Продолжительный звонок. Так по-вагнеровски звонят только в классическом театре.
Занавес. Луч света направлен на пустую сцену. Звучит легкая музыка. Выходит человек. Он божественно красив, он чертовски успешен. Он доволен своим отражением в зеркале, он доволен своей карьерой. Он доволен всем, что его окружает. Окружение довольно им. Это режиссер. Там за кулисами ждут своего выхода его актеры. Он собирал эту труппу долгие годы. Тщательно отбирая, проводя кастинги. Он хозяин их маленьких судеб, автор всех текстов, диалогов, пометок на полях великой пьесы под названием «Жизнь».
Он уверен в своей безграничной власти над актерами. Он знает их наизусть, ловко манипулируя их слабостями и недостатками. Щедро он дарит ласку талантливым, посредственность держит на коротком поводке. Неугодных ссылает в кулисы забвения. Тонкими, но очень прочными нитями, связан он с труппой. Иногда позволяет себе маленькие шалости. Прикрывая ладонью зевок, капризно произносит:- Нас не ценят, не понимают. Ума не приложу от чего». И тут же верные вассалы, с высоко поднятым забралом, в помятых латах, мчаться на защиту чести и достоинства господина. Наказывают виновника и возвращаются с победой домой. Там их ждет почет и награда.
Критики любят режиссера. Они сидят на премьере в первых рядах. По их неподвижным лицам ничего невозможно понять. Им есть, что обсудить, осветить в прессе. Его талант, остро отточенное мастерство, дает им массу вариантов толкования происходящего на сцене. Можно читать между строк, можно по диагонали. Можно поверхностно, а можно нырнуть в такие глубины смысла, что только самым храбрым удается выплыть невредимыми.
А что актеры? Они считают, что каждый из них, это Центр Мирозданья. Их талант огромен и уникален. Каждый выход на сцену, словно исповедь перед Всевышним. Играют исключительно по вертикали Сцена-Бог. Склоняя головы перед зрителями, они улавливают мощную энергию, идущую из зала. Они упиваются этим восторгом и поклонением их таланту. Они ненасытны. Роль, дайте им главную роль. И они покажут Вам жизнь такой, какая Вам и не снилась. Они вскроют вены, вывернут душу наизнанку. Достигнут неслыханных высот духовности, и опустятся на самое грязное, зловонное дно. Они уверены в том, что режиссер их слуга и исполнитель всех их желаний и капризов. Думаю, не стоит их в этом разубеждать. Блажен, кто верует.
Гаснет свет. Сцена погружается в темноту. Смолкает музыка. Занавес. Зрители нерешительно встают с кресел. Они в недоумении. Что это?
Шквал аплодисментов? Нервные крики «Браво»? Неловкая тишина и редкое покашливание?
Зал опустел.
Опустел театр «Абсурда»
Весь мир - театр.
В нём женщины, мужчины - все актёры.
У них свои есть выходы, уходы,
И каждый не одну играет роль.
Завтра новый день и новая пьеса. Полный зал.
Занавес!

В моем детстве было одно северное, деревенское лето. Как и положено, оно опоздало к сроку и ворвалось в деревню со стороны непроходимого леса.
Запуталось в густой еловой хвое, рассыпалось по опушкам красной, ароматной земляникой. Разбилось полуденным зноем о студеную, быструю речку. Вечером прибрало всю округу густым молочным туманом. Трава этим летом стояла высокая, и играть в прятки было одно удовольствие. Упадешь в траву, распугаешь жучиный народ и ждешь с замиранием сердца, ну, когда же тебя найдут. Однажды забыли совсем про меня, и я сладко уснула под шелест травы и стрекот кузнецов.
И был этим летом один синий вечер, раскрасивший разноцветными светляками темную траву и лиловое небо побегами звезд. Мы ужинали с бабушкой на веранде. Я капризничала, не хотела, есть грешную кашу с молоком и медом. Именно грешную, так говорила бабушка. Она качала головой, улыбалась и, рассказывая очень красивую сказку, запихивала в мой открытый от удивления рот полную каши ложку.
Потом я долго вертелась на мягкой перине, укладывая спать себя и одноглазого зайца. В комнате было темно, только тоненькая оранжевая полоска света пробивалась через дверь. Я уже засыпала, когда услышала, откуда- то издалека женский плач
-Кормилица ты наша, на кого же ты нас оставила - причитал женский голос.
Потом донеслись обрывки молитвы, тихие вздохи, перемежающиеся громкими всхлипываниями. На душе стало тревожно то ли от боли, чужого горя, то ли от безысходности, отчаяния и безграничного одиночества. Слезы лились по щекам, билось сердечко в груди.
Эти причитания и слова молитвы возникали потом в течение жизни, словно я приняла эстафету неминуемых потерь, горьких расставаний, ощущения сиротства. Может быть, однажды, таким же синим вечером они будут услышаны моей внучкой, войдут потом и в ее взрослую жизнь. И будет так всегда до бесконечности.

[ Читать далее... → ] -Идиотка, истеричка, просто неудачница!- кричала она глядя на свое отражение в зеркале.
-Сама идиотка! Сама истеричка! Сама неудачница!- выкрикнуло отражение и исчезло.
Что за ерунда? – подумала она, протирая рукавом зеркальную поверхность и заглядывая за зеркало.
Все было на месте, кроме отражения. Вот комната, в комнате мебель, все на своих местах. Только ее там, в зазеркалье нет.
-Что за глупые шутки, почему ты не отражаешь меня?- спросила она робко у зеркала
-Каждый день одно и то же. Я устало, надоело, вот и все - ответила легким мерцанием зеркальная гладь.
Долго она сидела, поджав ноги в углу дивана, придумывая, как вернуть свое отражение. Может, я уже не существую, не живу, и моя душа пуста? Попробовать себя наполнить? Чем? Музыкой, книгами? Схватила первый попавшийся бульварный роман, включила симфонический концерт на полную громкость. Читала и строки проходили насквозь, не задерживаясь. Музыка обволакивала, обтекала и растворялась в пространстве.
Хорошо, буду делать конкретные дела! Оставлю после себя след на земле!
Увидела старушку на пешеходном переходе. Старушку под локоток и на другую сторону. Быстрее к витрине магазина. Может сейчас появится отражение? Нет. Пустота.
Под мостом несколько бомжей грелись у костра. Сварю им суп, решила она.
Дома отыскала алюминиевую кастрюлю с помятым боком. Вскипятила воду, бросила кубики картошки и оранжевые полоски морковки, запустила колечки лука. Жидковато. Добавила вермишельки и взбитые яйца туда же. Для аромата кусочек сливочного масла и мелко резаную зелень. Наверное, очень вкусно, подумала она. Завернула супчик в полотенце и к мосту. Бомжи молча обступили кастрюлю.
-Вот хамы, даже спасибо не сказали…
Маленькая лужица отражала солнышко, облака, весь мир…отражала все, кроме нее[ Читать далее... → ]

Я никогда не рисовала пастелью. А сейчас вдруг появилось желание устранить это досадное упущение, открыть этот удивительный мир. Мир приглушенных пастельных тонов. Уютно устроившись на верхней палубе речного  трамвайчика, я приготовилась рисовать все, что попадется в поле моего зрения.
Трамвайчик скользил по голубой широкой глади, вдоль летних, зеленых берегов.
Рука рисовала непрерывной линией  волны кустарников, гребни одиноких деревьев, полоски песчаных пляжей.
 На палубе появились трое. Девушка и два молодых человека. Первый, в широких разноцветных шортах, белой майке,  бейсболке, надетой козырьком назад. Перевешиваясь через перила, он фотографировал  чаек, бурлящий от
винтов теплоходика, поток воды, облака. Остроумно комментировал снимки,
восхищался удачными кадрами, без сожаления удалял то, что не получилось. Он был
само движение, само непрерывное действие. Заполнял собой все пространство. Я
попыталась его нарисовать, получилось огромное цветное пятно. На воображаемой
бумажке я написала  «Балагур» и мысленно прикрепила к его майке. Второй в светлых летних брюках, в рубашке поло, был молчалив и немного статичен. «Stranger» - такое я ему дала имя. Я засмотрелась на него и подумала. Наверно он ощущает себя загадочной, непонятой, одинокой душой. Хотя все наши переживания прозрачны, порывы души и мотивы поступков объяснимы. И как бы глубоко мы не прятали все сокровенное в самые дальние уголки души, все это лежит на поверхности. Все это уже было с другими, все
повторяется бесконечно, по кругу. Их спутницей была загорелая девушка в
сарафанчике цвета лаванды. Она казалась прозрачной, немного эфемерной. Весело
щебетала, звонко смеялась. Ловила ладонями водяные брызги. Озорной ветер играл
ее длинными распущенными волосами, трепал подол сарафанчика. «Акварель» -
подумала я.  «Stranger» искоса смотрел на своих друзей, снисходительно улыбался. Он достал сигарету, закрывая от ветра пламя зажигалки, глубоко затянувшись, закурил. У него были красивые руки, длинные узкие кисти, тонкие пальцы, с четким контуром губы. Он выпустил колечко дыма, зажмурился и пристально посмотрел на девушку. Мне показалось, что между ними происходил тайный диалог на языке взглядов и жестов, понятном только им двоим. Словно от него к ней и обратно летели точки, тире, пробелы. У Балагура возникла идея сделать общую фотографию. Он решительно направился ко мне:
- Мадам, Вам не трудно найти нас в этом окошечке
и нажать вот на эту маленькую блестящую кнопочку?
А у него красивые глаза, подумала я. Глаза цвета
«соленого огурца в стакане с водой».
- Мадам совсем не трудно.
 Они долго спорили, как им встать, какие принять позы. Наконец выстроились на фоне
медленно плывущего живописного берега. Девушка в центре, а Балагур и Stranger
по  краям. Я уже готова была нажать кнопочку, как девушка неожиданно подпрыгнула, запрокинула лицо, раскинула руки. Stranger быстро повернулся и обнял ее за талию. В кадре оказались только красивые мужские руки на лавандовом фоне. Мне захотелось эту картину вставить в раму и назвать «Долгожданное прикосновение».
Речной трамвайчик подходил к небольшому деревянному причалу с забавной надписью «Приставай осторожно». Я рисовала деревянный причал,  брызги от ныряющих с
него мальчишек. Маленькую девочку, в окружении белых, с мохнатыми желтыми
серединками, полевых ромашек. Впереди река делала крутой поворот. Что за ним я
не знаю. Хочется верить, что непременно хорошее в теплых, приглушенных
пастельных тонах.

Бобка появился на свет  в ржавом октябре от родителей дворянского
сословия. Был он красивым и  любопытным.
Мохнатые толстые лапки, треугольнички ушки, лаковые пуговки глазки, носик
влажный кожаный, язычок алый шершавый. Красоты неописуемой, был Бобка. Всем
непременно хотелось его потискать, погладить и взять на руки. Но характер у
Бобки был независимый. Телячьих нежностей и фамильярности он не любил. Тоненько
возмущенно лаял и покусывал острыми щенячьими зубками своих любвеобильных
хозяев. Пусть знают, с кем имеют дело. С утра до вечера Бобка был  очень занят. Он  познавал мир. Залезал под диваны, собирал там всю пыль, появлялся в паутине и непременно с папиным носком в зубах. За что получал по неуклюжей толстой попе тапком. Он совсем не обижался, не принимал близко к сердцу, воспринимал наказание как досадное  недоразумение. Тут же его забывал и отправлялся за новыми впечатлениями и открытиями на улицу. Вечером усталый, но довольный плотно ужинал кашкой с мясом. Мгновенно  засыпал на коврике, раскидав толстые лапки в
разные стороны.  Во сне он переживал события прожитого дня. Тихонечко поскуливал, иногда рычал, подергивал лапками, словно  кого-то догонял.
 Наступила зима. Однажды, Бобка выскочив на улицу, зажмурился от сверкающей на солнце, снежной белизны. И тут в нос ему ударил сильный незнакомый запах. Бобка даже присел от неожиданности. Перед ним было рыжее пушистое существо. Оно сидело
неподвижно и  спокойно его разглядывало.
Щенок почувствовал страх. Шерстка на холке встала дыбом, он оскалился,
показывая зубы, тихонько зарычал и осторожно попятился к дому. Сзади скрипнула
дверь, это придало смелости. Заливаясь лаем, Бобка   набросился на чужака. Но тот даже не шелохнулся, продолжая уже с любопытством следить за нападавшим. На шум вышел
хозяин. Зверь, хромая на переднюю лапу, проковылял за угол дома. Через минуту
из-за угла высунулась ушастая, рыжая морда. Хозяин похвалил храброго Бобку, потрепал ласково за ухом  и загнал в дом. Этого Бобка ну никак не ожидал. Обиженный, глухо рыча, он лег на коврик  и принялся отрешенно рассматривать узоры на стене. Прошел мимо хозяин. Кожаный бобкин нос уловил знакомый запах.
- это же мой ужин – кашка с мясом!- догадался он,
- интересно, куда  же его понесли?
Входную дверь открыть удалось не сразу. Уж очень тяжелая она была. Выскочив на улицу, он остолбенел от увиденного. Хромой ушастый зверь с аппетитом трескал его кашку. Бобка решительно метнулся к нахалу, в надежде отвоевать ужин. Но зверь спокойно повернулся и с достоинством удалился восвояси, оставив в бобкиной пасти клок шерсти. Рвало потом этой шерстью Бобку жутко и хозяин бесцеремонно разжав ему пасть, влил жгучую воду, от которой закружилась голова и подкосились лапы. Утром Бобку повезли в чужой дом, к человеку в белом халате, с добрыми глазами и мягкими ладонями. Человек Бобке очень понравился, а зря. Воспользовавшись бобкиным расположением, человек больно уколол в холку.
Иногда Бобка чувствует слабый запах рыжего зверя. Видимо тот  бродит  где-то 
рядом.