализировал, выбился бы в люди. Стань я инженером, я бы не был простым инженером. И так в любом деле, которым бы я занялся. Я решил разобраться в выездке досконально. Это у меня от отца. Был случай в сорок третьем году на Сахалине, где мы тогда жили. Прислали дизель-электростанцию, а документация на нее не пришла. И отец, простой рабочий, взялся, разобрался и пустил ее. У меня по психологическим тестам выходит, что новому делу я обучаюсь довольно медленно, но всего лучше сам". 
    
    Он терпеливо слушал всех, кто мог хоть сколько-нибудь помочь ему советом. Он читал о лошадях все, что мог достать. Сейчас, по прошествии многих лет (Виктору Петровичу за сорок), можно сказать, что вряд ли есть такая книга о выездке, которая не была бы ему знакома.
    Для этого он, например, самоучкой вызубрил немецкий - школа выездки в Германии на протяжении веков считается одной из лучших в мире. Гигантскую домашнюю библиотеку патриарха нашего конного спорта Георгия Тимофеевича Рогалева Угрюмое проштудировал от корки до корки. 
   Каких только методов обучения не придумывал! Лихого так, допустим, тренировал отбивать пиаффе: привязывал к стойкам гимнастического турника, под перекладину, и со стороны слепого глаза бросал в круп мелкие камешки. Конь пугался, стремился вперед, а привязь не пускала, и получался шаг на месте... 
    
    Словом, долго ли, коротко ли, Угрюмое на Лихом в розыгрыше Малого приза оказался однажды третьим на первенстве страны. Судьи посмеивались над тем, как пыхтел, старался, работал бедняга конек, посмеивались, но выводили по заслугам высокие баллы. 
    
    Надо сказать, что Виктор Петрович к тому времени оставался не только спортсменом, но со свойственной ему уверенностью в себе начинал мало-помалу тренировать молодых всадников. И в этих двух качествах - как наездник и как тренер - был приглашен в Белоруссию, в конный центр Ратомку. 
    
    Он взялся том за дело ретиво - с раннего утра до позднего вечера не выходил из манежа, А до него жизнь в Ратомке текла ни шатко ни валко - приятная, непыльная жизнь. Отгуляют коллеги два часа с хлыстиками, возьмут бутылочку, и потечет неспешный разговор о замечательном предмете - лошадях. Однажды Виктору Петровичу тамошний его ученик сказал: "Вы меня не гоняйте сегодня так уж сильно, пожалуйста, я вчера малость перебрал". Тот его - вон с тренировки. 
    
    "Так праздник же вчера был, - пеняют коллеги, - разве не понятно, разве ж можно, чтобы без никаких тебе резонов? Ты его отправил вон, а он, может, талант выдающийся, он обидится и бросит спорт. И вообще, Угрюмое, без тебя нам лучше было. Заветного слова в выездке ты, как и мы, не знаешь, а знаешь одну работу каторжную, а мы мечтали о чем-то возвышенном, что ж ты на нашу романтику железную решетку надел? У тебя ж как на производстве..." 
    
    "Думкой, - он им сказал, - только дурак богатеет. А насчет заветного слова верно: не знаю, и никто не знает, его нет, а есть труд. Я, когда на заводе работал, спортом уже занимался и в вечернюю школу ходил. Сяду, бывало, в классе у печки и закемарю. А прямо перед глазами на плакате написано, что в труде заключается смысл и цель жизни человека, его счастье, его восторг. Это говорил писатель Чехов. И я читал и не понимал: как так, чтобы труд давал счастье, давал восторг? А потом простой пример вспомнил: вот потаскаешь раскаленные болванки, взмокнешь весь, потом глотнешь холодной газировки, и такая прекрасная делается жизнь, идешь домой усталый, а она вся вокруг тебя улыбается.
  Это как в парной бане: терпишь, сил уже нет, а терпишь, а потом ляжешь дома на чистую постель - блаженство. Ну а насчет таланта, которого я прогнал, так из любого, я вам гарантирую, могу сделать классного мастера выездки, умел бы он работать и терпеть. Вон девочка беленькая стоит. Иди сюда, девочка..." 
    
    Это не домысел, не легенда - именно в споре, веря, как всегда, что его терпение и труд все перетрут, Угрюмое позвал в группу юную спортсменку, которая считалась совершенно бесперспективной. Через восемь месяцев Ирина Карачева проигрывала в Белоруссии только Угрюмову. 
    
    Да, он подлинно исполнен веры в себя, в свой ум и в свои руки, истый русский мастеровой, не признающий деления людей спорта на тех, которым природа выдала щедрую жменю, и тех, кому протянула пустую ладонь. Спорь с ним, не спорь, он уверен, что гены - дело второе, пятое, десятое... 
    
    Противореча себе, он может бурно восхищаться дочерью Елены Петушковой Владой: посадил ее на смирного, туповатого Акбулака, ножки ниже седла не свисают, сказал: "Вышли лошадь". Девочка что-то такое непонятное, даже вроде нелепое сделала, и конь как птичка порхнул - вот это был посыл! Талант, конечно, наследственный. 
    
    Хотя все так, но Угрюмое настаивает на своем: что такое - не рожден человек, например, прыгать? Если он с детства сегодня одну ступеньку возьмет, завтра - другую, повыше, потом еще выше, то как еще запрыгает! Это и есть настоящая жизнь - расти над собой со ступеньки на ступеньку. 
    
    Среди, множества его идей иные с небольшим, так сказать, загибом. Он считает, например, что спортсмен-конник в большинстве случаев интеллектуально выше неспортсмена, если подразумевать под интеллектом способность размышлять над окружающей действительностью, оценивать ее и перерабатывать получаемую информацию. "Мышцы ведь связаны с мозгом, так? И их развитие способствует развитию мозга - не может не способствовать. А интеллект помогает понимать лошадь. А что такое "понимать лошадь"? Чувствовать ее чувства и желания и корректировать их так, как это тебе необходимо". 
    
    Он учит так: чуть у лошади элемент стал хорошо получаться, настолько хорошо, что, вызубренный, он может обернуться уже небрежностью, халтурой, надо сразу прекращать над ним работу. Тогда во время соревнований лошадь будет стараться изо всех сил, ожидая, что за самым лучшим исполнением последует награда - отдых. 
    
    "Надо,- он говорит,- не заставлять в соревнованиях лошадь сделать то или другое, а морально подводить, готовить ее к элементу. И если она готова, тогда ты шенкель только приложил, а она уже с удовольствием тебе отвечает и на морде у нее желание, а не обреченность.
    У тренированной лошади меньше времени проходит от требования всадника до ее ответа. Конника хвалят так: "Он чувствует лошадь". Значит, чувствует вр

Давно, очень уже давно, когда не только нас, но и наших дедов и прадедов не было еще на свете, стоял на морском берегу богатый и торговый славянский город Винета; а в этом городе жил богатый купец Уседом, корабли которого, нагруженные дорогими товарами, плавали по далеким морям.  Уседом был очень богат и жил роскошно: может быть, и самое прозвание Уседома, или Вседома, получил он оттого, что в его доме было решительно всё, что только можно было найти хорошего и дорогого в то время; а сам хозяин, его хозяйка и дети ели только на золоте и на серебре, ходили только в соболях да в парче. В конюшне Уседома было много отличных лошадей; но ни в Уседомовой конюшне, ни во всей Винете не было коня быстрее и красивее Догони-Ветра – так прозвал Уседом свою любимую верховую лошадь за быстроту ее ног. Никто не смел садиться на Догони-Ветра, кроме самого хозяина, и хозяин никогда не ездил верхом ни на какой другой лошади.
Случилось купцу в одну из своих поездок по торговым делам, возвращаясь в Винету, проезжать на своем любимом коне через большой и темный лес. Дело было под вечер, лес был страшно темен и густ, ветер качал верхушки угрюмых сосен; купец ехал один-одинешенек и шагом, сберегая своего любимого коня, который устал от дальней поездки. Вдруг из-за кустов, будто из-под земли, выскочило шестеро плечистых молодцов со зверскими лицами, в мохнатых шапках, с рогатинами, топорами и ножами в руках; трое были на лошадях, трое пешком, и два разбойника уже схватили было лошадь купца за узду.
Не видать бы богатому Уседому своей родимой Винеты, если бы под ним был другой какой-нибудь конь, а не Догони-Ветер. Почуяв на узде чужую руку, конь рванулся вперед, своею широкою, сильною грудью опрокинул на землю двух дерзких злодеев, державших его за узду, смял под ногами третьего, который, махая рогатиной, забегал вперед и хотел было преградить ему дорогу, и помчался как вихрь. Конные разбойники пустились вдогонку; лошади у них были тоже добрые, но куда же им догнать Уседомова коня?
Догони-Ветер, несмотря на свою усталость, чуя погоню, мчался, как стрела, пущенная из туго натянутого лука, и далеко оставил за собою разъяренных злодеев. Через полчаса Уседом уже въезжал в родимую Винету на своем добром коне, с которого пена клочьями валилась на землю. Слезая с лошади, бока которой от усталости подымались высоко, купец тут же, трепля Догони-Ветра по взмыленной шее, торжественно обещал: что бы с ним ни случилось, никогда не продавать и не дарить никому своего верного коня, не прогонять его, как бы он ни состарился, и ежедневно, до самой смерти, отпускать коню по три меры лучшего овса. Но, поторопившись к жене и детям, Уседом не присмотрел сам за лошадью, а ленивый работник не выводил измученного коня как следует, не дал ему совершенно остыть и напоил раньше времени.
С тех самых пор Догони-Ветер и начал хворать, хилеть, ослабел на ноги и, наконец, ослеп. Купец очень горевал и с полгода верно соблюдал свое обещание: слепой конь стоял по-прежнему на конюшне, и ему ежедневно отпускалось по три меры овса. Уседом потом купил себе другую верховую лошадь, и через полгода ему показалось слишком нерасчетливо давать слепой, никуда не годной лошади по три меры овса, и он велел отпускать две. Еще прошло полгода; слепой конь был еще молод, приходилось его кормить долго, и ему стали отпускать по одной мере.  Наконец, и это показалось купцу тяжело, и он велел снять с Догони-Ветра узду и выгнать его за ворота, чтобы не занимал напрасно места в конюшне. Слепого коня работники выпроводили со двора палкой, так как он упирался и не шел.
Бедный слепой Догони-Ветер, не понимая, что с ним делают, не зная и не видя, куда идти, остался стоять за воротами, опустивши голову и печально шевеля ушами. Наступила ночь, пошел снег, спать на камнях было жестко и холодно для бедной слепой лошади. Несколько часов простояла она на одном месте, но наконец голод заставил ее искать пищи. Поднявши голову, нюхая в воздухе, не попадется ли где-нибудь хоть клок соломы со старой, осунувшейся крыши, брела наудачу слепая лошадь и натыкалась беспрестанно то на угол дома, то на забор.
Надобно вам знать, что в Винете, как и во всех старинных славянских городах, не было князя, а жители города управлялись сами собою, собираясь на площадь, когда нужно было решать какие-нибудь важные дела. Такое собрание народа для решения его собственных дел, для суда и расправы, называлось вечем. Посреди Винеты, на площади, где собиралось вече, висел на четырех столбах большой вечевой колокол, по звону которого собирался народ и в который мог звонить каждый, кто считал себя обиженным и требовал от народа суда и защиты. Никто, конечно, не смел звонить в вечевой колокол по пустякам, зная, что за это от народа сильно достанется.
Бродя по площади, слепая, глухая и голодная лошадь случайно набрела на столбы, на которых висел колокол, и, думая, быть может, вытащить из стрехи пучок соломы, схватила зубами за веревку, привязанную к языку колокола, и стала дергать: колокол зазвонил так сильно, что народ, несмотря на то что было еще рано, толпами стал сбегаться на площадь, желая знать, кто так громко требует его суда и защиты. Все в Винете знали Догони-Ветра, знали, что он спас жизнь своему хозяину, знали обещание хозяина – и удивились, увидя посреди площади бедного коня – слепого, голодного, дрожащего от стужи, покрытого снегом.
Скоро объяснилось, в чем дело, и когда народ узнал, что богатый Уседом выгнал из дому слепую лошадь, спасшую ему жизнь, то единодушно решил, что Догони-Ветер имел полное право звонить в вечевой колокол. Потребовали на площадь неблагодарного купца; и, несмотря на его оправдания, приказали ему содержать лошадь по-прежнему и кормить ее до самой ее смерти. Особый человек приставлен был смотреть за исполнением приговора, а самый приговор был вырезан на камне, поставленном в память этого события на вечевой площади...

Я видел ее несколько раз, вернее сказать, касался тем безотчетным, не посылающим в мозг четкого сигнала взглядом, каким мы чаще всего обходимся в повседневной жизни, защищая невыносливое сознание от жгучего обилия впечатлений. Нечто находилось в пространстве вокруг дома отдыха, не входя в положенный реестр; оно не было ни деревом, ни кустом, ни машиной, ни отдыхающим, ни землемером с теодолитом - небольшая, компактная масса, проступавшая сквозь утреннюю туманную изморось и наливавшаяся сгустком тьмы в ранних ноябрьских сумерках. Для рассеянного сознания это вот "неположенное" сперва "находилось" на территории дома отдыха, затем потребовало для себя иных глаголов, признающих динамизм явления: оно "появлялось" и "исчезало", и наконец великим глаголом "жить" было возведено в ранг одушевленного существа: в нашем просторе, то рождаясь из света, то пропадая во тьме, жила лошадь.

Впрочем, тут у меня сдвиг, пропуск: лошадь - это позже, поначалу же был призрак лошади. Да, мы узнали, что вокруг громадного корпуса дома отдыха, по необъятной и почти девственной территории, как-то ненадежно и неуверенно отобранной у леса, реки и поля, бродит призрак лошади.
Во всяком другом месте подобное открытие возбудило бы тревогу, брожение умов, но только не в этой подмосковной здравнице, самом странном заведении из всех виденных мною за долгую жизнь.
Двусмысленность была в самой основе "дома отдыха санаторного типа", ибо никто не ведал, в чем призвание громозда, выросшего не так давно с краю старой барской усадьбы: созидать или разрушать здоровье своих обитателей. Одни являлись сюда с простой путевкой и откровенным желанием "пожуировать жизнью", другие - с курортной картой и робкой надеждой, что тут им обновят тело и душу. А в храме здоровья неумолчно гремел праздник, звучала вакхическая песнь, и густые, подступающие к окнам дома леса служили прибежищем озорной любви.

Из леса являлись разные таинственные существа. Однажды поутру тонкий чистый снег, выпавший за ночь, оказался испещренным бесчисленными маленькими следами, которые невозможно было приписать обычным обитателям Подмосковья: лисицам, зайцам, кабанам, ласкам. Разгадку подсказало художественное чутье одной отдыхающей дамы. Томимая бессонницей, она поднялась на рассвете, отдернула занавеску, и ей почудилось, что по земле расстелена царская мантия. Образ подсказал отгадку: к дому приходили горностаи - белые с черными хвостиками, их шкурками некогда отделывали парадное царево платье.
Другой раз по залитой луной опушке леса металась тень гигантского рогача. Наверное, то был лось, но самого зверя никто не углядел, лишь стремительная тень промелькивала по лунной бледности земли и хвойника.

Старинная усадьба вносила свою мистическую лепту в здешнее бытие. Там был глухой парк, темные липовые аллеи, желтый облупившийся дворец с белоколонным портиком, старое кладбище, розовая барочная действующая церковь Всех скорбящих с ампирной колокольней. На кладбище, среди металлических ажурных крестов, под которыми осыпались могилы елизаветинских фрейлин и екатерининских вельмож, мигали ночами синие огоньки. Молва утверждала, что неугомонившиеся души фрейлин развеселой императрицы, покинув тесные обиталища, любезничают с душами галантных кавалеров любвеобильнейшего из всех монарших дворов.
Готовность к чуду была разлита в непрочном воздухе поздней осени, то крепком, на ранье каленом от сухо-студеного утренника, а днем прогреваемого солнцем до летней благоуханности, то квелом, сопливом, сочащимся скользкой влагой. И когда появился призрак лошади, он естественно вписался в пейзаж, дружественный подлунному буйству теней и миганию потусторонних огоньков.
Но сейчас я прихожу к выводу, что подлинность лошади отвергали не из мистической настроенности, а из приверженности к житейскому правопорядку. Наша здравница отличалась терпимостью к животным. Внутри было полно кошек, а снаружи - собак. Но кошки - маленькие существа, к тому же с четкой служебной функцией, нередко обитают в учреждениях на полулегальном положении и даже множат род четвероногих клошаров; бродячие собаки могут находиться у хлебных человечьих стойбищ, пока о них не вспомнят - обычно в пору буйных свадеб - и не отдадут на отстрел собачникам. Но чтобы жила ничейная, вольная лошадь, какой-то одинокий, независимый гуингным, - это не укладывалось в правовом сознании ийэху. Вот почему ее проще было считать призраком, нежели тварью из плоти и крови. И все-таки настал день, когда силуэт загадочного коня обрел трехмерность, четкую живую окраску, суету мелких движений плоти, ежемгновенно приспосабливающейся к среде, и пришлось отбросить самообман - возле нас существовала лошадь, которая ходит сама по себе.

Я люблю лошадей с раннего детства, с большого московского двора, приютившего винные подвалы, куда гривастые битюги доставляли груженные бочками подводы, с ночного в рязанском поле на краю Сухотинских яблоневых садов, с лихих московских извозчиков, гонявших по кривым улицам списанных с ипподрома рысаков. Но как же редко доводится мне теперь видеть лошадь! И вот она пришла словно из дней детства, но что-то непонятное мешает мне приблизиться к ней.
Ее одиночество являлось преградой, которую я не осмеливался переступить. В почтительном отдалении я наблюдал, как неспешно и сосредоточенно обирает она осеннюю траву, где бурую, с редкими прожилками живой зелени, а где изумрудную, напоенную сладким соком; как замирает в дремоте или медленно бредет куда-то, отгоняя взмахами коротковатого хвоста прилипчивых осенних мух.
Порой на огнисто-черном закате или в утреннем, просквоженном алостью тумане простая рабочая скотинка превращалась в сказочного коня - громадного, скульптурно-совершенного, равно готового к неистовой ковыльной вольной скачке и к подчинению забранной в железа богатырской руке, правящей на врага, и к звездному полету с отважным Иванушкой на спине...

А потом началось мое приближение к лошади. Медленное, неравномерное, прерывистое, но неизменно наступал день, когда с поворотом прогулочной тропки я оказывался ближе к лошади, занятой терпеливым трудом насыщения и деликатно непричастной окружающей жизни.
А потом лошадь вышла из глубины пейзажа и стала пастись вдоль дорожки, ведущей к старинной усадьбе, церкви, кладбищу. И я оказался так близко от нее, что почувствовал слабый запах мокрой шерсти. Эта дикарка была на редкость ухоженной: хвост подрезан и расчесан, так же расчесаны густая грива и челка. Обрызганные утренней влагой копыта опрятны, не заскорузлы и освобождены от подков. Надраенный скребницей круп сыто блестит. Чист и промыт был глянувший на меня полный, сферический, темно-лиловый глаз, вобравший в свою прозрачную мглистую глубину весь окружающий простор с моей крошечной фигурой на переднем плане. Красив и значителен был мир, отраженный в ее большом, глубоком и добром зрачке, а вот другой глаз ничего не отражал - тусклый, затянутый голубоватым бельмом, он мертво пялился в пустоту. Лошадь редко и крепко моргала своим живым глазом, а мертвый глаз не мог себя защитить, даже когда к нему приставала травинка, или муха начинала биться в моллюскоподобный сгусток под щеточкой ресниц с поседевшими кончиками.
Но, странное дело, бельмо не уродовало лошадь, а прибавляло ей достоинства. Природный ущерб не помешал ей выполнить свое жизненное назначение; крепко поработала старая на своем веку и награждена нынешним привольем.

Это была не простая деревенская лошадь. В ней чувствовалась порода, хотя не знаю, какие крови слились, чтобы создать такое милое существо. В ее предках несомненно значились тяжеловозы, от них - массивность груди и крупа, крепость ног с мохнатыми бабками, ширь непровалившейся спины. Но не бывает таких маленьких тяжеловозов. Нерослая и коротенькая, она казалась помесью битюга с пони. Впрочем, такое сочетание невозможно, как помесь сенбернара с болонкой. Мощь и миниатюрность на редкость гармонично уживались в ее стати, и красива была жаркая гнедая масть.
Тут ее заметила большая рыжая собака с темной мордой и решила выслужиться перед своими кормильцами. Ведь появление бродячей лошади возле торжественного входа в главный корпус - явный непорядок. Собака подбежала к лошади и деловито облаяла. Лошадь продолжала спокойно пощипывать траву. Тогда собака залаяла громче, злее, морща храп и скаля желтые клыки. Она разжигала себя, но лошадь, столько видевшая на долгом веку своим единственным оком, не придала значения этому деланному ожесточению. Ее невозмутимость озадачила собаку. Она перестала лаять и несколько раз крутнула хвостом, словно прося у кого-то прощения за несостоявшееся представление, и тут заметила, что за ней наблюдают. Шерсть на загривке стала дыбом, она зашлась визгливым лаем, забежала сзади и попыталась ухватить лошадь за ногу. Лошадь не видела ее, собака зашла со стороны ее мертвого глаза. Подумав, лошадь угадала ее местонахождение, повернулась и старательно, как и все, что она делала, кинула задними ногами. Попади она в собаку, той пришел бы конец. Но лошадь вовсе не хотела причинить ей ущерб. Собаке вздумалось поиграть в бдительную и самоотверженную службу, лошадь без охоты, но добросовестно подыгрывала ей. В промежутках между схватками лошадь продолжала щипать траву, тихо удаляясь от дома отдыха. Наконец собака посчитала свою миссию выполненной, тявкнула раз-другой и побежала гарцующей походкой к стае рассказать о своей победе.
Мое восхищение лошадью еще возросло. Она попала в глупую и докучную историю, но вышла из нее с замечательным достоинством...

Покинув свою таинственную даль, незнакомка стала обычной жующей, хрумкающей лошадью, но печать загадочности осталась. Чья она, почему гуляет одна, где хочет, без надзора и ограничений, положенных каждой приобщенной цивилизации особи, будь то животное или человек, куда уходит на ночь, откуда и когда возвращается?..
Некоторые отдыхающие попытались вступить с лошадью в более тесные отношения, но она не шла на сближение, не принимала ни сахара с ладони, ни черного хлеба, скромно довольствуясь осенней травой. Долгие годы возле людей научили ее мудрой осмотрительности. В отличие от глупых и доверчивых собак она знала, что добровольцы порядка строго следят за распределением государственного продукта, учитывая каждый кусок, идущий не по назначению. Лошадь не понимала другого, - что сама безнадзорность ее была вызовом правопорядку. Звуковой фон нашего мирка был многообразен, он включал рокот голосов, скрип шагов, хлопанье дверей, плеск воды в бассейне, звон стаканов в баре, костяной стук бильярдных шаров и глухо-тугой - теннисного мяча, музыку, выстрелы с экрана телевизора, обвальный грохот из приоткрывшейся двери кинозала, мгновенно отсекаемый, но длящийся эхом обрывок песни, смех, зовы... Провал мгновенной тишины тоже был озвучен высоким чистым звоном, вновь принимавшим в себя рокот, скрипы, шорохи, шепоты, взрёвы... Из хаоса звуков слух выхватывал отдельные слова, фразы. Все чаще слышалось: лошадь... лошадь... лошадь... Приковалось к страннице бездельно-цепкое внимание отдыхающих. Доброжелательное, с теплым удивлением, а мне тревожно стало. Из доброго хора нет-нет да и вырывалось:
  — Не положено...
  — А может, ее ищут?..
  — А что, если больная?..
  — ...ящур, сап, бешенство...
  — Глаз у нее плохой...
  — ...бельмо? А если трахома?..
  — Ежели каждая старая кобыла...
  — ...травы не хватит...

А потом я заметил, что исчез кошачий помет из верхнего, необжитого отдыхающими громадного холла, который я пересекал по пути в столовую, и понял, что кошек ликвидировали... А вскоре тишина и пустота за входными дверями оповестили о другой пропаже: не стало милых вечно голодных бродячих псов, что сбегались сюда в обеденное время в надежде на подачку. Ловко их отловили, втихаря. Мне подумалось, что кто-то не вовсе злой выкупает этими подачками жизнь бездомной лошади. Та же мысль, как позже выяснилось, промелькнула во многих головах. А когда лошадь вдруг исчезла, все заговорили разом, что ее застрелили по наущению какой-то вездесуйной сволочи.
Но она вернулась - и не одна. С ней пришел лесник, сильно пожилой, крепкий, поджарый человек в зеленой лесной форме, фуражке с бляхой и болотных, подвернутых ниже коленей сапогах. Был он рыже-сед, веснушчат, с седыми желто-обкуренными усами. Его съежившиеся от чащобного охлеста прозрачно зеленые глаза добро улыбались из глубоких глазниц. Прочный, надежный в каждой жилке, морщинке, движении, слове трудовой человек, что обратил опыт долгих лет в доброту, в уверенное приятие жизни, которую он, видать, умеет принуждать к справедливости.

  — ...да что вы, ей-богу! - насмешливо говорил он (я попал на продолжение его разговора с отдыхающими). - Кто же позволит ее стрелить? Да и кому Маруська мешает?
Заведя руку назад, он погладил лошадь по крутой, твердой скуле. Она стояла за ним, упираясь головой ему в спину и дыша родным запахом.
  — Без малого двадцать годов мы с ней вкалывали. А сейчас пусть гуляет, заслужила бессрочный отпуск.
  — А ничего, что она... так вот... ходит? - спросил кто-то.
Лесник ответил не сразу, улыбка его стала чуть напряженной, он хотел сообразить, в чем смысл вопроса: в опасении за лошадь или в неодобрении Маруськиной вольности? Верх взяла вера в добрые намерения людей. Он сказал посмеиваясь:
  — Да кто ее обидит? У кого подымется рука на старую заслуженную лошадь?.. Маруська умная и вежливая, она не полезет куда не надо, сроду не напачкает, от нее никакого вреда.
  — Вы уж поберегите ее! - попросила круглолицая старушка с гвардейским значком на шерстяной кофте.
  — А как же! У нас, окромя друг друга, никого нету. Разве что лоси да кабаны! - совсем развеселился лесник.  — Пошли, - сказал он Маруське. - Людям отдыхать надо.
  — Вы все-таки отпускайте ее к нам, - попросила гвардейская старушка.
  — Есть отпускать! - засмеялся лесник, прикоснулся пальцами к околышу фуражки и пошел в свой лес, а Маруська поплелась следом.

Обрадовал всех разговор с лесничим, никто и внимания не обратил, что старая Маруська прикрыта от судьбы лишь худым плащом лесниковой доброты, а не Законом. Нет охраняющего закона для старых прекрасных лошадей... И никто не обратил внимания на полуторку, проехавшую в лес мимо главного корпуса дня через два после умилительного собеседования. В кабине рядом с водителем сидел милиционер, а в кузове два парня с широкими скучными лицами. Никто не придал значения и слабому выстрелу, ватно щелкнувшему в сыроватом просторе. Но, когда полуторка катила назад, многие заметили торчащие из кузова четыре толстые коричневые палки. То были не палки - ноги убитой лошади.
И тут забили набатно давно снятые колокола церкви Всех скорбящих. Чугунными языками возвестили миру о содеянном зле. И никто не поверил Всезнайке, утверждавшему, что это отзвончивый гуд набравшей силу электродойки. За логом и верно находилась молочная ферма, но почему ее не было слышно в другие дни?..

Как бессильно добро и как действенно зло! Добрый старый лесник не смог защитить свою прекрасную лошадь. Добрые, растроганные люди из дома отдыха спасовали перед ядовитым ничтожеством, "запятой" - такое было название у Лескова для невидимых и губительных, как бациллы заразных болезней, носителей зла.
А стоит ли подымать шум из-за старой, полуслепой, бесполезной лошади? - скажет какой-нибудь здравомыслящий человек. Но это была прекрасная лошадь... И потом, меня беспокоит будущее. Помните, у Рэя Брэдбери, чем обернулось в расцвете цивилизации поврежденное в доисторические времена крылышко бабочки? А тут не мотыльковое крылышко, а Лошадь, Прекрасная Лошадь, погубленная не случайно, а сознательно. Что, если через миллион лет из-за этого расколется земной шар? Земной шар, населенный лучшими, чем мы, людьми?
Ну, никто так далеко не заглядывает.
А надо бы...

Пошевеливая вожжами, землемер рассеянно слушал ладный топот копыт по гладкой августовской дороге. Еще светло было, и дорога, убегавшая на восток, казалась фиолетовой. Землемер смотрел в даль, где поля замыкались линией чугунки, курил и приятно пьянел от несвязных певучих мыслей. Уже по-осеннему пусто и сиротливо было в полях. Сиротливо дремали на кочках кроткие хохлатые жаворонки. Вяло и терпко пахло картофельной ботвой горько тянуло откуда-то дымком... И землемер с певучей грустью смотрел на сероватые поля, над которыми уже реял чуть серебристый и, как всегда в засуху, рассеянный лунный свет. "Любопытно, однако, знать, – подумал он, – что это со мною сегодня? Чего это я так разболтался и болезненно развеселился у Стоцкого? Положим, не был дома уже две недели, устал как собака, дел переделал кучу... Может быть, от водки? Но много ли было выпито? Сущий вздор, две-три рюмки... Что же в таком случае?" 
Лошади стали: шлагбаум на переезде через линию был опущен, – нужно было слезать и стучать в будку. Спокойный, бесцветный свет запада еще отражался в окне будки, и будка показалась землемеру необитаемой, почти страшной с этим тусклым блеском стекол и тишиной вокруг. "Переезжать ли?" – подумал он. Можно было переехать тут и держать путь на Егорьево, на Каменку... Можно и возле следующей будки: тогда дорога пойдет по опушке Дубровки, а потом по глухим лугам на Ястребиный Колодец... И землемер остановился в нерешительности. Но послышался ровный, медленный скрип телеги. И, взглянув направо, землемер увидал в легком лунном сиянии большую белую лошадь, – старую, седловатую, в гречке, с отвислыми губами. Череп ее был огромен; пук соломы, засунутый под узду, дико торчал возле правого полуприкрытого глаза.
– Куды прешь! – крикнул землемер, замахиваясь кнутовищем.Но лошадь и ухом не повела. Звонко хрипя от запала, она прошла возле самого его плеча, а за нею показалась скрипучая телега, пахнущая дегтем и рогожей. Лохматый рыжий мужик, в распоясанной красной рубахе, лежал в телеге вниз лицом.
– Эй, дядя! – шутливо крикнул землемер дрогнувшим голосом. – Ай помер?Но мужик не поднял головы, не отозвался на крик. И землемер, уже не раздумывая, ударил правой вожжой. Тележка чуть не перевернулась от крутого поворота и шибко покатила возле линии, за которой неясно серебрилось над полями лунное сияние.
По-прежнему на душе было и хорошо, и грустно, и тревожно... Все благополучно, все слава богу, но чего-то недостает... людей, может быть, жилья, приятеля... Хотелось петь, рассказывать свою жизнь... Спросить кого-нибудь: что же наконец будет на том свете что-нибудь или нет? Райские яблочки и черти в неугасимом пламени, конечно, вздор... Но ведь вздор и полное исчезновение. Зачем родился? Зачем рос, любил, страдал, восхищался? Зачем так жадно думал о боге, о смерти, о жизни?
– Зачем, позвольте вас спросить? – сказал землемер вслух. Существовать на том свете и в теперешнем виде он, конечно, не будет. Ибо, если он будет существовать, значит, и эти лошади будут существовать... и мириады мириад всех прочих лошадей, зверей, птиц, жучков, несметных мошек... Но и бесследно исчезнуть он не может. Он этому никогда не верил. Истомлен заботами, работой, частыми припадками удушья, а жить, сохранить себя хочет жадно. И поминутно трепещет за свою жизнь, во всем чует тайну, враждебность... Лунный свет в пустынных полях, тишина, темный камень вдали, коренник, который вдруг насторожит уши, – все страшно. Днем, когда вспоминаешь, просто, незначительно, а ночью – страшно..."Это как васильки, – подумал землемер. – Днем синие, а погляди вечером, при лампе, – лиловые".
– Пи-пи-пи! – тонко и хищно зазвучало вдруг где-то вверху, в рассеянном лунном свете.Землемер оглянулся, увидал поле, телеграфные столбы, тусклый блеск, бегущий навстречу ему по рельсам, – и на душе стало еще тревожнее. Этот писк, писк кобчика или совки, затерявшийся в лунном свете, напомнил ему, что безмолвный, мертвый вечер кончился, что в полях начинается таинственная ночная жизнь. Кроткие хохлатые жаворонки, проводящие свои последние дни в осиротевшей степи, теперь спят. Но зато проснулись и всю ночь будут с жалким писком голода гоняться друг за другом все эти мелкие и крупные хищники, дремавшие днем на телеграфных проводах, таившиеся во рвах и на лесных опушках. Позевывая, выползла из своей норы в каменистом овраге лисица, вышла на лунный свет и осторожно потянула по скату, поводя пушистым хвостом... Зеленым фосфором вспыхнули волчьи глаза в дубовом кустарнике... И, представив себе страшную красоту этих глаз, землемер почувствовал приступ жуткого восторга.
Да, как жалко тявкает лисица, если она худа, тоща, выгнана из своей норы более сильным зверем, каким-нибудь когтистым барсуком! Как плаксиво и зло скулит соколок голодный! И как томно потягивается и оскаляется лисица сытая, с густой лоснящейся шкурой! Каким звонким и дерзким смехом заливается этот тонкоголосый соколок, выбивши добычу у другого, слабого! И при мысли обо всем этом землемер содрогнулся от сладострастной жути.
Опять лошади стали перед будкой на переезде через рельсы, и опять загородила дорогу перекладина шлагбаума. Но на дворе уже ночь, бледная, сухая, лунная, и будка не похожа на первую. Эта, живая, приветливая, манит к себе внутрь, где горит лампа и топится печь: видна яркая пасть печи, пляшущая большими языками красно-оранжевого пламени.– Эй, добрые люди! – слабо крикнул землемер, обрадованный жильем.
И тотчас же ожесточенно, захлебываясь, залилась возле лошадей лохматая шавка, и босая девочка скромненько и деловито подошла к шлагбауму. Загремела цепь, и огромный журавль, медленно и плавно вырастая, потянулся головой к небу.
– Ты будочникова, девочка? – спросил землемер ласково.
– Будочникова, – ответила девочка и, наклонив головку и мелко перебирая босыми ножками, пошла поднимать вторую перекладину шлагбаума, за которой лунный свет и пустынное жнивье сливались во что-то легкое, светлое и серебристое, как далекое море.
– А что это у вас печь топится?
– Мать воду греет.
– Ай хлебы ставит?
– Нет, у нас малый помер. 
Землемер широко раскрыл глаза.
– Как помер? – сказал он тревожно. – Когда?
– Сейчас только.
– А велик малый-то был?
– Семой месяц пошел.
Землемер облегченно вздохнул.
– Ну, ничего! – сказал он. – Мать еще родит.
– Да нам его не жалко, – просто ответила девочка. – У нас их пятеро. Да еще одного недавно зарезало.
– Машиной?
– Машиной. Мать валяла пироги, а он выполз из будки и заснул... Нас судили за него, из могилы его откапывали, думали, что мы его нарочно положили.
Землемер засмеялся:
– Ах ты, злодейка этакая! Ну, прощай, спасибо за хлопоты!
– Час добрый, – сдержанно ответила девочка.И лошади с грохотом понесли тележку по деревянной настилке к тому светлому и легкому, что было впереди, взяли немного вправо, и опять колеса, сорвавшись с настилки, с мягким шорохом покатились по сухой ровной дороге.И опять мысли надолго затерялись в однообразно-ладном стуке копыт, который бесстрастно слушало только бледное и все выше поднимавшееся лицо луны..."Просто все это у меня к перемене погоды", – подумал землемер, подбадривая себя и продолжая думать о причинах своего беспокойства. Но теперь, когда осталось позади последнее жилье, бодрые слова уже и совсем не помогали. Глаза жадно всматривались в даль... Что это на том дальнем косогоре, за лощиной, в светлой дымке? Что-то длинное, темное, зубчатое... Стена, остатки жилья? Нет, просто забытая в поле копна... За ней косогор и опять лужок, выходящий на голую долину, серебристо-туманную под луной... Но что это там темнеет, двигается? Волк?
Землемер вставил два пальца в рот, резко свистнул и натянул вожжи. Постромки пристяжной обвисли, коренник насторожил уши и пошел тише... Едко и приятно запахло лошадиным потом... Что-то темное, двигавшееся на косогоре, блестящем от озими, подняло голову. Стало страшно... Но прошло несколько минут – и по чему-то тупому, что было в приближающейся фигуре, землемер узнал, что это теленок... Верно, пегий, с белыми ресницами, глупый...Есть что-то глухое, дикое в этих осенних беспризорных скитаниях телят. По целым неделям бродят они в полях, дичают, приобщаются к таинственной жизни зверей и хищных птиц. "А свиньи! – подумал землемер. – Черные упрямые борова, с туго завернутыми винтами хвостиков! Те совсем отбиваются осенью от дому, бог знает куда уходят по лугам и косогорам... Роют под кустами по пригоркам, что-то выкапывают, чавкают и прут дальше, повиливая крепкой тушей..."
Мелькала серебристая полынь вдоль дороги, проходили темные равнины пашен, полосы радужно-зеленых озимей, тускло поблескивали подковы пристяжной, женственно отвернувшей голову от коренника... Гордо нес голову сильный коренник, шедший дробной рысью... Землемеру хотелось курить, надоело сидеть...
Волнуясь все более при мысли о том сильном, беспощадном, таинственном, что окружало его со всех сторон и точно вызывало на состязание, он все беспокойнее ждал чего-то, а внутренний голос все настойчивее говорил, что ожидания не напрасны. И, как бы подтверждая это, коренник вдруг фыркнул.
Землемер вздрогнул и увидал, что он идет с чутко и строго поднятыми ушами, с какою-то преувеличенной бодростью, почти с наглостью. Озноб пошел по всему телу землемера. Чтобы поскорее увидать, то что должно увидать, он откинулся влево и пристально взглянул вперед. Впереди то же, что и было: пустое поле и лунное сияние. Но поле это идет слегка под изволок, дальше опять повышается – и замыкается темной, высокой и такой дивной в лунном свете стеной Дубровки.
Вот она приближается, темнеет, и уже хорошо видна огромная тень, падающая от ее стены на поле... Доносится легкая лесная свежесть вместе с сухим и душистым теплом дуба... А вот роща и совсем близко – и тень стала резче, лунный свет ярче, роща под луною чернее, выше, величавее... Еще минута – и тележка уже в тени, катится по гладкой дороге вдоль опушки... И далеко видны светлые поляны среди живописных старых дубов в сказочно прекрасной глубине рощи.
"Ах, хорошо!" – с жутким восхищением хотел сказать землемер – и вдруг замер с широко открытыми глазами.
Из глубины рощи легко и быстро, прямо на него, неслась большая белая лошадь.
"Неужели та самая, что с звонким хрипом прошла давеча возле будки?"
Сладострастный трепет ужаса еще раз колючим холодом прошел от корней волос по всему телу, – и землемер крепко напряг зрение, чтобы получше разглядеть шибко летевшую к нему лошадь. Но уже ясно было, что не та.
Медленно тащила скрипучую телегу белая кобыла, встретившаяся возле будки. Годы, тяжкая работа, неволя сделали ее страшной, костлявой, тупой, тяжелой. Эта же шла бодро, чисто, едва касаясь земли. И так гордо и грациозно несла свою голову, что сразу было видно, что она молода, сильна, ни одного дня не знала упряжи...
Но в этом-то и был ужас. И ошеломленный землемер с размаху рванул вожжи. Коренник высоко задрал морду и заплясал, пристяжная со всего разбега осела на задние ноги. Но тут белая лошадь, как перышко, перенеслась через канаву возле опушки и вся выскочила на ее высокий вал. И, увидав ее, коренник дико всхрапнул, пристяжная так шарахнулась к оглобле, что она треснула, – и тележка вихрем, вприпрыжку понеслась по пашне. Землемер, не помня себя, вскочил на ноги, в два взмаха замотал на руки вожжи и, откинувшись назад, изо всей силы рванул к себе левую вожжу. И коренник, мотая головою от удил, раздиравших ему челюсти, понес обратно на дорогу.
Белая лошадь, выскочившая на вал, казалась литой из серебра. Как только колеса тележки стукнулись об дорогу, она тотчас же спрыгнула с вала, дала тележке мелькнуть мимо себя, – землемер близко видел ее прекрасные блестящие человечьи глаза, – и весело понеслась за ней. 
– Грабят! – крикнул землемер альтом и бросил вожжи. Точно сорвало последние дубки рощи – и опять в глаза грянуло широкое пустое поле и неясный лунный свет над ним. Землемер обернулся и увидел, что и лошадь уже в поле – несется за тележкой по серой дороге. Только побледнела немного, как побледнел в поле и самый лунный свет.
– С нами крестная сила! – пробормотал землемер, с трудом переводя свистящее дыхание, опять натягивая вожжи, и опять оглянулся.
Увы, и белая лошадь пошла тише!
"Ну, притворюсь, что мне все равно", – решил землемер отчаянно и погнал пару под изволок, в бесконечный Ястребиный Луг.Мелкая безымянная речка поблескивала и бежала по лугу, – настолько мелкая и прозрачная, что можно было считать под водой белые камни днища. Как чешуя рыбы, поблескивала она под луною, и на диво печален и прекрасен был под луной каменистый и пустынный луг. Но любоваться было не время. Нужно было зорко править, чтобы не вылететь на выбоинах спуска, нужно было ловко повернуть на полной рыси вправо, а потом перескочить вброд. Но лошади и сами понимали дело – цепко пронеслась пристяжная по узкой тропке косогора, как раз вовремя вильнул коренник и уверенно кинулся в речку... Колеса с шумом заклубились в серебре и алмазах, глухо застучали по размытым белым камням... 
"Глянуть ай нет? – подумал землемер. – Нет, не надо!" 
И тотчас же оглянулся – и чуть не вскрикнул: белая лошадь опять была в двух шагах от него, над речкой, на самом краю оставшегося сзади берега.
"Пропал я!" – с радостным отчаянием подумал землемер и, закрыв глаза, опять ударил по кореннику вожжами. И через минуту грохот колес по речным камням сразу оборвался – и, блестя мокрыми шинами, ровно покатились они по мелкому щебню прибрежья в смутную, слегка сизую даль бесконечного луга. Не выдержав, землемер опять взглянул назад – и, к великому удивлению своему, белой лошади уже не увидал. Глянул влево, глянул вправо, на прозрачную воду, бегущую по белым камням, потом опять назад... Только широкий луг, весь, как светлым дымом, напоенный лунным сиянием! Но зато сзади, на дрогах тележки, скрестив длинные, тонкие ноги в разбитых лаптях и повернув к землемеру беззубое лицо, наполовину освещенное луною, сидит и смотрит круглыми глазами нищенка. И землемер, увидав ее, ляскнул зубами и сипло засмеялся бессмысленным смехом.
– Хороша! – сказал он. – Красива! Ты смерть, что ли?
Нищенка молчала.
– Молчишь? – сказал землемер. – Значит, правда?
Нищенка молчала и смотрела ему в лицо неподвижными глазами.
– Нашла с кем шутки шутить! – сказал землемер горько. – Или мало тебе, что ты и так всю жизнь издевалась надо мной?И вдруг почувствовал такую острую боль горя и обиды, что, не помня себя, взмахнул кнутовищем. Сладкие слезы злобы сдавили ему горло, но, как только он взмахнул кнутовищем, старуха точно растаяла в воздухе: только опять зазвенел где-то в небе тонкий, радостно-хищный смех какой-то ночной птицы:
– Пи-пи-пи-пи!
И, замирая, затерялся вдали. Землемер пришел в себя и медленно перекрестился.
...В Долгое землемер приехал перед рассветом. Страшное и прекрасное привидение белой лошади исчезло возле подъема на хохлацкие Выселки. И тотчас же после этого он бессильно опустил вожжи. Рубашка на нем была мокрая, сердце билось. Крестясь, он снял картуз, вытер рукавом потный лоб и, почувствовав озноб, накинул на плечи чуйку.
– Что за чушь! – сказал он изумленно и посмотрел в луг.
Но в лугу было пусто.
Он посмотрел с горы в поля за лугом, к юго-востоку – и что-то грозное глянуло ему в глаза. А, это поднимается зимнее небо! Уже встают яркие полунощные созвездия: треугольник из алмазов Тельца с рубином Альдебарана посредине, страшное Всевидящее Око...
Он закурил с жадностью, с упоением. Потом почувствовал такую жажду сна, какая бывает только в детстве, после долгого летнего дня.
– Спать, спать! – сказал он, закрывая глаза и опуская голову. Лошади шли шагом, темные, едко пахнущие потными хомутами и разгоряченным телом. Землемер смотрел на сбитую набок шлею коренника, хотел поправить кнутовищем – и не мог.
– Спать, спать! – сумрачно говорил он, закрывая глаза. – Я, кажется, с ума схожу...
И тотчас же начинало казаться, что тележка бежит под гору, и от этого замирало сердце, путались мысли...
Вот, чувствуется, случилось что-то. Он слабо открывает глаза и видит, что тележка стоит – и коренник с шумом делает то, для чего остановился...Луна поднялась высоко-высоко, светлая, бледная ночь стала еще бледнее, и далеко вокруг расстилается равнина, покрытая бледной полынью... Степь, поздно, тишина, свежесть...
И опять коренник трогает с места, и опять все путается. Кажется, что по земле, по полыни светлой мглой бежит туман, а в тумане – белая лошадь... Землемер открывает глаза – и видит, что коренник опять стоит: большой дымчатый вол лежит посреди глинистой улицы, половина которой покрыта косой зубчатой тенью, а кругом – хаты, хохлацкие Выселки. Место ровное, голое, улица широкая, а направо и налево бледно-голубые мазанки с квадратными глиняными трубами, такие молчаливые и грустные в этот поздний час долгой лунной ночи. Ни души и ни звука. Только осторожно и прерывисто тюкают сверчки в бледно-голубых стенах с темными окошечками, слюдой поблескивающими против луны...
– Ах, дурак, дурак! – с ласковой укоризной говорит землемер кореннику и легонько ударяет его вожжой, объезжая важно дремлющего дымчатого вола с огромными рогами.А в третий раз он открывает глаза уже в Долгом, упершись оглоблями в ворота своего поместья. Похоже на Выселки – только улица еще шире и длиннее, а хаты тонут в палисадниках. Набежал туман на луну, стало совсем прохладно, за воротами хрипло и бодро кричит басом его любимый красно-золотой петух. Землемер слезает с тележки, расправляет ноги с родственным чувством к своему поместью, с легкой тревогой – благополучно ли в доме? и чуть слышно стучит кнутовищем в кухню, в крайнее окно длинного кирпичного дома под железной крышей, почти невидного за высокими мальвами.
И через минуту щелкает задвижка, и на крыльце, ежась и зевая, появляется солдатка Василиса, босая, в короткой юбке, вся теплая и томная со сна.
– Здоровы? – спрашивает землемер, отводя глаза от ее голых полных плеч.
– Слава богу, живы, здоровы, – улыбаясь и почесывая под мышками, говорит Василиса.
– Ну, возьми лошадей, вели Кузьке распрячь...Дома все было благополучно, жизнь текла обычно, и, как всегда по воскресным дням, утром из зала запахло ладаном. Землемер, спавший не раздеваясь, плеснул на лицо водою из умывальника и вышел в зал. В зале было солнечно. На столе, в простенке между окнами, выходящими в палисадник, кипел золотой самовар. Кусочек ладана, брошенный Марьей Яковлевной в его трубу – для праздника, – распространял сладкий церковный запах. Марья Яковлевна, небольшая женщина лет сорока, похожая лицом на Фонвизина, мыла чашки. Землемер поздоровался с ней, поговорил о делах...
Новостей было мало: только ссора с Иваном Павловичем, который опять приписал в книжке.
– Такой свинья! – воскликнула Марья Яковлевна. – Да покарал господь! Помнишь его бланжевого быка? Картошкой подавился!
– Издох? – спросил землемер.
– И часу не прожил! – сказала Марья Яковлевна, раздувая ноздри. 
Потом взглянула в открытое окно и взволновалась еще больше.
– Ну вот! Полюбуйтесь! – сказала она. – Боже, какие мои дети пошлые! Опять босиком!
Дети были в палисаднике. Толстый Котик, одетый, как девочка, важно ходил среди мальв, переваливаясь на кривых ножках. Десятилетний Павлик, худенький, хорошенький, с черными и всегда гневными глазками, закатив до самого паха штанишки, целился из лука в воробьев. Таня и Оля, белобрысые и некрасивые, с замиранием сердца следили за ним.
Землемер посмотрел в окно, слабо крикнул:
– Здравствуйте, наследники! – и, улыбаясь, сказал: – При чем же тут пошлость?
– Ну конечно! – воскликнула Марья Яковлевна. – У тебя всё ни при чем! Ты уже привык потакать им!
И, видя, что землемер слушает рассеянно, с изумлением прибавила:
– Да что это ты как блаженный какой?
– Уморился, – сказал землемер и отвел глаза в сторону.
За обедом не хотелось есть и, как среди мух в жаркий день, было томительно сидеть среди густого терпкого запаха картофельного супа с бараниной, среди баловавшихся детей и крика Марьи Яковлевны. "Тоже зал называется!" – думал землемер, с кислой улыбкой оглядывая знакомую комнату, вдруг показавшуюся нестерпимо тесной, и противные украшения на ее стенах: Тамару в гробу, крещение Руси и выцветшие фотографические снимки, на одном из которых был он сам – в солдатской позе, в сюртуке, в белом галстуке, в старомодных штанах с раструбами, – и Марья Яковлевна – в фате, с бессмысленно выпученными глазами. Жадно хотелось пива, и, когда принесли из лавочки холодную бутылку темного толстого стекла, землемер выпил ее почти залпом. Потом вышел за калитку палисадника, на скамейку.Вечер был ясный, улица, мирная и красивая от белых мазанок и разноцветных мальв, вся розовела против заходящего солнца, блестела стеклами. Стрижи сверлили воздух, кружась над площадью, над куполом деревянной церкви. И, как всегда в хороший вечер, с площади, из окон сидельца винной лавки, неслись резкие, ухабистые басы и альты аристона – звуки краковяка. Землемер слушал, весь наполняясь этими вызывающими и бьющими по нервам звуками, с болезненным наслаждением вспоминая под краковяк, что белая лошадь была сильна, прекрасна, – и напряженно думал: "Почему дети так любят игру в войну, в охоту и в какие-то далекие поездки?" Потом встал и пошел к хате о. Нифонта, жившего через улицу, напротив.
Загорелый подпасок в старом дворянском картузе гнал по улице кучку темно-лиловых баранов, теснившихся друг на друга, мелко перебиравших ножками и поднимавших золотисто-розовую пыль. По тропинкам возле палисадников, среди засохшей глинистой грязи, шли бабы с подоткнутыми подолами и с коромыслами на плечах и низко кланялись поповой хате, не глядя на нее и виляя кострецами. А поп, тучный, лысый, сидел на лавочке возле палисадника, одной рукой разбирал большую енотовую бороду, а другой гладил ходившего по его плечу тощего котенка мышиного цвета.– Здравствуйте, здравствуйте, Юрий Милославский! – благодушно сказал он. – Давненько не были. Небось весь земной шар смерили?
Землемер подсел на лавочку и, принужденно улыбаясь, небрежным тоном рассказал о своем видении – о том, какая "глупейшая" история приключилась с ним в дороге.
Но на о. Нифонта белая лошадь не произвела никакого впечатления.
– Бывает! – сказал он. – То ли еще бывает! Вон мои работники недавно жаловались: как только они в сарай, на боковую, так сейчас же козел за стеной: бя-я! А я и козлов-то сроду не водил... Слышали, как бычок-то подковал Ивана Павлова?
Землемер вспомнил однообразие зимних и летних дней в Долгом, вспомнил сон после обеда, Марью Яковлевну, выходящую после сна к чаю с желтым, смятым лицом, засиженным мухами... И, раздражаясь, сказал:
– А быка жалко, батюшка! Великолепный был бык! Бывало, бежит – земля дрожит... глаза огненной кровью налиты... Не нам чета...
– То есть как не нам чета? – удивленно спросил о. Нифонт, опуская руку, гладившую головастого котенка.
– А так, – резко сказал землемер и почувствовал, что у него похолодели руки. – Сила! Я вот поехал как-то прошлой осенью в город, а в городе зверинец, а в зверинце – лев. Сижу вечером в номере, а стекла так и заливаются! У меня, понимаете, свечка едва коптит, номеришко вонючий: зеркальце на стене от духоты и самоварного пара побелело, а он – как хватит, хватит! Открыл я окно – темь, дождь, все забились в свои жалкие хибарки, а он так и панует над городом! Ах, отец Нифонт, – страстно прибавил землемер, начиная дрожать от волнения, – все-таки нет ничего на свете хуже бессилия!
– Ну, это дело другое, – сказал о. Нифонт. – А то я не понял сперва, какую мысль вы хотите провести. Понятно, страшная сила! Пишут, будто лев может хвостом быка убить...Землемер вдруг ляскнул зубами. Раскрасневшееся солнце только что село за площадью, и все сразу потускнело, поблекло. Неприятный ветер, пыля по площади, добежал до поповской хаты, зашумел в мальвах, и землемер вдруг дернулся и стукнул зубами от холода. Торопливо простившись с о. Нифонтом, он торопливо перешел улицу, торопливо вошел в дом и, не зажигая огня, бросился на постель в своем кабинете – узкой комнате возле зала. В голове, певшей краковяк, вертелась назойливо-мучительная мысль о детской любви к войне, а нывшее тело жадно просило одеял, шуб, полушубков. Перепуганная Марья Яковлевна бегала по темным комнатам, одевала его чем попало, а он видел, что со всех сторон сыплются на него белые лошадиные черепа, заваливают столы, стулья, – и задыхался от духоты, жары под этими черепами... А стекла дрожали от далекого львиного рева... Он вспомнил, однако, что это не рев, а гром, и, открыв глаза, услышал шум ветра за окном, увидал какой-то золотой сполох, озаривший комнату...
– Марья Яковлевна! – крикнул он слабо.
– Лампу заправляю, – откликнулась Марья Яковлевна из зала.И землемер опять потерял сознание. Приехавший на другой день к вечеру земский врач, человек с изумленными глазами, в очках, с густой огненной бородой и в парусиновом балахоне, сказал, что у больного воспаление легких.
Через несколько дней, в первый раз придя в сознание, он узнал Марью Яковлевну, понял, что он дома, что на столике возле кровати горит свечка. Но бока были так крепко скованы острыми, нестерпимо режущими при каждом вздохе железными обручами, глазные яблоки так ломило, а дрожащее пламя свечи было окружено таким печальным и большим мутно-радужным шаром, что он поспешил повернуть голову к стене, к ковру, на котором был изображен очень прямо сидящий турок в тюрбане, в огромных шароварах и с мундштуком кальяна в руке.– Ну, как ты себя чувствуешь? – сдерживая слезы и стараясь говорить ровным голосом, спросила Марья Яковлевна.
 Но больной не ответил.
Все было так чуждо ему, так скучно, что ответить не хватило сил. А свет дрожал, краснел, турок в тюрбане рос, расплывался, принимал сказочные очертания...Второй pаз сознание держалось дольше. В комнате было темно, Марья Яковлевна похрапывала в кресле, за окном синила лунная ночь. И землемер вспомнил, как, много лет тому назад, когда у него было первое воспаление, он вот так же пришел в себя поздней ночью в темной комнате... И всю душу его охватила невыразимая тоска. Как молод он был тогда, как восхитительна была даже болезнь! Он целый год жил тогда дома, выгнанный за курение из реального училища, готовился в землемерное, пропадал в поле с ружьем и собакой... В жаркий апрельский день он напился из ледяного хрустального ключа в голом и веселом весеннем лесу – и слег. Болезнь была тяжелая, по ночам жар доходил до сорока, но что за ночи стояли тогда! Голова пылает, по телу идет острый колючий холод, а лунный свет так дерзко и ярко сквозит в щели ставни, и соловьи наполняют весь сад таким ярким ликованием, что весь мир кажется сновидением... И во всем существе была непоколебимая вера в выздоровление.
Уверенность эта была, впрочем, и теперь. И так оно и случилось. На седьмой день больной уже ел бульон, пил чай и просто, спокойно разговаривал.
Был он желт, слаб, голова и борода у него сильно поседели, – не сдались только одни густые строгие брови, – но это очень шло к нему. Лицо его стало чище, красивее. Марья Яковлевна с радостью рассказывала, как он бредил, какую чепуху он говорил, про какую-то белую лошадь, и землемер улыбался с ласковой снисходительностью к самому себе.И с такой же улыбкой, с грустным и приятным сознанием своей слабости, вышел он в первый раз после болезни в зал. Казалось, что уже много лет не видал он знакомых комнат. Глаза у него стали темнее, больше и смотрели на все удивленно, внимательно. На ногах были мягкие туфли, под пиджаком и рубашкой ласково грел тело лифчик из лисьей шкурки. Никуда не нужно спешить, ни о чем не нужно заботиться, – давно не бывало у него таких отрадных дней! Но он уже твердо знал: это его последняя осень.
В кабинете он снял с полки Библию и развернул книгу Иова. Но столе лежали какие-то гвозди, старые планы, рассыпанные патроны папирос... Он приладился с краю и зачитался. Потом положил локти на книгу и загляделся на кривую лесовку, росшую на пустыре за окном.Да, вот был человек непорочный, справедливый, богобоязненный. Был он богат, здоров, счастлив. Но истребил сатана, с изволения господня, все его имущество, истребил всех чад его и поразил его проказою от подошвы по самое темя. И взял человек черепицу, чтобы скоблить себя ею, и сел на пепел вне селения. И открыл уста свои и страстно проклял день свой. "Погибни, – сказал он, – день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек! Дыхание мое ослабело; дни мои прошли; думы мои – достояние сердца моего – разбиты; ночью ноют во мне кости мои: ибо летам моим приходит конец, и отхожу я в путь невозвратный. Скажу богу: за что ты со мною борешься? За что гонишься за мною, как лез, и нападаешь на меня, и чудным являешься во сне? Но не ответит мне бог!" Было в простоте этих слов, в образе безумно-вдохновенного прокаженного, сидящего в пустыне за селением, скребущего черепком гнойные раны свои и проклинающего жизнь от колыбели до гроба, что-то столь древнее и в то же время столь близкое во все времена каждому человеческому сердцу, что прежде землемер был не в силах читать этих слов. Но теперь он прочел их спокойно и медленно, чувствуя себя почти равным Иову в безнадежности. Потом остановился на словах Сафара: "Можешь ли ты постигнуть вседержителя? Он превыше небес: что можешь сделать? Глубже преисподней: что можешь узнать? Но пустой человек мудрствует, хотя человек рождается подобно дикому осленку..."
"Вот и ответ дикому осленку!" – подумал землемер, глядя в сумерки.
– Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей! – вслух сказал он, и брови у него страдальчески сморщились и задрожали.
Он представил себе свое детство, младенчество, – и почувствовал невыразимую жалость к этому бедному маленькому "осленку", неизвестно зачем пришедшему в мир и осмелившемуся мудрствовать. Что ответит ему бог "в шуме бури"? Он только напомнит безумцу его ничтожество, напомнит, что пути творца неисповедимы, грозны, радостны, и развернет бездну величия своего, скажет только одно: "Я – Сила и Беспощадность". И ужаснет великой красотой проявления этой силы на земле, где от века идет кровавое состязание за каждый глоток воздуха и где беспомощней и несчастней всех – человек."Кто сей, омрачающий провидение словами без смысла? Препояшь ныне чресла свои, как муж: я буду спрашивать, а ты отвечай мне..."
– О, какая красота! – сказал землемер, и горячие слезы потекли из-под его ресниц."Знаешь ли ты время, когда рождают дикие козы на скалах? Они изгибаются, рождая детей своих, а дети их приходят в силу, растут в поле и не возвращаются к ним. Знаешь ли ты, кто разрешил узы онагру, которому степь я назначил домом, а солончаки жилищем? Захочет ли единорог служить тебе и переночует ли у яслей твоих? Ты ли дал перья и пух страусу? Он оставляет яйца свои на песке и забывает, что полевой зверь может растоптать их. Он жесток к детям своим, как бы не своим..."
– Все сила, сила! – воскликнул землемер, мысленно видя перед собой белую лошадь, с ее дико-веселым, вызывающим и беспощадным взглядом."Храпение ноздрей ее – ужас, – с безумным восторгом вспомнил он стихи о лошади в книге Иова. – Роет ночью землю и восхищается силою. В порыве ярости глотает землю и не может устоять при звуке трубы. При звуке трубы издает голос: "Гу! Гу!" – и издалека чует битву, громкие голоса вождей и крик..."
– А верх путей его! – дерзко и громко, точно в бреду, сказал землемер. – Верх путей его – бык Ивана Павлова... бегемот... левиафан..."Сила в чреслах бегемота и крепость в мускулах его. Поворачивает хвостом своим, как кедром. Жилы же на бедрах его переплетены. Ноги у него, как медные трубы. Кости у него, как железные прутья. Это – верх путей божиих..."
Но тут из прихожей послышались голоса вернувшихся из школы детей, потом чьи-то тяжелые шаги, и в комнату быстро вошла взволнованная, вся пахнущая осенней свежестью Марья Яковлевна.
– Полюбуйтесь! – воскликнула она. – Иван Павлов капусту прислал! Ну, пря-ямо смотреть не на что! Кочерыжки одни!Землемер сморгнул слезы, нежно и жалко улыбнулся и отвернулся к окну...
 

История о дружбе и преданности, рассказанная от имени лошади.
После того как отец Альберта продал Джоуи, любимого коня сына, в британскую кавалерию, чтобы расплатиться с долгами, мальчик принимает решение во что бы то ни стало отыскать друга, с которым вместе вырос, и отправляется на фронт.
Пронзительной нотой в повествовании звучит жалость ко всему живому, вера в самое лучшее в человеке. Автор предлагает читателю взглянуть на войну глазами лошади — беззаветно преданного человеку существа, почувствовать абсурдность войны, ответственность перед «братьями нашими меньшими».




ГЛАВА 1
Мои самые первые воспоминания довольно смутные: холмистые поля, темнота и сырость конюшни, шорох крыс, пробегающих по балкам под потолком. Но день ярмарки я помню очень хорошо. Тот ужас мне не забыть никогда.
Мне тогда было всего полгода. Я — нескладный длинноногий жеребёнок, никогда прежде не отходивший от матери дальше, чем на несколько футов, — вдруг оказался один. В шуме и гаме сельского аукциона нас разлучили навсегда. Она была крепкой рабочей лошадкой, уже немолодой, но с неизменным упорством и силой ирландского тяжеловоза. Мою мать продали в считаные минуты. Я хотел броситься вслед, но её увели за ворота, и я больше никогда её не видел. На меня покупатель долго не находился. Может быть, виной тому было бешеное отчаяние, с каким я кружил по площадке, надеясь найти свою мать, а может, никому на ярмарке не нужен был долговязый полупородистый жеребец — ни крестьянам, ни цыганам. Как бы там ни было, прошло немало времени, прежде чем торги закончились, стукнул молоточек и за минимальную цену я был продан и выведен в загон за воротами.
— Неплохое приобретение за три-то гинеи, а? Хорош, хорош, чертёнок.
Голос был резкий и неприятный. Говоривший был явно пьян.
Так я познакомился со своим новым владельцем. Я не называю его «хозяином», потому что хозяин у меня был только один.
Мой новый владелец спотыкаясь шёл ко мне с верёвкой в руках, а за ним плелись трое его приятелей с красными физиономиями. И у каждого тоже было по верёвке. Они сняли шляпы и куртки, закатали рукава и, посмеиваясь, стали приближаться ко мне. На меня ещё никогда не надевали верёвку, и я стал отступать, и отступал до тех пор, пока не упёрся в доски загона. Они разом бросились на меня, но я ускользнул, пронёсся мимо них к середине площадки и развернулся, готовый к новому раунду. Теперь они не смеялись. Я закричал, надеясь, что мать услышит меня. Она услышала — и отозвалась откуда-то издалека. Я бросился на её голос, пытаясь то ли перепрыгнуть через ограду, то ли пробить её грудью, но зацепился передней ногой, и тут меня поймали. Меня схватили за гриву и хвост, затянули верёвку на шее, повалили на землю и сели сверху. Я рвался, пока хватало сил, отчаянно бился всякий раз, когда мне казалось, что они ослабили хватку. Но их было слишком много. Они были сильнее. На меня надели недоуздок и затянули ремешки.
— Значит, ты у нас с характером, — ухмыльнулся мой владелец, туже затягивая верёвку. — Ну ничего, мы тебя пообломаем. Сколько ни артачься, а будешь у меня с руки есть как миленький.
Меня вытащили из загона и привязали к заднему борту телеги короткой верёвкой, так что на каждом повороте я чуть не сворачивал шею. К тому времени, как мы свернули на дорожку к ферме, пересекли мост и подошли к конюшне, которая на долгое время должна была стать моим домом, я был весь взмыленный, а ремешки недоуздка растёрли мне всю морду. И в тот первый вечер на новом месте единственное, что меня утешило, было сознание: я здесь не один. Старую лошадку, которая тащила телегу с ярмарки, выпрягли и отвели в соседний денник. Проходя мимо, она заглянула ко мне и тихонько заржала. Я хотел броситься к ней, но мой новый владелец ударил её кнутовищем с такой силой, что я отпрянул и прижался к дальней стене.
— А ну пошевеливайся, старая кляча! — заорал он. — Хитрая ты бестия, Зоуи. Даже не думай учить своим фокусам нашего карапуза.
Однако я успел увидеть в её глазах доброту и сострадание, и мне стало как-то спокойнее.
Не оставив мне ни еды, ни воды, он шатаясь пошёл к дому. Потом я услышал хлопанье дверей и крики, а через некоторое время — торопливые шаги и взволнованные голоса. У моего денника появились женщина и мальчик. Последний долго внимательно разглядывал меня, а потом расплылся в счастливой улыбке и сказал:
— Мама! Из него получится отличный, смелый конь. Гляди, как он держит голову. Ой, гляди, он весь мокрый. Можно, я его оботру?
— Нет, Альберт. Отец велел его не трогать, — ответила мать. — Он сказал, что хочет проучить его, что ему невредно поголодать и помёрзнуть.
— Но, мама, — возразил Альберт, отодвигая засов, — ты ведь знаешь: когда отец выпьет, он сам не понимает, что говорит. И он всегда напивается в день ярмарки. Ты сама говорила не обращать на него внимания, когда он такой. Давай ты покормишь Зоуи, а я позабочусь о жеребёнке. Ну разве он не прелесть? Такой рыжий, гнедой — так кажется говорят? И только посмотри, какой у него крест на морде. Ты видела хоть одного коня с таким ровным белым крестом? Видела? Когда он подрастёт, я буду на нём ездить. И никто не сможет с ним потягаться — никто во всём приходе, даже во всей стране!
— Пока рано об этом думать, Альберт, — ответила мать. — Тебе только исполнилось тринадцать. Да и он ещё совсем малыш. К тому же отец запретил тебе к нему подходить, так что, если он тебя здесь поймает, не приходи ко мне жаловаться.
— Но зачем он тогда его купил? Мы же хотели телёнка. Он поехал на ярмарку покупать телёнка, разве нет? Чтобы его выкормила наша Ромашка.
— Да, малыш, но твой отец иногда сам не понимает, что делает. Он говорит, жеребёнка хотел купить старина Истон, а после ссоры из-за межи твой отец готов на всё, чтобы ему досадить. Вот и жеребёнка купил, лишь бы он не достался Истону. Так мне кажется.
— А я рад, что он его купил, — сказал Альберт, снимая куртку и медленно подходя ко мне. — Пусть даже по пьяни, но это лучшее, что он до сих пор сделал.
— Не говори так. Ты ведь знаешь, отцу нелегко пришлось, — сказала мать. Но в её голосе чувствовалась неуверенность.
Альберт был с меня ростом. Он говорил со мной так ласково, что я совсем успокоился и без всякого страха ждал, когда он подойдёт. Я вздрогнул, когда он меня коснулся, но тут же почувствовал: он не сделает мне ничего плохого. Он стал гладить мне спину, потом шею и не замолкал ни на минуту. Он сказал, что я вырасту и стану самым умным конем на всём белом свете и мы вместе будем ходить на охоту. Альберт досуха вытер меня курткой и смочил солёной водой ссадины на морде. Потом принёс сена и ведро чистой холодной воды. И всё время разговаривал со мной.
Когда Альберт собрался уходить, мне захотелось поблагодарить его. Я заржал, и он как будто меня понял: широко улыбнулся и погладил меня по носу.
— Мы с тобой подружимся, — сказал он. — Я назову тебя Джоуи, потому что Джоуи рифмуется с Зоуи, и ещё потому, что тебе, кажется, подходит это имя. Спи спокойно, я приду утром. И ни о чём не волнуйся, я обещаю заботиться о тебе. Сладких снов, Джоуи.
— Ты зачем с ним разговариваешь? — донёсся уже снаружи голос его матери. — Он всё равно не понимает. Лошади — глупые. Глупые и упрямые, так говорит твой отец, а он всю жизнь возится с лошадьми.
— Ну и что? Он их совсем не понимает, — возразил Альберт. — Мне даже кажется, он их боится.
Я подошел к двери и поглядел, как Альберт и его мать шагают в темноте к дому. Я понял, что нашёл настоящего верного друга — такого, которого можно встретить только раз в жизни. Зоуи высунула морду из своего денника, попыталась коснуться меня носом, но не смогла.
ГЛАВА 2
Длинные суровые зимы сменялись тёплым летом, и мы с Альбертом были неразлучны. У мальчишки и молодого жеребёнка немало общего, и не только нескладная наивность.
Всё время, свободное от уроков и работы на ферме, Альберт проводил со мной. Мы вместе отправлялись за холмы на болотистую равнину у реки Торридж, и там — на единственном ровном участке в округе — он меня тренировал. Сначала пускал меня шагом, потом рысью, заставлял делать повороты. На обратном пути он разрешал идти как мне вздумается, и я научился подходить на его свист — не из страха или покорности, а просто потому, что всегда был рад подбежать к нему. Этот свист, похожий на крик совы, я не забуду никогда, и только на него я готов бежать, что бы ни случилось.
Когда же Альберт был занят, я оставался один. Старушка Зоуи целыми днями трудилась в поле: пахала и боронила землю. Летом было ещё терпимо. Потому что я видел её и мог позвать, если станет совсем грустно, — Зоуи всегда отзывалась. Но зимние дни в тёмной конюшне взаперти были невыносимы. Я только и ждал, когда придёт Альберт.
Он сдержал своё обещание: заботился обо мне и как мог защищал от отца, который оказался не так страшен, как я думал вначале. Он старался меня не замечать, а если и поглядывал на меня, то только издали. Иногда он даже пытался ласково заговорить со мной, но я всё равно ему не доверял: слишком врезалась в память наша первая встреча. Я не подпускал его близко и, если он появлялся в поле, убегал подальше и становился так, чтобы Зоуи была между нами. Но по вторникам он всегда возвращался пьяным, и Альберт под любым предлогом приходил ко мне на конюшню, чтобы защитить меня, если потребуется.
Однажды осенью, на третий год моей жизни на ферме, Альберт как обычно отправился в деревенскую церковь звонить в колокола. И поскольку это был вторник, он на всякий случай оставил меня в одном деннике с Зоуи.
— Так будет надёжнее. Отец побоится тебя тронуть при Зоуи, — объяснил он, а потом облокотился на дверь денника и стал рассказывать о трудностях звонарного дела.
Ему доверили второй большой колокол, потому что увидели: у него хватит сил, чтобы с ним справиться. Ещё бы! Он скоро станет самым крепким парнем в деревне. Альберт гордился своей работой на колокольне. А мы с Зоуи, стоя бок о бок в конюшне, когда начинали сгущаться сумерки, слушали, как плывёт над полями чистый звон шести колоколов, и думали о том, что ему есть чем гордиться. Это самая благородная музыка на свете, ведь она предназначена для всех.
Должно быть, я задремал и не заметил, как он подошёл. Но внезапно я увидел свет фонаря и услышал лязг засова. Сперва я подумал, что Альберт вернулся, но колокола продолжали звонить. А резкий голос отца Альберта, какой у него бывал по вторникам после ярмарки, окончательно убедил меня, что это не мой юный друг.
Он повесил фонарь на крюк над дверью и пошёл ко мне пошатываясь. В руке у него был кнут.
— Ну что, аристократ, — сказал он, и в голосе его слышалась нескрываемая угроза, — я тут поспорил с приятелями, что научу тебя пахать. Эти в «Джордже» — Истон и другие — думают, я с тобой не совладаю. Но я им докажу. До сих пор ты как сыр в масле катался, но хватит с тебя: будешь работать, как полагается. Сейчас подберу на тебя хомут, а завтра начнём пахать. Сам решай: по-хорошему или по-плохому. Будешь артачиться, в кровь выпорю.
Зоуи хорошо знала своего хозяина и предупредила меня коротким ржанием. Впрочем, это было не нужно: я и так всё понял, когда увидел вскинутый кнут. Сердце у меня заколотилось как бешеное. Я до смерти перепугался, сообразил, что бежать некуда, и тогда развернулся и что было сил ударил его копытом. Он закричал, рухнул на пол и пополз из конюшни, волоча ногу и осыпая меня проклятиями.
На следующее утро Альберт пришел в конюшню вместе с сильно хромающим отцом. У каждого в руках был хомут. Я заметил, что Альберт плакал — на побледневших щеках виднелись разводы. Они остановились перед денником, и я с удовольствием отметил, что мой Альберт уже выше отца, лицо которого покрыто морщинами и перекошено от боли.
— Благодари мать, — сказал отец Альберту. — Я бы его ещё вчера пристрелил, если б она не отговорила. Этот дьявол меня чуть не убил. Так что слушай внимательно: если через неделю он не будет пахать как по струнке, я его продам — и точка. Говоришь, можешь с ним справиться — давай. Всё в твоих руках. Но знай: это твой последний шанс. Меня-то он к себе не подпускает, мерзавец. И мне от сумасшедшего коня никакого толку. Если ты за неделю не приручишь его и не научишь пахать, попрощаешься с ним, понял? Сколько можно держать дармоеда? Плевать мне, каких он кровей, будет пахать, как все. И заруби себе на носу: если я проиграю пари, я продам этого коня.
С этими словами он бросил хомут на пол, повернулся и пошёл от денника.
— Отец, — твердо сказал Альберт, — я научу Джоуи пахать — честное слово! Только обещай, что ты больше никогда на него руку не поднимешь. С ним так нельзя, поверь мне. Я знаю его как родного брата.
— Научи его пахать, остальное меня не волнует. Мне всё равно, как ты это сделаешь. Но я к твоему дьяволу близко не подойду. Только если пристрелю сперва.
Альберт вошёл в мой денник, но не заговорил со мной ласково, не стал меня утешать, а строго посмотрел мне в глаза и сказал:
— Это было очень глупо, Джоуи. Никогда больше так не делай. Если не хочешь погибнуть, никогда не лягай людей. Понял? Отец не шутит. Он действительно собирался тебя пристрелить, и только мама его остановила. Это она тебя спасла. Меня он не слушает, никогда не слушал и никогда не будет слушать. Так что запомни, Джоуи: больше так не делай. Ну ладно, Джоуи, — продолжал он уже мягче, — у нас с тобой одна неделя. И тебе придётся научиться пахать. Я знаю, что в тебе течет хорошая кровь и для тебя тащить плуг оскорбительно, но ничего не поделаешь. Мы с Зоуи тебя научим. Тебе будет очень трудно — особенно трудно, потому что ты слишком изящно сложен и ещё не до конца оформился. И к концу недели ты наверняка будешь относиться ко мне гораздо хуже. Но тут дело нешуточное. Раз отец решил, он так и сделает. Никогда не отступит. Он в самом деле продаст тебя или пристрелит, если проиграет пари.
В то же утро, когда предрассветный туман ещё не рассеялся, Альберт отвел нас на Старую гать. Там бок о бок со старушкой Зоуи я стал учиться работать в поле. Мы были впряжены вместе. Хомут болтался у меня на плечах и начал натирать, как только мы приступили к работе, ноги увязали в земле. Альберт не переставая кричал и щёлкал кнутом каждый раз, когда я останавливался, отклонялся в сторону или недостаточно старался (он всегда чувствовал, когда я стараюсь, а когда нет). Таким я его ещё не видел. Это был не добрый, милый Альберт, нашёптывавший мне ласковые слова. Нет, этот Альберт стальным голосом отдавал команды, и его нельзя было ослушаться. Зоуи подалась вперёд и тянула молча, опустив голову и твёрдо упираясь ногами. Ради неё, и ради самого себя, и ради Альберта тоже, я налёг на хомут и стал тащить изо всех сил. За эту неделю я научился самому основному, что нужно знать рабочей лошади. К концу дня всё тело у меня болело, но наутро, после крепкого сна, я снова был бодр, свеж и готов к работе.
С каждым днём у меня получалось всё лучше, и вскоре мы с Зоуи пахали почти на равных. Альберт всё реже щёлкал кнутом и снова стал говорить со мной ласково. К концу недели стало ясно, что я снова заслужил его расположение. Однажды после обеда, когда мы закончили пахать Старую гать, он отстегнул постромки, обнял нас за шеи и сказал:
— Ну вот, теперь всё в порядке. Вы не зря старались. Я не хотел вам говорить заранее, чтобы зря не тревожить, но сегодня отец и Истон наблюдали за нами. — Он почесал нас за ушами и погладил по мордам. — Отец выиграл пари. А за завтраком он мне говорил, что, если мы сегодня допашем поле, он тебя простит и разрешит остаться. Так что ты, Джоуи, сам себя спас. Ты молодец, я так рад за тебя, что готов расцеловать. Только я не буду этого делать — вдруг они ещё смотрят за нами. Но теперь отец тебя не продаст. Я в этом уверен. Он человек слова… по крайней мере, когда трезвый.
Несколько месяцев спустя, когда мы скосили сено на Большом лугу и возвращались домой по усыпанной листьями дорожке, Альберт впервые заговорил о войне.
Он внезапно перестал насвистывать, оборвав мелодию на середине, и сказал:
— Мать говорит, что будет война. Не знаю, из-за чего — вроде убили какого-то герцога. Честно говоря, я не понимаю, что в этом такого особенного, но мать говорит: войны не миновать. И всё же нас с вами она не коснётся. У нас-то будет всё по-прежнему. Мне всего пятнадцать, и мать говорит, меня не заберут. Но знаешь, Джоуи, если в самом деле будет война, я бы хотел, чтобы меня взяли. Я бы стал отличным солдатом. Только представь меня в форме! И маршировать под барабанный бой — это же здорово. Ты меня понимаешь, Джоуи? Кстати, из тебя вышел бы отличный боевой конь. Если ты проявишь столько же упорства на войне, сколько в поле — а я в этом не сомневаюсь, — мы с тобой вернёмся героями. Честное слово, Джоуи, если мы с тобой пойдём на войну, немцам крышка!
Однажды жарким летним вечером, после пыльного и душного дня в поле, я жевал распаренные отруби и овёс, а Альберт вытирал меня пучком соломы и говорил о том, сколько отличной соломы мы заготовили на зиму и как хорошо будет пшеничной соломой крыть крышу, и тут я услышал тяжёлые шаги его отца. Он шёл к нам через двор и орал во всё горло:
— Эй, мать! Иди сюда! — Голос был трезвый и решительный. Я понял, что сейчас он меня совсем не боится. — Началась война! Я только что из деревни — там сказали: объявлена война. К ним сегодня днём приезжал почтальон и рассказал подробности. Эти черти вошли в Бельгию. Теперь уж никаких сомнений. Вчера в одиннадцать часов мы объявили немцам войну. Мы им покажем. Так покажем, что больше никогда на чужую землю не сунутся. Отделаем их за пару месяцев. Они думают, что если английский лев спит, так его можно не бояться. Но мы их проучим. Так проучим, что надолго запомнят.
Альберт замер и уронил пучок соломы на землю. Мы вместе отступили к конюшне. Мать Альберта стояла на крыльце. Она закрыла рот рукой и сказала едва слышно:
— Господи! О Господи!


ГЛАВА 3
В то последнее лето на ферме Альберт постепенно — так постепенно, что я толком этого и не заметил, — стал ездить на мне верхом. Он объезжал ферму и следил за овцами. Старушка Зоуи медленно трусила позади, и я то и дело останавливался, чтобы проверить, не отстала ли она. Не помню, когда он впервые надел на меня седло, знаю только, что, когда была объявлена война, мы с Альбертом каждое утро ездили на пастбище к овцам и каждый вечер тоже, когда Альберт заканчивал другие дела на ферме. Я уже знал все тропинки, все дубы, все ворота, которые с громким клацаньем закрывались за нами. Я весело переходил вброд ручей у Чистой рощи, так что брызги летели во все стороны, и скакал через Мшистый овражек. Альберт никогда не натягивал поводья, так что удила мне совсем не мешали; он просто сжимал колени и иногда слегка бил пяткой в бок, и я сразу догадывался, что ему нужно. Честно говоря, я думаю, он мог бы отлично ездить на мне и без этого, так хорошо мы понимали друг друга. Он часто разговаривал со мной, а иногда пел или что-нибудь насвистывал себе под нос, и почему-то это придавало мне уверенности.
Потом началась война, но на ферме пока всё было по-прежнему. Нужно было запасать на зиму сено, и мы с Зоуи каждое утро трудились в полях. К нашему счастью, лошадьми теперь занимался один Альберт, а его отец ухаживал за свиньями и быками, выгонял овец, чинил изгороди и прокапывал канавы вокруг фермы, так что мы почти его не видели. И всё же, несмотря на обычный распорядок, война постепенно стала чувствоваться и на нашей ферме. Люди чаще раздражались и сердились друг на друга, и меня мучили дурные предчувствия. Во дворе то и дело возникали долгие и громкие ссоры — иногда между Альбертом и отцом, но чаще, как это ни странно, между Альбертом и матерью.
— Он не виноват, Альберт, — сказала мать однажды утром перед конюшней, сердито посмотрев на своего сына. — Он ведь всё это ради тебя делал. Когда десять лет назад лорд Дентон предложил ему купить ферму, отец согласился и взял кредит, всё для того, чтобы, когда ты вырастешь, у тебя была своя ферма. Он очень беспокоится из-за этого кредита, потому и пьёт. Так что не надо на него злиться из-за того, что он иногда бывает пьяный. Он уже не такой крепкий, как был когда-то, и не может управляться на ферме, как раньше. Конечно, дети не замечают, старый у них отец или молодой, но ты сам подумай — ему ведь уже за пятьдесят. А тут ещё эта война. Он очень переживает, Альберт. Боится, что цены сильно упадут, да к тому же наверняка считает, что должен был бы отправиться на войну во Францию, только его уже не возьмут из-за возраста. Постарайся его понять, Альберт. Он это заслужил, поверь.
— Но ты же не пьёшь, мама, — горько возразил Альберт. — А ведь тебе тоже есть из-за чего переживать. Да даже если бы и пила, то не стала бы меня постоянно ругать. Я работаю на ферме изо всех сил, справляюсь как могу, а он всё время недоволен: это не так, то не эдак. Злится каждый раз, когда я вечером езжу на Джоуи. Не хочет даже, чтобы я звонил в колокола, а это всего раз в неделю. Так ведь нельзя, мама!
— Я знаю, Альберт, — мягко сказала его мать и взяла его за руку. — Но постарайся думать о том, как много он сделал для нас. Он хороший человек, правда. И он не всегда был таким сердитым и раздражённым. Ты ведь помнишь, да?
— Да, мама, я помню, — согласился Альберт. — Если бы только он не злился из-за Джоуи. Ведь Джоуи помогает на ферме. И ему тоже нужно иногда немного отдохнуть, как и мне.
— Конечно, милый, — сказала мама, взяв его под локоть, и повела к дому, — но ты же знаешь, как отец относится к Джоуи. Он купил коня со злости и уже не раз пожалел об этом. Он частенько говорит, что нам не нужна вторая лошадь, что на неё приходится тратить лишние деньги. Вот что его заботит. Фермеры всегда думают о том, чтобы поменьше тратить на лошадей. И мой отец был таким же. Но если ты будешь с ним по-доброму, он согласится оставить Джоуи. Вот увидишь.
Но Альберт с отцом никак не могли поладить и постоянно ругались. Мать всё чаще оказывалась среди двух огней, изо всех сил стараясь помирить сына с отцом. Однажды в среду утром, через несколько недель после того, как началась война, Альберт и отец ругались во дворе, а мать в очередной раз пыталась их успокоить. Отец, как обычно, вернулся вечером с рынка пьяный, и теперь вспомнил, что забыл вернуть кабана, которого брал, чтобы покрыть свиней. Отец заявил, что у него много других дел и велел Альберту отогнать кабана владельцу, но Альберт отказался, сообщив, что ещё должен вычистить конюшни, и они поругались.
— Ладно тебе, милый. Ферсден совсем недалеко. Ты управишься за полчаса, — тихо сказала мать Альберту, пытаясь его успокоить.
— Хорошо, я верну кабана, — наконец согласился Альберт, он всегда соглашался, если просила мать, потому что не хотел её расстраивать. — Но только ради тебя, мама. И только если мне разрешат вечером прокатиться на Джоуи. Я хочу этой зимой поохотиться с ним, и мне нужно, чтобы к тому времени он был в хорошей форме.
Отец Альберта поджал губы и ничего не ответил, и я заметил, что он пристально смотрит на меня. Альберт повернулся, нежно погладил меня по морде, потом взял палку из кучи хвороста у дровяного сарая и направился к свинарнику. Через пару минут он уже гнал чёрно-белого кабана по тропинке к дороге. Я позвал его, но Альберт не обернулся.
С тех пор отец Альберта если заходил на конюшню, то только для того, чтобы забрать Зоуи. Меня он оставил в покое. Он выводил Зоуи во двор, надевал на неё седло и ехал к холмам позади фермы, на склонах которых паслись овцы. И вот однажды он, как обычно, зашёл на конюшню и вывел Зоуи. Я уже привык к этому и не обратил внимания. Но, когда он вдруг вернулся и ласково заговорил со мной, да ещё протянул ведро с ароматным овсом, я заподозрил неладное. Однако овёс был таким вкусным, а мне было так любопытно, чего это затеял отец Альберта, что я не заметил, как он накинул мне на шею недоуздок. Я дёрнулся, но было уже поздно. Отец Альберта затянул недоуздок, потом погладил меня по щеке и снова заговорил со мной непривычно ласково.
— Не бойся, малыш, всё будет хорошо, — тихо сказал он. — Всё будет хорошо, вот увидишь. Они будут заботиться о тебе, они мне обещали. А мне так нужны деньги, Джоуи. Очень нужны.
ГЛАВА 4
Он привязал длинную верёвку к недоуздку и вывел меня из конюшни. Я пошёл, потому что там была Зоуи. Она смотрела на меня через плечо и ждала. С ней я готов был идти куда угодно. Но я заметил, что отец Альберта всё это время говорил почти шёпотом и то и дело воровато оглядывался.
Он знал, что я пойду вслед за Зоуи, поэтому привязал меня к её седлу верёвкой, взял её под уздцы, и так мы пересекли двор, прошли подъездную дорожку и мост. Там он резво вскочил в седло, и мы рысью пошли в гору к деревне. Ехали молча: ни мне, ни Зоуи он не сказал ни слова. Дорога была мне знакома. Мы не раз ездили с Альбертом в деревню, и мне там нравилось: новые люди, незнакомые лошади. Именно там я незадолго до этого впервые увидел автомобиль. С оглушительным рычанием он промчался мимо почты. Я застыл тогда, не в силах пошевелиться от сковавшего меня ужаса. Альберт ещё долго меня после этого дразнил. Но теперь, когда мы на рысях подлетели к деревне, там был не один, а несколько автомобилей и такое количество людей и лошадей вокруг, сколько я ещё никогда не видел. Меня охватило радостное волнение, и в то же время где-то в глубине души возникло неприятное предчувствие.
На лужайке за церковью было множество людей в защитной форме. Отец Альберта спешился и повёл нас к ним. Тут военный оркестр грянул решительный марш. Звон литавр разнёсся над всей деревней. Мальчишки схватили палки, вскинули на плечо, как ружья, и стали маршировать, а девочки махали из окон флагами.
Когда мы подошли к белому флагштоку в центре лужайки, на котором повис без ветра английский флаг, сквозь толпу к нам пробрался офицер. Высокий и стройный, в ладной форме с широким кожаным ремнём и с серебряной саблей в ножнах. Он пожал руку отцу Альберта, и тот сказал:
— А, капитан Николс! Здравствуйте, сэр. Я же говорил, что приду. Всё дело в том, что мне очень нужны деньги — иначе я бы ни за что не расстался с таким конём.
— Понимаю, — сказал офицер, разглядывая меня. — Признаюсь, я думал, вы преувеличивали, когда вчера в «Джордже» говорили, что у вас лучший конь в округе. Все так говорят, и я вам не поверил. Но вы оказались правы.
Он нежно погладил меня по шее и почесал за ухом. Говорил он мягко, касался меня осторожно, и я не вздрогнул и не отпрянул.
— Да-да, вы оказались правы, — продолжал капитан Николс. — Такой конь сделает честь любому полку. И мы с радостью его купим. Да что там! Я и сам с удовольствием бы его оседлал. Если у него и характер не хуже, чем внешний вид, я буду счастлив взять его себе. Отличный конь. В самом деле, отличный конь.
— Вы мне вчера обещали за него сорок фунтов, сэр, — напомнил отец Альберта почти шёпотом, как будто боялся, что его услышит посторонний. — Дешевле не отдам. Очень уж деньги нужны.
— Я помню, сколько обещал, — проговорил капитан Николс, открыл мне рот и осмотрел зубы. — Отличный молодой конь, крепкая шея, покатые плечи, ровные волосы над копытами. Вижу, он много работал. Вы с ним охотились?
— Мой сын ездит на нём каждый день. Говорит, что мчится галопом, как на скачках, и перепрыгивает препятствия, как настоящий охотничий конь.
— Понятно, — сказал капитан. — Если ветеринар подтвердит, что он абсолютно здоров, вы получите свои сорок фунтов, как договаривались.
— Только поскорее бы, сэр. — Отец Альберта нервно оглянулся. — Уж очень я тороплюсь. Столько дел.
— У нас тоже немало дел. Мы не только покупаем лошадей, но и вербуем новобранцев. Однако с вами постараемся заключить сделку побыстрее. Видите ли, в ваших местах гораздо больше крепких парней, чем хороших лошадей. Парней осматривают доктора, а не ветеринары, так что, я думаю, мы с вами быстро всё сладим.
Капитан Николс провёл меня в арку напротив трактира, и мы оказались в большом саду. Кругом были люди в белых халатах, а за столом под деревом сидел человек в военной форме и что-то писал. Я услышал, что Зоуи меня зовёт, и ответил ей, чтобы успокоить. Сам я в тот момент ничуть не волновался. Мне только было интересно, что будет дальше. Пока капитан вёл меня сюда, он всё время ласково со мной говорил, поэтому я совсем не боялся. Ветеринар оказался невысоким толстячком с черными усами щёткой. Он ощупал меня тут и там, заставил поочередно поднять каждую ногу, что мне вовсе не понравилось, заглянул в глаза, в рот и принюхался к моему дыханию. Затем попросил пробежаться туда-сюда и наконец признал меня годным.
— Здоров как бык. Подойдёт хоть для кавалерии, хоть для артиллерийских частей. Ни опухолей, ни накостников, хорошие ноги, хорошие зубы. Покупайте его, капитан, не раздумывая. Это отличный конь.
Мы с капитаном вернулись туда, где нас ждал отец Альберта. Капитан дал ему обещанные банкноты, которые отец Альберта спешно спрятал в карман.
— Вы уж позаботьтесь о нём, сэр, — попросил он. — Смотрите за ним получше, чтоб ничего не случилось. Мой сын так его любит.
Со слезами на глазах он погладил меня по носу. И я подумал, что всё-таки он не такой уж плохой человек.
— Не волнуйся, всё будет хорошо, — прошептал он мне. — Ты всё равно не простишь меня, так же как Альберт меня не простит, но я должен был тебя продать. Иначе я не смогу заплатить по закладной, и тогда у нас заберут ферму. Я плохо с тобой обращался, я со всеми плохо обращался… Прости меня.
И он пошёл прочь, уводя за собой Зоуи. Я глядел, как он уходит, сгорбившись и повесив голову, как человек совершенно разбитый.
Вот тогда я понял, что меня бросили. Я заржал — высоко и пронзительно, и мой крик, в котором выразилось бесконечное отчаяние и страх, разнёсся по всей деревне. Даже Зоуи — такая спокойная и послушная — замерла как вкопанная, несмотря на понукания отца Альберта. Она развернулась, вскинула голову и заржала в ответ. Но её крики становились тише, и Зоуи всё-таки увели. Кто-то пытался меня успокоить, чьи-то руки гладили меня, но я был безутешен.
И вот, когда я дошёл до самого глубокого отчаяния, я снова увидел своего Альберта. Он примчался ко мне сквозь толпу, и его лицо раскраснелось от долгого бега. Оркестр умолк. Все смотрели на нас. Альберт кинулся ко мне и обнял за шею.
— Он его продал, да? — спросил он тихо у капитана Николса, который держал мой повод. — Джоуи мой. И даже если вы его купили. Кто бы его ни купил, он всегда будет моим! Я не мог помешать отцу. Но раз Джоуи идёт на войну, то я тоже иду. Возьмите меня, я должен быть рядом с ним.
— Что ж, юноша… — сказал капитан, снял фуражку и вытер пот со лба.
Я заметил, что волосы у него чёрные, вьющиеся, а лицо хорошее, открытое.
— Вижу, боевой дух у вас есть. Из вас выйдет отличный солдат… через пару лет. Но вы же понимаете, мы не можем вас взять сейчас. Мы берём только с семнадцати. Приходите через годик, тогда посмотрим.
— Я выгляжу на семнадцать. И я сильнее многих семнадцатилетних, — начал уговаривать Альберт, но тут же понял, что это бесполезно. — Значит, вы не возьмёте меня, да? Даже конюшим? Я готов делать любую работу.
— Как вас зовут? — спросил капитан.
— Нарракот, сэр. Альберт Нарракот.
— Очень жаль, мистер Нарракот, но я ничем не могу вам помочь. — Капитан тряхнул головой и надел фуражку. — Такие правила. А за Джоуи не волнуйтесь. Я буду заботиться о нём до тех пор, пока вы не подрастёте и не вступите в наши ряды. Вы хорошо его натренировали. Можете им гордиться. Джоуи действительно отличный конь. Но вашему отцу нужны деньги. Ферма требует денег, вы же понимаете. Но вы мне нравитесь, нам такие люди нужны. Так что как только исполнится семнадцать, завербуйтесь в кавалерию. Чувствую, эта война будет долгая, что бы там ни говорили. Попросите, чтобы вас записали ко мне. Я капитан Николс. Буду рад видеть вас в своем эскадроне.
— Значит, ничего нельзя сделать? — спросил Альберт. — Совсем ничего?
— Нет, — сказал капитан. — Джоуи теперь принадлежит армии, а вас мы взять не можем. Не переживайте, с ним всё будет в порядке. Я лично буду заботиться о нём. Обещаю.
Альберт потёр мой нос и погладил уши. Попытался выдавить улыбку, но у него не получилось.
— Я отыщу тебя, малыш, — прошептал он. — Где бы ты ни был, я отыщу тебя, Джоуи. Позаботьтесь о нём, сэр. Берегите его, и я непременно за ним вернусь. Во всём мире нет такого коня, и вы скоро сами в этом убедитесь. Только обещайте присматривать за ним.
— Обещаю, — сказал капитан Николс. — Сделаю всё, что смогу.
Альберт развернулся и пошёл сквозь толпу. Вскоре я потерял его из виду.
ГЛАВА 5
Прежде чем отправиться на войну, мне предстояло пройти тренировку, чтобы за несколько недель превратиться из деревенской рабочей лошадки в настоящего кавалерийского коня. Обучение давалось мне нелегко. Меня убивала строгая дисциплина в манеже и длинные маневры под палящим солнцем во время полевой подготовки. Раньше, с Альбертом, я только радовался долгим прогулкам по тенистым дорожкам и бескрайним полям. Я не замечал ни жары, ни назойливых мух. И мне нравилось пахать и боронить бок о бок с Зоуи, но, как оказалось, только потому, что мы все любили друг друга. Теперь же не было ни любви, ни доверия, только бесконечные утомительные тренировки. Привычное мягкое грызло сменил неудобный железный трензель, который растирал уголки рта и доводил меня до белого каления.
Но всё это было бы не так мучительно, если бы не мой наездник. Капрал Сэмюэль Перкинс, бывший жокей, непреклонный и неутомимый, судя по всему, находил особое удовольствие в том, чтобы лошадь подчинялась его силе. Его боялись и солдаты и кони — все без исключения. Даже офицеры относились к нему настороженно. Казалось, он знает о лошадях абсолютно всё и со своим многолетним опытом мог заткнуть за пояс любого. Правил он жёстко и беспощадно. У него кнут и шпоры служили вовсе не для украшения.
Он никогда меня не бил и никогда не выходил из себя. Когда он меня чистил, я даже чувствовал, что он ко мне неплохо относится. И я его уважал, но только это было уважение, основанное не на любви, а на страхе. Несколько раз от отчаяния и безысходности меня охватывала такая ярость, что я пытался сбросить его, но всегда безуспешно. Его колени сдавливали мои бока, как стальные клещи, и мне ни разу не удалось застать его врасплох.
Единственным, кто меня поддерживал в те недели тренировок, был капитан Николс. Каждый вечер он приходил на конюшню и подолгу беседовал со мной — так же, как когда-то Альберт. Он садился на перевёрнутое ведро в углу, раскладывал на коленях альбом, рисовал и разговаривал.
— Ну вот, я сделал достаточно набросков, — сказал он однажды. — Закончу этот и напишу тебя маслом. Я, конечно, не Джордж Стаббс, но зато у меня необыкновенный натурщик. У него-то такого не было! Картину я во Францию не потащу — какой смысл? Лучше отправлю её твоему другу — Альберту. Пусть он увидит, что я сдержал обещание и забочусь о тебе.
Он говорил, а сам продолжал рисовать, то и дело поглядывая на меня. Мне так хотелось сказать ему, что я мечтаю, чтобы он меня тренировал, пожаловаться, как у меня болят бока и ноги.
— Честно говоря, Джоуи, я очень надеюсь, что всё кончится раньше, чем он подрастёт. Потому что война эта будет мерзкой — попомни мои слова! В офицерском клубе только и говорят о том, как в два счёта разделаются с немцами, как ещё до Рождества сокрушительный удар нашей кавалерии отбросит их до самого Берлина. Только мы с Джейми сомневаемся. Вот так-то, Джоуи. Очень сомневаемся. Такое чувство, будто никто из них не видел пулемёта или пушки. Поверь мне, Джоуи, один пулемёт с удачной позиции может выкосить целый эскадрон лучшей конницы в мире — хоть немецкой, хоть английской. Вот как было с лёгкой кавалерийской бригадой в Балаклаве, когда они рванули мимо русской артиллерии. Неужели никто об этом не помнит? И французы узнали, что значат винтовки во время Франко-прусской войны. Но попробуй им об этом скажи! Только заикнись, и тебя назовут пораженцем или ещё похуже. Иногда мне кажется, что некоторые из моих друзей хотят, чтобы мы победили исключительно в том случае, если это сделает кавалерия.
Он встал, сунул альбом под мышку, подошёл ко мне и пощекотал за ухом.
— Что, нравится, да, дружок? Эх ты, с виду такой ретивый, а на самом деле ласковый и ранимый. Знаешь, у нас с тобой много общего. Во-первых, нам тут не нравится. Во-вторых, ни ты, ни я никогда не видели настоящего боя, так ведь? Ни разу не слышали настоящей стрельбы. Только бы не струсить, когда дойдёт до дела — вот что меня беспокоит, Джоуи. И знаешь, я даже Джейми этого не говорил, но я смертельно боюсь. Очень надеюсь, что твоего мужества хватит на двоих.
Во дворе хлопнула дверь, и я услышал знакомую поступь — чёткий стук сапог по брусчатке. Капрал Сэмюэль Перкинс осматривал конюшни: проверил всех и наконец добрался до меня.
— Добрый вечер, сэр, — сказал он, ловко отдавая честь. — Всё рисуете?
— Стараюсь, капрал, — ответил капитан Николс. — Пытаюсь отдать ему должное. Это же лучший конь в эскадроне. Как по-вашему? Никогда не видел такого ладного коня.

— Да, сэр, с виду он хорош, — проговорил капрал.
Я невольно повёл ушами: его голос с едкими нотками вселял в меня ужас.
— Этого у него не отнимешь. Однако красота не главное, так ведь, сэр? Хороший конь — это не только хороший экстерьер. Даже не знаю, как бы это сказать…
— Говорите, как вам угодно, капрал, — сказал капитан Николс ледяным тоном. — Но не забывайте, что вы говорите о моём коне и он мне дорог.
— Ладно, скажем так, он слишком самостоятельный. Да-да, именно самостоятельный. На полевых учениях он неплох, очень выносливый — один из лучших, — но в манеже просто наказание. Непокорный и сильный, как чёрт. Сразу видно, что его толком не дрессировали. Что и спрашивать с деревенской лошади? Но, если мы хотим сделать из него настоящего кавалерийского коня, придётся приучить его к дисциплине. Он должен слушаться: всегда и во всём, безоговорочно подчиняться. В бою нужен надёжный конь, а не капризная примадонна.
— По счастью, капрал, война будет идти именно в поле, а не на манеже. Я лично просил вас обучать Джоуи, потому что вы лучший специалист в эскадроне. Но я вынужден вас попросить немного ослабить хватку. Не забывайте, кто он и откуда. С ним легко сладить, если только обращаться помягче. Помягче, капрал. Я не хочу, чтобы он ожесточился. С этим конём я пойду на войну, и, если удача нам улыбнётся, мы вместе вернёмся домой. Он мне очень дорог, капрал. И я был бы очень вам благодарен, если бы вы берегли его, как своего собственного. Меньше чем через неделю мы отплываем во Францию. Мне очень жаль, что времени так мало и я не могу сам с ним заниматься. Но я должен готовить войска: превратить пехоту в кавалерию. Конь — это верный боевой товарищ, капрал, но он не может воевать. А некоторые из моих солдат до сих пор думают, что им хватит сабли. Они полагают, что достаточно помахать саблей — и немцы бегут. Но я вам говорю: если мы хотим выиграть эту войну, нужно хорошенько научиться стрелять.
— Да, сэр, — ответил капрал.
Я уловил в его голосе неожиданную нотку уважения. И в целом он как-то сник и притих. Таким я его ещё не видел.
— И ещё, — добавил капитан Николс, прежде чем покинуть конюшню, — я был бы рад, если бы вы немножко его откормили. Джоуи в последнее время похудел и, я бы даже сказал, осунулся. Через два-три дня будут показательные маневры, и мне хотелось бы, чтобы он предстал во всей красе. Чтобы сразу было видно, что это лучший конь в эскадроне.
В последнюю неделю подготовки я наконец-то начал работать в полную силу. С того вечера капрал Перкинс стал обращаться со мной помягче, реже использовал шпоры и натягивал повод. К тому же мы теперь меньше занимались в манеже и больше на равнине перед лагерем. К тензелю я тоже привык, стал перекатывать его языком, как делал раньше с грызлом. И я начал радоваться хорошему корму, чистке, расчёсыванию. В конце концов, здесь мне уделялось столько внимания, сколько не уделялось никогда раньше. Я всё реже вспоминал о Зоуи и своей прежней жизни на ферме. Но Альберта — его голос, его лицо — я не забыл. Незримый, он был рядом всё то время, пока я старательно тренировался, чтобы в конце концов стать настоящим боевым конём.
Когда капитан Николс пришёл в конюшню, чтобы вывести меня на последние, показательные, маневры, я смирился со своей новой жизнью, даже начал получать от неё удовольствие. Капитан Николс в парадной форме оседлал меня, и мы вместе со всем полком вышли на Солсберскую равнину. Весил он немало, но больше всего досаждали жара и мухи. Мы часами стояли под палящим солнцем и ждали. Наконец, когда солнце почти скрылось за горизонтом, мы выстроились клином и приготовились к атаке — финальному аккорду показательных маневров.
Приказали готовиться к наступлению, и мы шагнули вперёд. Все ждали сигнала. В воздухе чувствовалось напряжение. Оно передавалось от лошади к всаднику, от одного коня к другому, от солдата к солдату. Во мне нарастало предвкушение — такое острое, что я едва мог устоять на месте. Капитан Николс возглавлял свой отряд, а рядом с ним был его друг капитан Джейми Стюарт на незнакомом мне коне — высоком жеребце с чёрной сверкающей шерстью. Когда мы пошли вперёд, я встретился с ним взглядом. Секунду жеребец пристально смотрел на меня. Но тут с шага мы перешли на рысь, потом на лёгкий галоп. Прозвучал сигнал к атаке, и я увидел кончик сабли выше своего правого уха. Капитан Николс подался вперёд и пустил меня галопом. Грохот, клубы пыли, крики людей — от всего этого меня охватил небывалый восторг. Я понёсся вперёд, оставив далеко позади всех, кроме того самого блестящего чёрного коня. Ни капитан Николс, ни Джейми Стюарт не проронили ни слова, но я вдруг почувствовал, что должен прийти первым. Я бросил косой взгляд на соперника и понял, что он тоже решил мне не уступать. Его глаза сверкали, а лоб сосредоточенно наморщился. Когда мы долетели до «врага», наши всадники едва смогли нас остановить. Мы пришли вровень и стали, тяжело дыша, так же как наши капитаны.
— Ну что, Джейми, теперь убедился? — с гордостью проговорил капитан Николс. — Вот об этом коне я тебе и говорил. Я нашёл его в Девоншире. И признай: ещё немного, и твой Топторн бы поотстал.
Мы с Топторном сперва глядели друг на друга настороженно. Он был чуть не на ладонь выше меня — огромный крепкий конь. Держал голову гордо, даже величественно. Я первый раз видел коня, который мог со мной потягаться, но глаза у него были добрые, и я понял: мы с ним поладим.
— Мой Топторн — лучший конь в нашем полку, да и в любом другом тоже, — ответил Джейми Стюарт. — Джоуи резвее, и да, признаю, я не видел ещё такого красавца среди лошадей, которых впрягают в тележку молочника. Но выносливостью мой Топторн его побьёт. Он у меня неутомимый. В нём одном восемь лошадиных сил, вот так!
На обратном пути в лагерь, капитаны спорили о достоинствах своих коней. А мы с Топторном трусили бок о бок, опустив головы, усталые после целого дня на жаре и безумной вечерней скачки. В ту ночь нас поставили в соседние денники, и на следующий день в трюме переоборудованного лайнера, который повёз нас во Францию, на войну, мы опять оказались рядом.
ГЛАВА 6
На корабле царила атмосфера радостного предвкушения. Солдаты сияли, как будто впереди их ждал какой-то весёлый военный пикник. Казалось, ничто в мире их не печалит. Когда они чистили нас и давали еду, они обменивались шутками и смялись. Такими довольными я их никогда раньше не видел. И их настрой пришёлся очень кстати, потому что море было неспокойным, корабль бросало вверх и вниз и многих коней охватил ужас. Некоторые бились, пытаясь вырваться на свободу — туда, где земля не уходит из-под ног. Солдаты успокаивали нас, уговаривали потерпеть.
Как ни странно, не капрал Сэмюэль Перкинс помог мне пережить это плавание, хотя он приходил ко мне, когда море было особенно бурным. Он держал мою голову и гладил меня уверенно и властно, но это ничуть не помогало.
Настоящим утешением для меня стал Топторн. Он опускал голову на дверь денника, я клал свою голову ему на шею, закрывал глаза и старался не замечать, что корабль швыряет из стороны в сторону, а рядом бьются обезумевшие кони.
Но, когда мы пришвартовались, всё стало наоборот. Лошади успокоились, как только почувствовали под копытами твёрдую почву, а солдаты притихли и помрачнели. Бесконечная вереница раненых тянулась к кораблю, отплывавшему назад в Англию. Когда капитан Николс вёл меня по причалу, я заметил, что он всё время оборачивается и смотрит на море, надеясь скрыть слёзы. Раненые — на костылях, на носилках, в каретах «скорой помощи» — были повсюду. На искажённых болью лицах было написано отчаяние. Солдаты старались скрыть свой страх, но в их шутках теперь чувствовалась горечь. Ни окрики сержантов, ни вражеская атака не подействовали бы на них так, как это ужасное зрелище. Здесь они впервые увидели, какова эта война, и, как оказалось, ни один из них не был к этому готов.
Когда мы покинули город и вышли в поля, мрачный дух развеялся, и все снова повеселели. Солдаты пели и перешучивались. Впереди был длинный переход. Два дня скачки в клубах пыли. Каждый час мы останавливались на несколько минут, а вечером разбивали лагерь у деревни, неподалёку от ручья или речушки. О нас хорошо заботились, время от времени вылезали из седла и шли рядом — давали нам отдохнуть. Когда мы останавливались у ручья, нам приносили в вёдрах прозрачную, холодную воду, которая освежала и радовала. Я заметил, что Топторн всегда опускает морду в ведро с водой и, прежде чем начать пить, трясёт головой, осыпая меня сверкающими брызгами.
Ещё на учениях в Англии мы привыкли спать под открытым небом. Но теперь по вечерам спускались осенние туманы, стало холоднее, и мы начинали мёрзнуть. На завтрак и на ужин нам в торбы щедро насыпали овса, и мы с удовольствием его жевали при любой возможности. Как и солдаты, кони учились жить в походных условиях.
С каждым часом пути мы приближались к далёкому грохоту пушек. И по ночам у самого горизонта тут и там сверкали оранжевые сполохи. Во время учений я слышал звук винтовки — он меня ничуть не пугал, но пушечная канонада вселяла ужас. Мне снились кошмары, я то и дело вздрагивал, просыпался, и только присутствие Топторна, его мужество помогали мне успокоиться. Привыкать к войне было трудно, и я не думаю, что справился бы со всеми трудностями, если бы не Топторн. Пушечная канонада, чудовищный рёв и грохот становились громче с каждым днём. Они лишали меня присутствия духа, высасывали из меня силы.
Мы с Топторном шли бок о бок, потому что капитан Николс и капитан Стюарт тоже были неразлучны. И эти двое были не похожи на других бравых вояк. Чем больше я узнавал капитана Николса, тем больше он мне нравился. Он держался в седле так же, как Альберт, крепко сжимая мои бока коленями и приспустив поводья, так что, несмотря на немалый вес, везти его было легко. И после долгого перехода он непременно беседовал со мной, хвалил меня и подбадривал. Это было таким облегчением после несгибаемого, жёсткого капрала Перкинса. Время от времени я его видел издалека и от души жалел его коня.
В отличие от Альберта капитан Николс не пел и не насвистывал, но, так же как мой единственный настоящий хозяин, подолгу разговаривал со мной, когда мы оставались одни. Насколько я понял, никто толком не знал, где враг. Единственное, что было известно: он наступает, мы отступаем. И больше всего опасались, что враг зайдёт с тыла. Мы должны были не допустить, чтобы противник отрезал нас от моря и взял в кольцо нашу армию. Но вот беда, наш эскадрон никак не мог отыскать врага. Только после многих дней безуспешных скитаний по полям мы наконец с ним встретились. Это был мой первый бой, и я его никогда не забуду.
Вся наша колонна оживилась, когда стало известно, что мы обнаружили батальон вражеской пехоты. Они были всего в миле от нас — в чистом поле, невидимые за полосой старых дубов вдоль дороги. Зазвучали приказы: «Вперёд!», «В колонну!», «Сабли наголо!». Все как один обнажили сабли, и сталь вспыхнула на солнце ледяным блеском. «Эскадрон, напра-во!» — И мы вошли под деревья. Капитан Николс крепче сжал меня коленями и приспустил поводья. Он весь напрягся, и я впервые почувствовал, какой он тяжёлый.
— Полегче, Джоуи, — сказал он негромко. — Полегче, дружище. Не входи в раж, и мы выберемся целые и невредимые — обещаю.
Я посмотрел на Топторна. Он приплясывал от нетерпения, готовый к скачке. Я придвинулся к нему поближе. Тут прозвучал сигнал к атаке, и мы вылетели из-под тенистой сени на залитое солнцем поле битвы.
Скрип кожи, позвякивание упряжи, отрывистые приказы — всё потонуло в грохоте копыт и криках солдат, когда мы помчались на врага. Краем глаза я видел блеск сабли капитана Николса, чувствовал, как вонзаются шпоры в мои бока, как он кричит, охваченный жаром атаки. Я видел, как напротив нас солдаты в серой форме вскидывают винтовки, застучал пулемёт, и вдруг мне стало странно легко. Я понял, что остался без всадника, один впереди всего эскадрона. Топторна рядом нет, а сзади — кони и отступать некуда. Остаётся бежать вперёд. Обезумев от ужаса, я понёсся, и пустые стремена колотили меня по бокам. Я домчался до вражеских солдат, и они повернули вспять.
А я всё бежал и бежал, оставляя позади шум битвы. Я остановился только тогда, когда рядом вдруг оказался Топторн. Капитан Стюарт поймал мои поводья и повёл меня назад.
Кто-то сказал, что мы победили. Но в поле лежали лошади — мёртвые и умирающие. Мы потеряли четверть эскадрона. Всё произошло очень быстро. Мы взяли несколько пленных, и теперь они сгрудились под деревьями, а наши солдаты собрались вокруг и восторженно обсуждали подробности минувшей битвы, которую, по правде говоря, мы выиграли случайно.
Я не видел капитана Николса. Без него меня охватила грусть. Он был добрый, мягкий и честный человек. Он обещал обо мне заботиться и сдержал обещание. Позднее я узнал, что по-настоящему хорошие люди попадаются очень редко.
— Он бы тобой гордился, Джоуи, — сказал капитан Стюарт, когда повёл нас с Топторном к стоянке. — Он бы гордился тобой, если бы видел, как ты мчался прямо на врага. Он начал этот бой, а ты его закончил. Он бы тобой гордился.
Ночью, когда мы расположились на ночлег под дубами, Топторн подошёл ко мне. Перед нами была залитая лунным светом равнина. Мне очень хотелось домой. Было тихо, только изредка кто-то кашлял и шуршали по траве часовые. Пушки наконец-то умолкли. Топторн опустился рядом со мной на землю, и мы заснули.
ГЛАВА 7
На следующее утро, сразу после побудки, когда мы завтракали остатками овса из торб, я увидел, как к нам идёт капитан Джейми Стюарт. За ним шагал незнакомый молодой солдат в огромной шинели и фуражке. У этого незнакомца были розовые щёки и детское лицо, и он тут же напомнил мне Альберта. Я почувствовал, что он меня побаивается, — он шёл как-то неуверенно и неохотно.
Капитан Стюарт потрепал Топторна по ушам, погладил его по шелковистой морде, как он обычно делал по утрам, потом ласково похлопал меня по шее и сказал:
— Рядовой Уоррен, вот он. Подойдите сюда, не бойтесь — он не кусается. Это Джоуи. Раньше на нём ездил мой лучший друг, так что ухаживайте за ним хорошенько, ясно? — Он говорил сурово, но в то же время по его голосу было понятно, что он относится к рядовому Уоррену по-доброму. — Кстати, рядовой, я буду всегда рядом с вами, потому что эти кони практически неразлучны. Они самые лучшие лошади во всем эскадроне и отлично это знают. — С этими словами капитан Стюарт шагнул ко мне, откинул мне чёлку со лба и прошептал: — Приглядывай за ним, Джоуи. Он ещё совсем мальчик, а ему уже досталось на этой войне.
В то утро, когда эскадрон продолжил марш, я понял, что больше не смогу идти рядом с Топторном, как раньше, когда на мне сидел капитан Николс. Теперь я вез обычного рядового, одного из тех, которые ехали позади офицеров. Но, когда мы останавливались, чтобы поесть или попить, рядовой Уоррен всегда подводил меня к Топторну, чтобы мы могли хоть немного побыть вместе.
Рядовой Уоррен плохо ездил верхом — я это понял, как только он забрался мне на спину. Он был очень напряжён и при этом болтался в седле, как мешок с картошкой. Не было у него ни опыта и уверенности капрала Сэмюэля Перкинса, ни чуткости и мастерства капитана Николса. Он неловко покачивался в седле и всегда так сильно натягивал поводья, что мне то и дело приходилось вскидывать голову, чтобы хоть немного их ослабить. Зато он был добрым и заботливым хозяином. Он очень хорошо ухаживал за мной, тщательно чистил меня, обрабатывал ссадины и натёртости от седла, которые у меня появлялись очень часто. Так ещё никто обо мне не заботился — с тех пор, как я очутился в армии. Следующие несколько месяцев оказались очень трудными, и, если бы не рядовой Уоррен, я бы вряд ли выжил.
В ту первую военную осень было несколько боев. Но, как и предполагал капитан Николс, нас почти перестали использовать как кавалерию. Теперь мы просто перевозили пехоту. Когда рядом оказывался враг, солдаты спешивались, доставали винтовки из чехлов и отправлялись в бой, а лошадей отводили в укрытие и оставляли под присмотром нескольких рядовых, так что мы толком не видели сражений, только слышали далёкие выстрелы и стрекот пулемётов. Потом солдаты возвращались, и одна-две лошади частенько оказывались без всадников.
Мы постоянно были в пути — всё шли и шли куда-то. Иногда мимо проезжал мотоцикл, вздымая клубы пыли. Тут же слышались отрывистые команды, потом резкие сигналы горнов, эскадрон сворачивал с дороги, и солдаты шли в бой.
Во время этих нескончаемых походов и холодных ночей рядовой Уоррен стал всё чаще разговаривать со мной. Он рассказал, что в том же бою, в котором погиб капитан Николс, застрелили лошадь, на которой он ехал. А всего несколько недель до этого он был самым обычным парнем и учился кузнецкому делу у своего отца. И тут началась война. Он сказал, что не хотел идти на войну. Но сквайр поговорил с его отцом, и тому ничего не оставалось делать, как отправить Уоррена на войну — отец снимал у сквайра дом и кузницу и не мог его ослушаться. Рядовой Уоррен с детства возился с лошадьми и потому записался в кавалерию.
— Знаешь, Джоуи, — сказал он однажды вечером, вычищая мне копыта, — я думал, что вообще больше никогда не смогу сесть на лошадь после того первого боя. Как ни странно, Джоуи, я не боялся выстрелов, нет, совсем не боялся. А вот про то, чтобы снова сесть на лошадь, даже думать не мог. Удивительно, правда? Я ведь собирался в кузнецы и столько возился с лошадьми. Ну, теперь-то я уже не боюсь. Это всё ты, Джоуи. Ты помог мне снова поверить в свои силы. Мне кажется, что теперь я способен на что угодно. Когда я сажусь на тебя, как будто превращаюсь в настоящего рыцаря.
С приходом зимы начались затяжные дожди. Сначала мы были рады — улеглась пыль и пропали мухи. Но скоро все дороги раскисли, и под копытами чавкала грязь. Солдатам приходилось разбивать лагерь прямо под дождём. Все были мокрые — и люди, и лошади. От дождя невозможно было нигде укрыться, и по вечерам мы засыпали, стоя в холодной, липкой грязи. Рядовой Уоррен заботился обо мне изо всех сил. Он старался найти для меня укрытие, а когда удавалось раздобыть сухой соломы, тщательно вытирал меня, чтобы я хоть немного согрелся. И всегда следил, чтобы в моей торбе было достаточно вкусного овса. Неделя сменяла неделю, и вскоре уже все бойцы заметили, как он меня любит и гордится моей стойкостью и терпением. А ещё они заметили, что я тоже его люблю. «Как было бы здорово, — иногда думал я, — если бы он обо мне только заботился, а ездил на мне кто-нибудь другой».
Рядовой Уоррен много говорил о войне. Наш эскадрон, по его рассказам, отправили в запас, в тыл. Судя по всему, обе армии не могли продолжать боевые действия в грязи и решили окопаться и подождать. Землянки постепенно превратились в окопы, а окопы соединились друг с другом, так что от самого моря до Швейцарии протянулась целая сеть окопов и траншей.
— Весной, — сказал он, — нас снова пошлют на передовую, и опять начнутся бои. Мы будем очень нужны армии, потому что кавалерия может пройти там, где не пройдёт пехота, к тому же кавалерия значительно быстрее пехоты и способна добраться туда, где уже нет траншей. Мы покажем пехоте, как воевать, — говорил он. — Но прежде всего нужно пережить зиму, дождаться, когда грязь подсохнет, и тогда кавалерия сможет показать себя.


Всю зиму мы с Топторном старались помочь друг другу укрыться от дождя и снега, а всего в нескольких милях от нас днём и ночью строчили пулемёты и грохотали пушки. Мы видели, как мимо проходят весёлые солдаты в касках — улыбаясь, посвистывая, напевая и подшучивая друг над другом, они шли на передовую. А ещё мы видели, как возвращаются те, кто выжил, — измученные, молчаливые, промокшие до нитки под проливным дождём.
Время от времени рядовой Уоррен получал письма из дома и шёпотом читал их мне, чтобы никто не подслушал. Все письма были от матери и почти не отличались одно от другого.
«Дорогой Чарли, — читал рядовой Уоррен, — отец надеется, что с тобой всё в порядке, и я тоже. Как жаль, что тебя не было с нами на Рождество — за столом на кухне было пусто без тебя. Твой младший брат помогает, как может, и отец считает, что он неплохо справляется, хотя, конечно, он ещё маленький и у него не хватет сил, чтобы удерживать лошадей. На прошлой неделе умерла Минни Уиттл, вдова с фермы Хэннифорд. Ей было восемьдесят, так что тут ей не на что жаловаться, хотя, мне кажется, она всё равно стала бы ворчать, если бы, конечно, смогла. Она только и делала что ворчала, помнишь? Ну вот, сынок, и все наши новости. Салли передаёт тебе привет и говорит, что скоро тоже тебе напишет. Держись, мой мальчик. И побыстрее возвращайся домой! Твоя мама».
— Но Салли мне не напишет. Она почти не умеет писать. Ну, умеет немножко, но не очень хорошо. Знаешь, Джоуи, когда война закончится, я вернусь домой и женюсь на ней. Я ведь с ней вырос бок о бок, Джоуи. Я знаю её всю жизнь. Наверно, я знаю её так же хорошо, как самого себя, только она мне нравится гораздо больше.
Дни шли за днями — долгие, скучные, одинаковые. Я бы совсем загрустил, если бы не рядовой Уоррен. Он часто беседовал со мной, и мне становилось легче, да и Топторну тоже нравилось, когда он приходил. Уоррен даже не подозревал, как много он для нас делает. В ту страшную зиму многих лошадей отправляли к ветеринарам, и почти ни одна не возвращалась назад. Большинство лошадей в армии стригли так, как обычно стригут тех, на которых выезжают на охоту, и потому у нас были почти голые живот и грудь. Первыми погибли самые слабые — они не выдержали бесконечного дождя и грязи. Но мы с Топторном выстояли и дождались весны, хотя Топторн всё же перенёс страшный кашель, который сотрясал его крепкое тело, как будто пытаясь изнутри разорвать на части. Топторна спас капитан Стюарт. Он кормил его тёплым, распаренным овсом и укрывал от холода.
И вот однажды в начале весны, холодной ночью, когда мы спали, покрытые белым инеем, к нам вдруг пришли солдаты. Было ещё совсем рано. Всю ночь на передовой не смолкали орудия. В лагере царило непривычное оживление. Это явно не было похоже на обычные учения. Солдаты подошли к нам в полной экипировке — в ремнях, с сумками для противогазов, винтовками и саблями. На нас надели сёдла, сели верхом и тихо вывели из лагеря на дорогу. Бойцы обсуждали предстоящую битву, многие пели. Горечь и раздражение, накопившиеся за зиму, которую солдаты вынуждены были провести в лагере, как будто испарились. Мой рядовой Уоррен пел вместе с остальными. В серых предрассветных сумерках эскадрон добрался до полка, расположившегося в полуразрушенной деревне, в которой остались только кошки. Там мы простояли около часа, дожидаясь бледного весеннего рассвета. Неподалёку по-прежнему били орудия, и земля сотрясалась у нас под копытами. Наконец мы отправились дальше. Прошли мимо полевых госпиталей и лёгкой артиллерии, перебрались через окопы огневой поддержки и наконец впервые оказались на поле боя. Здесь царило полное опустошение. Кругом одни развалины, земля изрыта, и на ней — ни одной травинки. Бойцы умолкли, и мы пошли дальше в зловещей тишине. Вскоре впереди показались основные траншеи, в которых сидели пехотинцы, сжимая в руках винтовки со штыками. Копыта гулко застучали по настилам, перекинутым через траншеи, и некоторые бойцы поприветствовали нас. Вскоре мы оказались на нейтральной полосе, там, где повсюду были следы от снарядов и колючая проволока. Внезапно орудия позади нас замолчали. Мы выбрались за колючую проволоку. Эскадрон выстроился в широкий, неровный эшелон, запел горн. Я ощутил, как в бока мои вонзились шпоры, и мы с Топторном перешли на рысь.
— Вперёд, Джоуи! — воскликнул рядовой Уоррен, выхватывая саблю из ножен. — Только вперёд!
ГЛАВА 8
Несколько мгновений мы трусили по нейтральной полосе так же, как на учениях. В зловещей тишине слышалось только позвякивание упряжи и всхрапывание лошадей. Мы шли, обходя воронки и в то же время стараясь не нарушать строй. Впереди, на вершине пологого холма, чернели остатки выжженного войной леса, а ниже, от края до края, сколько хватало глаз, растянулась спираль ржавой колючей проволоки.
— Проволока, — процедил сквозь зубы рядовой Уоррен. — Бог ты мой, Джоуи, они же обещали, что артиллерия снесёт проволоку!
Мы перешли на галоп, но врага по-прежнему не было видно. Кавалеристы выставили сабли и кричали, как будто пытаясь напугать невидимого неприятеля. Я рванул вперёд, чтобы не отстать от Топторна, и здесь упали первые снаряды и застрочил пулемёт. Послышались крики, тут и там солдаты падали на землю, лошади вставали на дыбы и кричали от боли и ужаса. Земля взрывалась справа и слева, отбрасывая людей и коней. Снаряды выли и ревели над головой, и каждый взрыв казался страшнее целого землетрясения. Но никто не повернул назад. Эскадрон шёл вперёд — к колючей проволоке на вершине холма, и я шёл со всеми.
Рядовой Уоррен больно сжал мне бока, я споткнулся, почувствовал, что он потерял стремя, притормозил, подождал, пока он его поймает. Топторн был впереди. Он мчался, высоко подняв голову, и его хвост развевался на ветру. Я собрался с силами и решил во что бы то ни стало его догнать. Рядовой Уоррен молился вслух, но молитва быстро сменилась проклятиями, как только он понял, что творится. Колючей проволоки достигли немногие, в том числе мы с Топторном. В самом деле артиллерии удалось пробить в заграждении несколько дыр, и некоторые из лошадей смогли пробраться за проволоку и достичь вражеских окопов. Но в них никого не было. Стреляли теперь из-за деревьев выше по склону. Поэтому мы перестроились, пошли вперёд и наткнулись на ещё один ряд колючей проволоки. Кое-кто из лошадей запутался в ней, не успев сообразить, в чём дело. Люди пытались их высвободить. Один из рядовых слез с коня, достал винтовку и пристрелил его из жалости, а потом сам упал замертво на проволоку. Я сразу понял, что здесь брешей не будет, и выход только один — прыгать. Я увидел, что Топторн нашёл место, где заграждение было пониже, и перескочил через него. Я последовал его примеру, и мы наконец увидели врага. Из траншей, из-за деревьев — отовсюду они бежали на поле битвы, не обращая на нас внимания. Группа солдат окружила нас и наставила на нас винтовки.
Грохот снарядов и треск пулемётов вдруг стих. Я огляделся и понял, что мы с Топторном остались одни. Позади лошади без всадников бежали назад к нашим окопам, а поле было усеяно убитыми и ранеными. Вот и всё, что осталось от нашего эскадрона.
— Бросайте саблю, рядовой, — приказал капитан Стюарт и сам нагнулся и опустил саблю на землю. — Достаточно крови. Довольно людей и лошадей полегло ни за что. — Он подъехал к нам. — Я вам говорил как-то, что у нас с вами лучшие кони в полку, во всей армии, и сегодня они это доказали. Заметьте, на них ни царапинки.
Капитан спустился на землю. Немецкие солдаты подошли ближе, и рядовой Уоррен слез с меня. Они держали наши поводья, а немцы окружили нас плотным кольцом. Я поглядел на поле боя. Немногие лошади ещё бились в колючей проволоке, но одну за другой их убивали немецкие солдаты. Первая линия окопов осталась за ними, и это были последние выстрелы минувшей битвы.
— Какая трагедия, — сказал капитан. — Чудовищная трагедия. Может быть, теперь они поймут, что нельзя посылать кавалерию на колючую проволоку и пулемёты. Может, теперь они сделают выводы.
Немецкие солдаты смотрели на нас с опаской и ближе подходить не решались. Казалось, они не знают, что с нами делать.
— Что будет с нашими конями? — спросил рядовой Уоррен. — Что будет с Джоуи и Топторном?
— А как вы думаете, рядовой? — спросил капитан Стюарт. — Они теперь пленные, такие же, как мы с вами.
Немцы молча повели нас вниз, в долину. Здесь была зелёная трава. Этой земли война ещё не коснулась. Пока мы шли, рядовой Уоррен обнимал меня за шею, и я понял, что он со мной прощается.
— У нас с тобой теперь разные дороги, Джоуи, — прошептал он. — Как бы