https://my.mail.ru/communit...

Шлялась по своему миру и набрела на давний-давний пост (ссылка наверху). Стих в прозе (если это вообще стих) мне понравился. Освежаю в памяти с сохранением орфографии автора.

Время прошло.
Не знаешь почему!?
Ты надеялась оказаться в раю ?!
Но знаешь так не ожиданно оказалась в аду .

пламя обжигала каждый раз, и он не видел, этого, не капли.
даже плоть твоя покрывалась, каплями крови,глупый мотылек...
каждый раз тебя не щадили .

А ты улыбалась за улыбкой скрывалась боль.
говорили что любят, что вознесет до небес .
я буду беречь тебя, говорил он всегда.
но это лож, она похоже на нож.

Глупый мотылек...
ты все время летишь на огонек ...
мало было тебе потерь?!?
что то тепло ты потеряла,что то ласку, нежность,заботу.
из за тебя.!!! его убили.
всегда просишь прошения. ( прости меня Толя.)
И спасибо ему ты говоришь за все.

Странно он любил тебя нежно,
дарил цветы , он учил язык цветов , понимал без слов.
и не хотел ломать тебе жизнь .
он всегда говорил что ты будешь моей, невинной девой.
Ты представляла что будешь счастлива, но увы.
ты видела все !!!!
его жизнь словно пламя свечи догорало на твоих руках.

и демоны рвали, вкушали твою плоть .

Перед глазами образ возник яркова света
кабудта бог склонил голову.
И на ухо тихо сказал,это твоя плата, не вся
он умирал , а она кричала .

за что!!!!!!

Глупый мотылек...
До сих пор не понимает за что...
перед смертью умирающий принц просил.
Начни жизнь заново и прости что не уберег .

Глупый мотылек...
и ты решила еще раз полюбить, глупый мотылек ....
Ты на крыльях прилетела к нему, вопреки всему .
Ты так его любила, что не замечала не чего.
её рваные раны каждый раз кровоточили.
душа кричала помоги!!!!
но разум и сердце говорили погоди я ж его люблю!!!

Глупый мотылек...
Глупый мотылек, часто говорил, что ты мой ангел
она ошибалась!!
ОН всего лишь мужчина
слова мучитель -демон во плоти ангела

не щадил ее не капли, давал ложные обищания
а она все надеялась .
вот будет свет в окне???! вот вот !!!!
и душа и разум И тело.
получит у миро творения.

И бог реши подарить ей маленьких ангелочков
словно солнце в окне среди этой тьмы
За думался мотылек, что может мучитель- демон исправится
Но он продолжал нещидить не ее, не детей

Демон решил что ему мало, мало крови .....
И решил испробовать плоти и крови дитя...

долго мотылек проливал львиные слезы .
И до сих пор мучают ее потери...
Словно палач линчу́я себя
и каждый раз говорит, про себя прости мой ангелок.

прости!!!!!!!

(пост Анны Кобликовой; автор она или нет - не знаю)

ну а это та повесть, с которой я сейчас бьюсь. вернее, пишу одновременно все, только одно что-то более чаще, чем другое

СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ

Вся жизнь летит как миг один
И ни на что он не похожий.
Но только ты в нём задержись,
Один-единственный прохожий.

Как только сможешь задержаться
Ты в этом миге на чуть-чуть,
То пред тобою раскрываться
Начнёт всей жизни или смерти суть.
Виктория Лесникова

Женщина – властительница дум,
Образа волшебного основа,
Та, что я в бреду порой зову,
И хочу её увидеть снова.

Женщина – волшебница, колдунья,
Храма магии – владычица и жрица,
Озорница, милая шалунья,
Ночи полнолуния – царица.

Ей открыты вечности врата –
Времени от прошлого до завтра,
Ей подвластны – тайна и мечта,
Её путь – «per aspera ad astra …».
Александр Андреевский



Где-то рядом нудно гудел телефон… Какой идиот звонит в такую рань? Я пошарила рядом, нашла что-то пластиковое и ткнула в кнопку.
- М-да? Алё? – промямлила я в трубку. Телефон гудел. Я разлепила глаза: в руке вверх ногами я держала пульт от телевизора. Я потянулась к тумбочке, на которой в своём гнезде завывала трубка телефона. Надо сменить звонок. Честное слово – в тоску вгоняет. – Алё? – зевнула я в неё. – Кто говорит? – промямлила я.
- Наташка! Чучело! Какого чёрта ты дома?! – заверещало в трубке. Я невольно поморщилась. – Ты уже полчаса как должна быть здесь! Сергуня рвёт и мечет!
- Не тараторь, - вставила я, когда говорившая на секунду замолчала. – Юлька – ты, что ли? Чего звонишь в такую рань?
- Конечно, я! Кто ещё тебе задницу прикроет! Какая рань? Одиннадцать уже! Чего ты ещё дома? Похмелье?
- Иди ты в жопу со своим похмельем, - вяло возмутилась я. – Покатайся между Кёнигом, Питером и Москвой с недельку, тоже забудешь, какой сегодня день. – Я села, нащупывая ногой тапки. – Кстати, а какой сегодня день?
- Афигела? Четверг!
- А число?
- Семнадцатое! Харош придуриваться! Я за тобой Ёжика отправила – чтобы через десять минут была готова!
- С ума сошла! – буркнула я и отключилась.
Медленно приходя в себя, я побрела в ванную, и там со всей возможной скоростью сделала свои дела. Через десять минут я уже кое-как пришла в себя и кинулась за одеждой. Через ещё пять минут у меня уже звенел домофон. Услышав в нём голос Ёжика – обожателя Юльки, я крикнула:
- Юра! Уже бегу! Только кроссовки натяну!
И одной рукой в рубашке, а другой – в кроссовке, я повесила трубку домофона. Кое-как одевшись, я схватила сумку и выскочила за дверь. Смазанный неделю назад перед отъездом замок своих обычных фортелей не выделывал. Я бегом кинулась к лифту, и через минуты три меня уже мчали на студию. Я свернулась на заднем сидении и попыталась подремать…
…Нынешний сериал планировался многосюжетным. Когда я начала читать сценарий, мне показалось, что это я уже где-то видела. В тихой деревне молодая аферистка год за годом вешает лапшу на уши землякам. Тем и живёт. Пока однажды один из любовников первой девки на деревне, с которым эта аферистка её развела, видя, как та со скуки определиться не может – он или муж, так вот, этот горе-любовник спьяну не приложил её обухом топора. Она впала в кому. Лежит себе «мультики» смотрит, с духами беседует, о жизни рассуждает… Ну, и прочая ерунда. А пока она расслабляется, тот любовник, которого участковый по всем огородам ищет, по дури чуть не оттяпал себе ногу. Я не вникала во всю эту муть, если честно. Но его в лесу нашла деревенская блаженная, которая его выходила и чуть не молилась на него. Что там дальше сценаристы придумали, я не стала читать – прочитанного уже хватило. Если честно, я не знала, что я должна играть. В первой части, где эта аферистка ещё живая, мне достаточно в гриме и с распущенными волосами таращить глаза и изрекать прописные истины, написанные в любой «мистической» книжке. Во второй – тупо лежать с перебинтованной головой или прыгать козой перед зелёным экраном, на котором потом кулибины из компьютерного отдела студии нарисуют всякие кошмары коматозника. Я взялась за эту роль из-за денег: несмотря на то, что я снималась в какой-то псевдоисторической нудятине в Кёниге и заумном философском фильме в Питере, денег мне катастрофически не хватало. И надо было мне влезать в эту ипотеку?..
Машина резко остановилась. Я открыла глаза и осмотрелась.
- Вылазь, соня. Лучше от Серёги сейчас по башке получить, чем постоянно ждать подвоха.
- Добрый ты, Юра, - скривилась я, вылезая из машины. Ёжик загоготал, запрокидывая голову и почёсывая свои коротенькие жёсткие волосики, за которые от Юльки получил прозвище. Да и сам он был чем-то похож на ёжика из мультика: лицо с кулачок, востроносенький, тёмные глазки пуговками и маленький ротик, как канцелярская кнопка.
Я разглядывала пересечённую местность с разбросанными там и сям складными стульями, софитами, белыми экранами и снующими туда-сюда людьми. И как я забыла, что сегодня съемки на пленэре? Я медленно побрела к небольшой группке, где слышался истерический крик среди нервного бубнёжа. Какого чёрта такая спешка? Нет меня – могли бы сцены снимать, где моя героиня не задействована. Чего хай поднимать? Сами бы помотались между тремя городами!
Подойдя к софиту, где кучковались размахивающие руками люди, с нервными воплями что-то кричащие друг другу, я наткнулась на Юльку: она в этом сериале играла деревенскую красотку, вокруг которой всё завертелось. Схватив за руку, она меня куда-то потащила.
- Молодец, быстро собралась, - вполголоса затараторила она. Я снова поморщилась. Удивляюсь, как на площадке она может играть вальяжную деревенскую бабу, если в жизни это чёрт-те что с мотором в заднице? – Никита отвлёк его, снимают без тебя. Петюня, что тебя хряпнуть молотком должен, со вчерашнего с похмелья. Сергуня в ярости – все как сонные мухи. Беги пока гримируйся. А то он вспомнит, что тебя не было.
- Господи, какой молоток? – вяло засопротивлялась я. – Топор же был. И вообще… Я жрать хочу. Я вчера прямо с самолёта с Кёнига, съёмки первый день… А у вас тут вино рекой…
- Ну, отметить решили – большое дело! Чего напиваться было?
- Я не напивалась, - вяло отбивалась я. – Опрокинула парочку всего. Спать очень хотелось. А вот чего остальные пили?..
- Наташка! Сколько ждать надо? – проорал голос у меня над ухом. – Твоя сцена, твою мать, а ты ещё не в гриме! А ну, живо Инку искать!
Юлька подхватилась и, потрясывая своими двумя молочными фермами, кинулась искать гримёра Инну. По пути она едва не задела какую-то статистку с кипой бумаг. Та от неожиданности выронила несколько листков из кипы и шустро хлопнулась на них задом. Я внутренне улыбнулась: театральная примета, когда на упавший текст нужно сесть, в её случае это что? У неё же неглавная роль. И, даже, если она забудет свой текст, который наверняка состоит из междометий и причитаний, от этого никому плохо не будет. Даже не заметят.
Инну Юлька нашла довольно быстро, и пока мне рисовали лицо – не сходя с места, - я оглядывала площадку. Петюня, вроде, пришёл в себя. По крайней мере, не таращился на топор, как баран на новые ворота. Его помятый вид и щетина весьма уместно смотрелись по сюжету. Если бы он ещё перегаром мне в лицо не дышал…
Мы отрабатывали нашу сцену. Но Сергею Лущенко, нашему режиссёру, всё время что-то не нравилось: то, как Петюня замахивается, то, как я уклоняюсь… Если честно, я уже притомилась от этой гимнастики, если учесть то, что я так и не успела поесть. Петюня тоже притомился. Я видела, как ходили желваки у него на лице – не дай бог, всерьёз прибьёт! А Сергей как будто светлел лицом. Наконец он хлопнул в ладоши и заорал:
- Так! Запомни! Теперь все по местам! Начали!
Красные с перепою глаза Петюни и его дикий вид после дублей меня напугали настолько, что я оступилась в самом неподходящем месте. Но как оказалось, удачным для меня: Петюня не удержал замах, и со всей дури обрушил топор мне на голову. И если бы я не оступилась, лежать бы моей героине вместе со мной не в коме, а в гробу. А так, получив увесистый удар обухом в левую часть лба, я благополучно хлопнулась спиной на землю. Меня потом спрашивали, видела ли я искры или звёзды, или вокруг моей головы, как в американских мультиках, летали птички? Нет, ничего подобного не было. Просто удар – и темнота. А потом я уже в кресле с перевязанной головой, а Юлька мне суёт что-то в рот.
- Убери пальцы, - буркнула я ей. – Откушу.
- Ну, если шутить начала, значит, пришла в себя, - прогудел Сергей. – Не тошнит? Голова не кружится?
Я попыталась встать. Земля со всеми суетящимися людьми, качнулась в сторону.
- Не тошнит, но спать хочется, - пробормотала я.
- Так! – хлопнул в ладоши Сергей. – Тебе – живо в койку и лежать неделю!
- За эту неделю можно сцены с комой снять, - встряла какая-то гадюка, в которой, поднапрягшись, я узнала одну из любовниц Петюни. Эта язва думала, что будет играть роль, на которую выбрали Юльку. И, разобиженная, пакостила нам по-всякому. Я обычно сдерживалась, чтобы чего-нибудь не брякнуть. Юлька, наивная душа, ничего вокруг не видела. А мне было обидно за неё: ведь именно эта крыса развела Петюню и Юльку, которые были шесть лет женаты. А теперь вешается на Юлькиного Ёжика.
- Я сейчас тебя в кому уложу, - прошипела я, вставая. Перед глазами у меня всё качалось, но эта дрянь, наверно, что-то во мне увидела, и с визгом драпанула куда-то в сторону. Юлька, держа меня под руку, помогла снова сесть.
- Вера подала хорошую идею, - задумчиво загудел Сергей, поглаживая подбородок. Он походил вокруг своего стула и сел. Не знаю, что на меня нашло – предчувствие или от сотрясения ум за разум зашёл, но я вдруг поняла, что знаю, что сейчас будет.
- Куда? – заорала я. Сергей вздрогнул, не успев сесть, и замер в полусогнутом положении над стулом. Все остальные подскочили. – Уходи! Уходи немедленно!
Сергей вытаращил на меня глаза и медленно сполз со стула, с опаской глядя в мою сторону. Остальные заинтересованно смотрели на пустое место. Сергей стоял, не шелохнувшись. Потушенные софиты тоже не собирались падать ему на голову, как я это только что ощутила.
- В чём дело? – недовольно спросил он.
- Я видела… - А что, собственно, я видела? – Мне показалось, что сейчас софит тебе на голову упадёт… - Я ничего не понимала. Я была уверена, как будто видела это своими глазами.
Сергей серьёзно смотрел на меня пару минут, потом гаркнул куда-то за спину:
- Крамского сюда! Пусть её в больницу отвезёт! Если надо будет – прям там кому и снимем!
«Ах ты, чтоб тебя!» - подумала я, но покорно позволила отвести себя к машине Юлькиного Ёжика, который уже не ржал, как конь, а заботливо усадил меня назад. Прибалдевший от всего этого Петюня хотел поехать со мной, но Сергей его остановил, схватив, буквально, за штаны. И со мной поехала Юлька.



Остальное я помню весьма смутно. Как будто я была зрителем или статистом в пьесе. Если не ошибаюсь, Ёжик привёз меня с Юлькой в травмпункт. Прекрасно помню по ранним своим походам в поликлинику это место: вечно забитый бабками коридор и постоянное нудное жужжание их голосов. От того, что на пенсии им нечем себя занять, они постоянно толкутся по общественным местам: поликлиникам, почтам, собесам, аптекам, где создают очереди, которые потом самоуверенно контролируют, чтобы хоть такой нелепой властью придать себе вес в собственных глазах. И сейчас я не ожидала, что нас пропустят без очереди, даже истекай я кровью. Юлька тащила меня под одну руку, что-то громко шепча в ухо, Ёжик – под другую.
Когда мы были уже в коридоре, Юлька истошно завопила:
- Рубленая рана головы! Рубленая топором рана! Топором!
Ёжик зашипел мне в ухо:
- Подыграй. Видишь же, Юлька надрывается…
Я жалобно застонала и обвисла у них на руках. Ёжик чуть не споткнулся о мои подкосившиеся ноги. Тихо обматерив меня в макушку, он поволок меня дальше. Юлька орала, я стонала, то запрокидывая голову, то обессилено вешая её на грудь. Ёжик меня перехватил и встряхнул. Я невнятно заблеяла, снова запрокинув голову.
- Ну ты, это… Не переигрывай, - снова зашипел он, на этот раз уткнувшись мне в шею.
Я посмотрела на него расфокусированными глазами снизу вверх.
- Думаешь, в таком состоянии я могу переиграть?
Я снова повисла у них на руках. Что там было дальше – я не вникала. Вроде бы Юлька ругалась с какой-то старухой в очереди, вроде бы Ёжик уговаривал какого-то врача – я слышала только нужный гундёж. Но, вроде бы, приняли нас быстро. Меня куда-то усадили, что-то щупали, задавали вопросы, а потом быстро-быстро запихнули на каталку и в холодную машину, и мы поехали. Я пыталась дремать, но Юлька меня всё время тормошила. Куда подевался Ёжик я так и не заметила.
Подскакивая на кочках, машина наконец приехала. Меня на каталке снова куда-то поволокли. Юлька бежала рядом, держа меня за руку, как будто я сейчас вот отдам богу душу.
Остановились мы у кабинета. Меня пересадили на стул, снова общупали, обсмотрели и начали выводить из себя идиотскими вопросами о бабушке из Каргополя и дедушке из Рязани. Я покорно и тупо отвечала, лениво начиная приходить в бешенство, когда эскулап выбесил меня совершенно кретинским вопросом:
- Эпилепсией, прогерией, гипертрихозом, порфирией, шизофренией в родне никто не страдал?
- Бабушка в Каргополе, - буркнула я, мысленно попросив прощения у покойницы.
- Да? – Эскулап явно заинтересовался.
- Да, - пробурчала я. – Бывало, влезет на дерево и кричит: «Я чайка! Я чайка!». А потом херакнется мордой вниз и бормочет: «Глупый пингвин робко прячет тело жирное…», ну, и далее по тексту…
Юлька прыснула за моей спиной.
- Девушка, вы не в цирк пришли, - сурово отчитал эскулап Юльку. – А вы!.. – Он ткнул в мою сторону ручкой. – Я не развлечения ради лазаю по вашему генеалогическому древу – оно мне надо! – Чем он сильнее возмущался, тем явственнее чувствовался его одесский говорок. – Елена Степаненко нашлась…
- Таки Елена Воробей, - подыграла я.
- Что?
- Елена Воробей. Вы на мою фамилию посмотрите.
А и в самом деле: моя фамилия была Скворцова
- Таки ж я тоже зовсим не от большого кохання до вас сижу, - в тон ему ответила я. Он поднял голову и ошалело уставился на меня. – Ну шо вы на меня уставились, как туземец на мобильный телефон? Травма у меня. Производственная.
- То есть? – подозрительно спросил он.
- Мой клиент меня чуть топором не зарубил, - бурчала я.
Я не видела, что там за моей спиной, но слышала придушенный Юлькин смех. Помня окрик о цирке, она не решалась фыркать вслух. Но и удержаться, видимо, не могла.
После моих слов про клиента эскулап вытаращил глаза и издал звук, как будто то ли очень хотел есть и стонал от голода, то ли ему сильно нужно было в туалет. Я не стала вдаваться в выяснения. Перед моими глазами как будто была пелена. Слышала я, на удивление, хорошо. А вот видела как сквозь вату, если для зрения уместна аналогия со слухом.
- Вы в милицию сообщили? – встревожено спросил он. – Или вашему… работодателю?
Ни дать, ни взять, решил, что мы две пострадавшие проститутки!
- Не беспокойтесь, доктор. Он меня ещё в кому должен уложить. – За моей спиной Юлька, наверно, задохнулась – звук был похожий. – Кстати, не подскажете, куда должен влететь обух топора, чтобы я отправилась в кому? Если дать в лоб, то это потеря сознания только, да?
Эскулап ошалело переводил взгляд с меня на Юльку и обратно. Та, не выдержав, выскочила в коридор. За дверью я слышала её мощный здоровый смех. Эскулап нахмурился.
- Вам смешно? Вы издеваетесь?
Я устало смотрела на него. Как ни пыталась, я не могла сосредоточиться. Если бы меня попросили его завтра описать, я бы не вспомнила его лица.
- Никто над вами не издевается, - произнесла я, прикрыв глаза. – Я и она, - я слабо кивнула головой в сторону закрытой двери, - мы актрисы. Сейчас со съёмок сериала. По сюжету мне должен был обух топора прилететь. Но всё не совсем так получилось – и я здесь.
Эскулап недоверчиво смотрел на меня.
- Надеюсь, наш разговор убедил вас в моей адекватности? – Он не сводил с меня тяжёлого взгляда. – Если есть ещё какие-то вопросы – давайте в другой раз: я смертельно хочу прилечь.
Эскулап ещё с минуту посмотрел на меня, потом что-то быстро написал и сказал:
- Зовите вашу подружку. Пусть с этими бумагами отведёт вас в приёмный покой.
Юлька не заставила себя ждать – вошла сама. На её порозовевшем лице подозрительно поблёскивали глаза. Эскулап что-то говорил ей, но я не слушала. Я очень хотела полежать и передохнуть.
Наконец она меня подняла, куда-то потащила, меня раздели-разули и уложили на очередную каталку. Она ещё что-то чирикала мне на ухо, но я, вяло махнув рукой, закрыла глаза. Каталка поехала в тишину коридора.
Меня ввезли в палату. Юлька, всё ещё что-то щебеча, помогла мне слезть с каталки и улечься в кровать. Затем она пару раз настойчиво подёргала меня за рукав и повторила:
- Я тебе позже перезвоню. Отдыхай.
Я слабо махнула рукой. Куда она будет звонить? Ведь все мои вещи она забрала с собой. На мне осталось только бельё. Я пошарила у себя по заднице – ан нет, джинсы на мне. А в заднем кармане лежит мой мобильник. Ещё бы зарядку положила…
- Ты есть хочешь? – уже от дверей спросила Юлька.
Я помотала головой. Хоть я и не завтракала, но мысль о еде сейчас вызывала у меня тошноту.
Наконец дверь хлопнула, и по коридору застучали Юлькины каблучки. Санитары с каталкой исчезли раньше. Я даже не заметила, когда. Блаженный покой снизошёл на меня. Я не знала, сколько людей в моей палате и на месте ли они. Я хотела отдохнуть.
Закрыв глаза, я провалилась в сон без сновидений.

комментов не дождалась по поводу новых повестей - а и ладно. сами виноваты. теперь читайте буду выкладывать постепенно. итак, одна из них

ОСОЗНАВАНИЕ

И я не знаю, живы ль мы еще,
Иль только предстоит нам стать живыми,
И кто за что воистину прощен
Обманными словами роковыми.

Как зыбка жизнь, похожая на сон,
Но плавны в ней пути преображенья...
Всего один неоспорим закон:
Обыденность – ухода и рожденья.
Татьяна Лодзина

Белый потолок… Я смотрю на белый потолок… Странно, что я ничего не слышу. Абсолютная тишина. А я не оглохла?! Я пошевелилась. Нет, шорох простыней я слышу. Но почему вокруг тишина, свет и белый потолок?
Я откинула одеяло. Белая комната, в которой, кроме кровати, ничего не было. Окон не было тоже. Где я? От обилия белизны у меня уже резало глаза. Постойте, а, собственно, кто я и что здесь делаю?
Постепенно я вспомнила, кем являюсь. Так, с этим разобрались. Но вопрос – где я? и почему здесь? – не оставлял меня. Этого я почему-то не помнила.
Я встала с кровати, чтобы осмотреться. Может, что-то наведёт меня на мысль? Но нет. Хлопковая рубашка и короткие штаны без меток мне ни о чём не сказали. Я обошла одинаковые стены, чтобы разглядеть хоть возможность двери. Но свет, ставший ещё ярче с моим пробуждением, мешал мне что-то разглядеть. Никогда не любила яркий свет. В моей квартире я зажигала такие лампы за 20 лет раз 5 всего. В остальное время меня вполне устраивал приглушенный, неяркий и экономичный нижний свет, а по вечерам ночник. Я вспомнила свою квартиру, забитую книжными шкафами и книгами, свою семью – бывшего мужа и двух дочерей. Почему я это всё помню, а как сюда попала – нет?
Я села на кровать. Меня похитили? Но зачем? Ни у меня, ни у моей семьи не было денег, ради которых стоило бы кого-нибудь похищать. Если нет, я заболела чем-то опасно заразным, что в моей палате даже окна не полагались? Зная только по голливудским фильмам, как выглядит палата, где лежат жутко заразные больные, способные вызвать эпидемию, в реальности я не сталкивалась с этим. Поэтому даже понятия не имела, чем было то место, где я была. Это могло быть и палатой, и бог знает чем ещё.
Я сидела и думала, не зная, что делать дальше.
Вдруг стена открылась. Я увидела белый столик на колёсиках, который толкала перед собой женщина в белых одеждах. Я ждала. Она подкатила столик к моей кровати и взмахом руки предложила мне приступить к еде. Но я не шелохнулась. Я смотрела ей в лицо: обычное лицо без возраста. Ей могло быть и 30, и 40, и 50. Никаких эмоций, неудовольствия, нетерпения или раздражения. Как фарфоровая маска. Я смотрела на неё, а она ждала.
- Где я? – наконец хрипло выговорила я.
Женщина снова махнула рукой в сторону столика с едой. Я продолжала смотреть в лицо женщины, не обратив внимания на её жест.
- Где я? – снова спросила я.
Она снова махнула рукой. А я снова не обратила внимания. Если они, кто бы они ни были, хотели играть в эти игры, то я тоже могу им подыграть.
- Где я? – в третий раз спросила я.
Женщина снова махнула рукой. Каждый раз выражение её лица не менялось.
Я уже хотела снова задать свой вопрос, как стена снова открылась, и женщина, ни слова не говоря, вышла.
Я проводила её взглядом и уставилась на столик. Чёрный чай, круассан моего любимого черёмушкинского завода, глазунья с ветчиной и гренками, солёными огурцами и помидорами, варёная сосиска с полосой майонеза и горка консервированного горошка. Рядом на отдельной тарелочке лежали два кусочка белого хлеба, по виду нарезного. Я удивилась: никогда особенно я не любила яиц и яичницы. Скорее, была равнодушна. И тем более никогда так не завтракала. Но более всего меня изумил стакан апельсинового сока. Вот уж к чему я совершенно равнодушна так это к сокам. Уж лучше газировка «Байкал», «Тархун» или «кока-кола». Я демонстративно отодвинула столик, хоть и очень хотела укусить круассан, почувствовав на я языке неповторимую начинку, и запить всё это крепчайшим чаем. Но я сдержалась. Я залезла в кровать и накрылась одеялом. Вскоре я задремала.
Вдруг я резко проснулась. Я не знала, что меня разбудило, но мне почему-то стало тревожно. Я огляделась. В комнате находился человек. Длинный белый халат, белые штаны, мягкие белые тапки… и что больше всего меня удивило – защитная повязка на лице. Заметив, что я смотрю на него, он медленно подошёл к моей кровати и остановился шагах в двух. Я попыталась его разглядеть. Светлые брови, светлые до дрожи глаза, бледное лицо и – надо ли говорить? – светлые почти белые волосы. Я чуть не застонала. Я вообще-то равнодушна к белому цвету. Мне нравится тёмно-серый, чёрный и красно-коричневый. Но здесь эти ребята, кто бы они ни были, явно переборщили с белым. Мало того, что вся комната была белая, как в реанимационной палате, так ещё и пришёл ко мне какой-то альбинос! У меня даже глаза заболели.
- Кто вы? – холодно спросила я. Человек молчал. – Где я? – снова спросила я. Человек молчал.
Я оглядела его ещё раз, склонив голову на бок. Интересно, если я его пну пониже живота, я найду дверь, через которую они заходят?
- Как вы попали сюда? – без интереса спросила я – всё равно ведь не ответит. А молчать обоим – идиотизм какой-то. Если ему хочется строить из себя безголосую машину, я не собираюсь ему подыгрывать.
- У меня есть допуск, - раздался глухой голос из-под маски.
«О, дерево заговорило», - подумалось мне. Что ж, хоть это радует.
- Допуск? – Чтобы порадовать его, я изобразила на лице удивление. Ну какой «допуск», честное слово! Не «Зона» же «Пятьдесят один» здесь!
- Чтобы войти к вам, нужен числовой и буквенный пароль. Сканирование отпечатков пальцев, сетчатки глаза, дэ-эн-ка и голоса. Иначе к вам не попасть.
Чёрт-те что! Я оглядела стены. Судя по антуражу – я в больнице, а судя по околесице, что нёс этот белый столб, в больнице для умалишённых. И он мне сейчас втирает что-то, чтобы сбить с толку. Возможно, меня по ошибке отправили сюда, а теперь проверяют степень моей вменяемости?
- Хорошо. У вас есть допуск, - как можно спокойнее сказала я. Если это врач, не надо давать ему повод считать меня буйнопомешанной. А если это местный пациент, которому удалось удрать, тем более, не надо его раздражать. – Пусть у вас есть допуск, - повторила я. – Но место, куда этот допуск допускает, как называется? Где я?
- Нигде, - сказал столб.
Меня уже начала разбирать злость. Но я пыталась сдержаться.
- Что значит нигде? Как называется это место?
- Нигде, - как-то грустно повторил столб.
Я оглядела его ещё раз. Как бы мне хотелось схватить с подноса, на котором ещё находилась остывшая еда, нож и вилку и воткнуть в него. И долго поворачивать, пока он не ответит на все мои вопросы. Но, к сожалению, кто бы ни оставил еду – они были предусмотрительны: одноразовые тарелки, пластиковые стаканчики и пластмассовые нож и вилка. Я с сожалением отвела он них глаза.
- Вы, вероятно, испуганны и обеспокоены своим местоположением, - глухо отозвалось из-под маски. – Вероятно, вы не можете понять, кто я такой и боитесь меня: как бы я не причинил вам боль.
Я внутренне улыбнулась. Знал бы ты, что я о тебе думала!
- Я хочу знать, где я, - холодно произнесла я. Человек молчал. – Как называется это место? Где я?
- Нигде, - снова грустно сказал человек. – Так называется это место – Нигде. Наши иностранные друзья из США назвали это место Хоулленд – дыра.
«Иностранные друзья из США» - замечательно! Прям шпионские игры!
- Перестаньте мне морочить голову, - всё ещё спокойно произнесла я. – Какие друзья из Сэ-Шэ-А? Какой допуск? Какой Хоулленд? Вы ещё скажите, что я в бункере Фэ-Эс-Бэ или в подвале Цэ-Эр-У!
Мужчина вздохнул и подошёл ближе. Он осторожно сел на мою кровать чуть в стороне от меня.
- Нет, это не Фэ-Эс-Бэ и не Цэ-Эр-У. Но тоже секретное место, защищённое со всех сторон от утечек.
- Утечек чего?
- Сейчас я не могу вам ничего сказать…
- Почему? – перебила я.
- Это может негативно отразиться на вашей психике.
- Вы психолог?
- В каком-то смысле…
- Что значит «в каком-то смысле»? Либо психолог, либо нет. – Я уже была готова вцепиться ему в горло голыми руками.
- Ну, я специалист по постстрессовым травмам.
- А у меня стресс? – Тут я была удивлена по-настоящему. – У меня травмы? – Я оглядела себя – вроде бы нет. – Да снимите вы эту чёртову маску! – не сдержавшись, воскликнула я.
- Зачем? – Он резко подался назад, как будто эту маску я кинусь сдирать с него сама.
- Чтобы видеть ваше лицо, - прошипела я. – Чтобы, когда представится возможность, я бы искромсала вас на куски. И не ошиблась с человеком.
Появившиеся морщинки вокруг глаз говорили о том, что он улыбнулся. Хреновый он психолог. Ведь, если у меня стресс, мне сейчас ничего не стоит вцепиться ему в горло. И я удивлялась: что меня останавливает?
- Давайте лучше поговорим о вашем самочувствии, - мягко сказал он. – Почему вы не завтракали?
- Хреновый вы психолог, если спрашиваете, - произнесла я вслух свою мысль.
- И всё же поясните. – Он чуть подался ко мне.
- Начнём с того, что мне не нравится, когда меня держат взаперти. Потом, откуда мне знать, не отравили ли вы еду по каким-то своим причинам? В-третьих, мне подозрительно, что кто-то в незнакомом мне месте знает мои вкусы. И вместе с тем подозрительно, что не знает до конца. И последнее, не люблю, когда на мои вопросы молчат или врут.
- Почему вы думаете, что я вам вру?
- Послушайте, давайте без этих игр? Я просыпаюсь в стерильной палате с немым персоналом, без окон, без мебели, без возможности выйти. А тут ко мне заявляется бледное привидение в маске и несёт околесицу о каком-то непонятном месте с дурацким названием Нигде!
Не надо считать меня полной идиоткой! Меня быстрее сведут с ума ваши недоговорённости, чем введёт в шок суровая правда.
Жуткие светлые глаза смотрели на меня. Как же мне хотелось выковырнуть их ложкой!
- И всё же, - он поднялся, – я поберегу вашу психику и сегодня ничего про это не скажу.
- Тогда убирайтесь к чёрту, - сквозь зубы сказала я.
- Что ж, сегодня вы не расположены к диалогу. – Мне показалось, он снова улыбнулся: морщинки у глаз стали чётче. – Тогда я вас оставлю.
Он направился к двери. Или к месту, где она должна быть.
- Я расположена к диалогу, - буркнула я. – Только вы не расположены его поддерживать.
Он обернулся.
- Вы неправы. Я готов поговорить…
- Что-то незаметно, - снова буркнула я.
- Но не на те темы, на которые пока говорить не могу, - докончил он.
- Нет. Это значит, что вам не удалось подчинить меня себе и вызнать что-то, что вам хочется знать. – Брови его поползли вверх. – Хреновый вы психолог, - повторила я.
- Советую вам поесть, - холодно произнёс он.
- Тогда уберите это пойло. - Я ткнула в стаканчик с соком. – И принесите ещё чаю.
- Чаю?
- Да. Чаю. Крепкого чёрного чая с настоящей заваркой и двумя маленькими ложками сахара.
Он задумчиво посмотрел на меня и вышел. А я с отвращением оглядела свой завтрак: предсказуемо и примитивно, слизано с американского кино. А если так – я в Америке? Интересно, зачем?
Но тут в голову пришла другая мысль: а «черёмушкинские» круассаны? А отсутствие акцента у того альбиносного столба? Или в России все тоже отупели?

Однако долгожданный отпуск с поездкой на дачу, где отсутствовал не только интернет, но и телевизор, а мобильная связь брала только с ближайшего холма, не принёс Ирине облегчения. Она почему-то не находила себе места, а небольшой двухэтажный сруб на пять комнат, поставленный ещё родителями, вдруг стал ей тесен, давил и душил, заставляя чуть свет уходить на природу. Но и там она не находила покоя: весёлое лицо с карими глазами и ироничным изгибом губ приходило в её мысли и явно чего-то от неё хотело.
В один из дней в поисках спасения от наваждения она прошла пешком до соседней деревни. И только когда начало смеркаться, она опомнилась и повернула обратно, забежав по дороге в магазин за чаем. Обратный путь почему-то занял у неё больше времени, а резко упавшая ночная тьма заставила её с опаской ускорить шаг. Заблудиться она не боялась: дорога шла почти по прямой через поля, луга и открытые поляны. Однако через полчаса Ирина увидела впереди одинокий приземистый деревенский дом, которого явно здесь не должно было быть. Ирина, хотя и была уверена, что не сворачивала с пути, всё же засомневалась, не заблудилась ли она. Темень вокруг была уже непроглядная: дом в поле не город, неоновых реклам, которые бы освещали всё вокруг, здесь не было, подсветок на карнизах и фонарей тоже. Единственный источник света – это окно в доме, которое слабо освещало только квадрат под стеной на земле. Собрав свою храбрость в кулак, Ирина постучала в дверь. Раздавшийся изнутри возглас она приняла за разрешение войти и осторожно открыла дверь.
- Добрый вечер! – крикнула она. – Я, похоже, заблудилась. Уже темно – вы разрешите у вас заночевать?
Изнутри послышалась возня, уверенные шаги. После секундной тишины дверь в сени раскрылась, и на пороге комнаты, подсвеченная сзади светом, показалась женщина. Весьма обычная на вид, крупная деревенская фигура с копной тёмных волос, в простом платье, она смотрела на Ирину спокойным взглядом тёмных глаз. Разглядеть её лицо не было особой возможности: свет падал сзади из комнаты. Она некоторое время смотрела на Ирину.
- Нет, ты не заблудилась, - произнесла она спокойным проникновенным голосом. – Ты пришла, куда надо.
Ирина изумлённо посмотрела на неё.
- Откуда вы знаете?
- Заходи, поговорим. – Женщина посторонилась, приглашая в избу.
Ирина, поколебавшись, пошла за ней.
Внутри она оглядела женщину: ещё нестарая, довольно высокая, в теле женщина с проникновенным взглядом серых спокойных глаз и густыми русыми волосами, показавшимися поначалу тёмными в полумраке сеней. Комната, где Ирина оказалась, была самой обычной, деревенской: слева от входа большая побеленная печь, справа длинный стол с лавками под небольшими окнами, резные полки под занавесками, большой шкаф и несколько табуреток – вот и всё убранство. Дополнял картину огромный сундук справа от двери, на который Ирина сначала не обратила внимания. Женщина пригласила Ирину к столу, где в глиняной миске остывала аппетитно пахнувшая каша. Ирина поблагодарила и села на табуретку с краю стола.
- Это я приготовила для тебя, - сказала женщина. – Садись и поешь.
- Откуда вы знали, что я приду? – снова насторожилась Ирина.
- Мне многое известно, - спокойно сказала женщина, садясь за дальний конец стола.
- Кто вы?
- Раньше меня назвали бы колдуньей, ведьмой, - невесело усмехнулась женщина. – А теперь это зовётся ясновидящая, экстрасенс, парапсихолог или как-то там ещё…
- Ну да. – Ирина решительно встала. – Всё это очень любопытно, но мне пора домой. – Она встала. Заблудилась она или нет, но ей бы не хотелось всю ночь ожидать ножа в бок от сумасшедшей хозяйки. – Приятно было поговорить.
Она повернулась, чтобы уйти.
- Гэл Сэджвик, - негромко сказала женщина, не тронувшись с места.
- Что? – Ирина резко повернулась к ней.
- Он преследует тебя несколько месяцев, и ты не знаешь, почему.
- А вы знаете? – с иронией спросила Ирина.
- Я могу помочь тебе разобраться, - ответила женщина, серьёзно глядя на неё.
- Я это и сама могу, - буркнула Ирина.
- Ты от сюда даже дорогу к дому не найдёшь, - спокойно сказала женщина. – Ты уже заблудилась на прямой и знакомой дороге. Чего уж говорить о том, чего ты не знаешь…
Ирина села. Женщина права – она уже заблудилась. А искать дорогу в темноте ночью – неразумно. Она вздохнула.
- А вы правда ясновидящая? – с надеждой спросила она.
- Да. Могу быть, - ответила женщина.
- Тогда, может, ответите мне, как меня угораздило заблудиться так глупо?
- Возможно, для того, чтобы я помогла тебе в другом: узнать, что от тебя нужно давно умершему человеку.
- Мне бы тоже хотелось это знать, - задумчиво сказала Ирина. И, очнувшись, добавила: - Только во всякую мистику и чертовщину я не верю, говорю сразу. Пить отвары и дышать колдовским дымом не собираюсь. Гипнотизировать меня не надо.
Женщина грустно улыбнулась.
- Эти фокусы нужны, чтобы на них зарабатывать. Истинная ведунья не устраивает шоу из своих знаний, - сказала она.
Ирина перевела взгляд на тарелку с кашей.
- В ней ничего такого, - сказала женщина, заметив её взгляд. - Но, если не доверяешь, я могу и сама попробовать. – Она поднялась с лавки.
- К чему? – пожала плечами Ирина. – Если вы знали, что я к вам приду, вполне могли знать, что вам придётся пробовать то, что вы предлагаете мне. И, в свою очередь, принять антидот. А я всё равно ничего не узнаю.
- Как хочешь. – Женщина села.
Ирина посмотрела на тарелку с кашей. Та уже успела немного остыть и пахла уже не так сильно. Но Ирина, ходившая весь день, вдруг почувствовала голод. Она нерешительно встала со своего места и подошла к тарелке.
- Извините, если нагрубила, - сказала она, глядя на женщину. – Ваше предложение ещё в силе? – Она кивнула на тарелку.
- Да, пожалуйста. – Женщина неторопливо встала и из большого кувшина налила в кружку тёмной жидкости. – Это квас. Сама делала.
Ирина приняла кружку, подозрительно принюхалась и сделала глоток.
- Замечательный квас, - улыбнувшись, сказала она и села за стол. – А вы?
Женщина снова неторопливо встала, достала тарелку и из небольшого чугунка, стоявшего на печке, большой деревянной ложкой выложила кашу. Затем, неторопливо подойдя к Ирине, она поменяла тарелки. Затем, столь же невозмутимо села поодаль и начала есть остывшую кашу. Ирина, глядя на неё, принялась за свою.
По прошествии времени Ирина спросила, отставив тарелку:
- Если вы не собираетесь меня мистифицировать, то, как именно хотите помочь разобраться? – Она помолчала. – Или это были только слова?
Женщина помолчала, помешивая ложкой в тарелке с остатками каши.
- Ты не подвержена романтическим увлечениям, - задумчиво сказала она, глядя куда-то поверх головы Ирины. – Тебя не приводят в восторг лощёные красавцы с бритой грудью и полубритыми лицами с загадочным взглядом. Ты не впадаешь в экстаз от голливудских улыбок и отрепетированных манер… - Она снова помолчала и перевела взгляд на Ирину. – Ты трезво мыслишь, однако тоскуешь по романтике… - Ирина протестующее вскинула голову, но женщина мягко подняла руку. – Ты сильна характером, но меня не надо обманывать. Твоя броня крепка, и для окружающих ты можешь казаться холодной ледяной скалой без чувств и эмоций. Но я не все. Я вижу не только внешнее. Могу ошибаться, но ты мечтала о беззаветной романтичной любви, прогулках вдоль берега моря, когда солнце садится в ленивые волны… Читая книги, ты хотела быть на месте их героев…
Ирина невольно улыбнулась, отложив ложку.
- Вы немного неправы. Такой я была в юности. Но с тех пор я живу реальной жизнью. А в ней нет места мечтам.
Женщина слегка улыбнулась в ответ.
- Ты можешь это отрицать. Но это никуда не делось. Это осталось в тебе. Просто ты не даёшь этому захватить себя: твоя жизнь сейчас такова, что ты не хочешь отвлекаться, боясь показать свою слабость. Возможно, ты права: когда надеешься только на себя, нет сожалений, что тебя предали, которые бессмысленны и отнимают силы и время. Не говоря о том, что вызывают желание мстить… Однако… Закрывая себя ото всех, ты лишаешь свою жизнь не только нехороших людей, но и тех, кто мог бы тебе помочь, доставить радость, поддержать…
- И всё же, - перебила её Ирина. – Мне так спокойнее. И я готова пойти на риск одиночества. Сожаления о несбыточном проходят быстро, как только я оглядываюсь вокруг. Нет, лучше быть одной и временами мечтать и сожалеть, чем влачить жалкую жизнь до конца дней, озлобившись на весь мир и грызя себя за то, что поддалась слабости.
- Возможно, ты права, - спокойно повторила женщина.
Она снова помолчала.
- Может, именно поэтому умерший человек и пытается тебя переубедить, - неожиданно закончила она.
Ирина недоверчиво усмехнулась
- Я не верю в призраков.
Женщина чуть улыбнулась.
- Но это не значит, что нет иной жизни. «Есть многое на свете, друг, Горацио…»
- «…что и не снилось нашим мудрецам», - докончила Ирина. – И всё равно, вы меня не убедили. И ваши разговоры не приблизили меня к пониманию того, почему меня преследует имя человека, которого я знать не знаю.
- Хорошо. – Женщина встала. – Уже поздно. Ты слишком устала и упряма, чтобы просто выслушать про то, что у тебя в глубине души. Поспи. Завтра мы ещё немного поговорим. И, если я тебе не смогу помочь, то просто провожу к дому.
Ирина недоверчиво посмотрела на неё.
- А не проснусь я завтра в каком-нибудь поле, промёрзшая до костей, в росе, траве и листьях? Или ещё хуже – где-нибудь в Америке на пороге номера этого актёра с какой-нибудь клизмой в руках? Я, конечно, говорю по-английски, но вряд ли я смогла бы объяснить, что я там делаю и как туда попала.
Женщина слегка улыбнулась.
- Ты же в это не веришь.
Ирина вскинула голову.
- Я не фанатик. И то, что я не верю, не означает, что этого не может быть.
Женщина удовлетворённо кивнула.
- Это хорошо. Нам будет, о чём поговорить завтра. Не волнуйся. Утром ты проснёшься там же, где и заснула.
Ирина с сомнением посмотрела на женщину.
- Будем надеяться.
Она встала из-за стола, явно не зная, что делать с грязной посудой. Видя её затруднение, женщина поднялась и шагнула к ней.
- Не беспокойся. Я всё уберу. Пойдём, я провожу тебя к кровати.
Она пошла к двери. Ирина, поколебавшись, пошла за ней.
Женщина привела её в низкую тёмную комнату с маленьким окном. Помимо небольшой кровати туда был втиснут маленький стол, на котором стояла свеча в простом подсвечнике, и стул. В темноте угадывались дверцы шкафа.
- Если будет холодно, в шкафу ещё есть одеяло. Захочешь ночью встать – у дверей стоит пустое ведро. – Женщина махнула рукой.
Ирина оглядела комнату.
- Мы достаточно поговорили, а я так и не знаю, как вас зовут, - сказала она, когда женщина повернулась, чтобы уйти.
- Агата, - сказала она, и окинула Ирину задумчивым взглядом. – Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, - отозвалась та.
Женщина ушла. Ирина не спеша разделась, повесив одежду на стул. Содрогнувшись от прохлады ночи и холодного пола, она юркнула под одеяло. Подрожав ещё несколько минут в прохладной постели, она постепенно согрелась и заснула, в полусне загасив свечу.



Проснулась Ирина в сумраке утра, оглядывая незнакомую обстановку. Окончательно придя в себя, она вспомнила вчерашний день и особенно странный вечер. Она была почти уверена, что проснётся где-то ещё. Но ничего необычного, как всегда, с ней не случилось. Как бы ты не относилась к чудесам, но они случаются с кем-то, где-то, когда-то. Но никогда не с тобой. Усмехнувшись своей наивности, она потянулась к одежде. Решительно, вчерашний разговор заставил её размякнуть и поглупеть. Мало ли, почему её преследует мёртвый актёр? Это ещё не повод превращаться в наивную романтическую дурочку.
Ирина вышла из комнаты. В избе было тихо и неуловимо пахло пирогами. Где-то на улице щебетали птицы. Ирина вышла во двор в поисках туалета. Сделав свои дела, она отправилась искать хозяйку.
Агата в сарае перебирала травы, некоторые перевязывая, чтобы повесить на гвоздь сушиться, некоторые откладывая в строну. Тут же лежал нож, которым она аккуратно срезала цветки и листья.
- Доброе утро, - сказала Ирина. Она с опаской ждала ответа, поскольку не хотела, чтобы её считали городской лентяйкой и соней.
- Доброе утро, - откликнулась Агата. – Хотя, девять часов для меня – это уже разгар дня. – Женщина улыбнулась, не прерывая занятий.
- Извините, - произнесла Ирина. – Видимо, я помешала вашим делам.
- В жизни всё случается, - философски заметила женщина. – А дела? Всех не переделаешь.
Она бросила быстрый взгляд на Ирину.
- Я скоро закончу. Ты пока подожди меня.
- Я могла бы вам помочь.
- Могла бы. Но ты не разбираешься в травах.
Ирина слегка покраснела.
- Не смущайся. Каждый разбирается в чём-то своём.
Ирина некоторое время смотрела за быстрыми уверенными движениями Агаты.
- И всё же, я вам мешаю, - проговорила она. – Своим присутствием.
- Вовсе нет, - произнесла Агата, снова быстро взглянув на неё.
Ирина посмотрела на хозяйку, постояла ещё некоторое время, наблюдая за её подвижными руками, и вышла.
Выйдя на двор, она оглядела потемневшие от времени брёвна приземистой избы, крышу, покрытую листовым железом, сверкавшим на солнце, небольшой двор, деревья и аккуратные грядки, видневшиеся из-за угла. Медленно Ирина пошла к небольшому огороду, разглядывая подстриженные кусты вдоль забора и траву рядом. В небольшом загончике слышалось кудахтание кур. «Что делает в этой глуши, одна, эта женщина? Почему она не поселилась в деревне, с людьми? Может, именно потому и не поселилась, что не все люди могут её понять, но все – бояться? Да и как вообще этот дом оказался на моём пути?» - так думала Ирина, дойдя до калитки. Та вела в лес. Странное место, но может так легче: не надо обходить весь двор, чтобы нарвать в лесу ягод или насобирать шишек для печки. Положив руку на заборчик, Ирина остановилась, глядя на лес. Он был ничуть не густым и совсем не страшным. Однако, вглядываясь в сумрак между деревьями, она чувствовала, как сильно забилось её сердце. Удивившись себе, она потянула за тонкие планки. В лицо почему-то пахнуло влажным прохладным воздухом. Сделав шаг, Ирина как будто провалилась в безвременье вне пространства…



…Толкнув стеклянную дверь, Ирина вышла на шумную улицу. Какофония города ударила по ушам, ошеломив и заставив остановиться. Из ступора её вывела толстая негритянка в джинсах и цветастой футболке без рукавов.
- Чего встала, Белоснежка? – грубо спросила она. – Шевели ходулями.
Ирина отошла от двери, освободив проход. Негритянка вышла, что-то ворча о белых черепахах. Ирина огляделась. Судя по небоскрёбам с английской рекламой, обилию толстяков, постоянно что-то жующих, и невнятной английской речи, она была явно не в Москве или Питере. Пройдя по улице и оглядывая дома, Ирина предположила, что находится, скорее всего, в Америке: по крайней мере, именно так в голливудских фильмах показывали Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Нью-Йорк, Вашингтон или Майами. Теперь ей осталось выяснить, в каком именно она городе и как, чёрт побери, она тут оказалась.
Поправив сумку на плече, она встряхнулась: откуда у неё сумка? Похлопав по объёмному бежевому потёртому мягкому кожзаму, Ирина заглянула внутрь. Журналистское удостоверение, фотоаппарат с большим объективом, ещё какие-то вещи, аккредитация на пресс-конференцию в каком-то отеле в Бруклине… Ирина ничего не понимала: она репортёр?
Добравшись до какой-то скамейки, она более тщательно стала проглядывать вещи в сумке. Наткнувшись на несколько блокнотов, она внимательно их просмотрела. Её почерком на английском языке были написаны краткие заметки, наблюдения, адреса и телефоны. Вчитавшись, она не заметила, как около неё остановилась встрёпанная женщина, похожая на испанку, в коротком пальто нараспашку.
- Айрин, какого чёрта ты сидишь здесь? – воскликнула она. – Нам надо торопиться!
- Куда? – машинально спросила Ирина, подняв голову. «Айрин? Почему Айрин? И кто это такая, чёрт возьми?».
- Как куда? На пресс-конференцию, конечно! – Женщина ткнула пальцем в одну из бумаг в руках Ирины. – Аккредитация же у тебя в руках!
Ирина опустила взгляд: отель «Плаза», район Бруклин, 4PM. Она перевела взгляд на часы, невесть как оказавшиеся на её руке: половина четвёртого. И, чёрт её возьми, она понятия не имела, где она, почему вдруг репортёр и какая, разрази её гром, пресс-конференция?
Женщина не слишком вежливо подхватила Ирину под руку, стаскивая со скамейки, и чуть не бегом помчалась по улице, размахивая руками, подзывая одно из многочисленных такси. Вскоре с визгом шин жёлтая машина остановилась около них. Запихнув Ирину в него, женщина забралась следом, ощутимо ударив её своим объёмным рюкзачком.
- Слушай, я сегодня плохо соображаю, - начала Ирина. – Куда мы так мчимся? Это что – важная шишка?
Женщина странно посмотрела на неё.
- Ты что перепила вчера? Ты же ушла рано.
- Откуда? – удивилась Ирина. Вчера она была совсем в другом месте с другими людьми.
Взгляд женщины стал тревожным.
- Ты пугаешь меня. – Она внимательно смотрела на Ирину. – Ты хоть помнишь, как тебя зовут?
- Да, - уверенно сказала Ирина. Она знала, кто она. Но она не знала, кем является здесь.
- Ну слава Мадонне! – Женщина облегчённо вздохнула. – А меня?
- Не имею ни малейшего понятия.
Женщина снова встревожилась.
- Я – Кони Ривера, Констанса. – Она осторожно наклонилась к Ирине, прикладывая руку к своей груди. – Мы вместе работаем в журнале «Звёздная жизнь». Я – твой стажёр, ты – репортёр.
Ирина была ошарашена. Вот это поворот! Оказывается, у неё есть жизнь здесь. Она постаралась не показать виду, насколько это всё выбило её из колеи. Бросив взгляд в окно, она испытала очередной шок: бегущая строка на небоскрёбе, помимо рекламы, возвещала о температуре по Фаренгейту, влажности, давлении и дату: март 21 2008 года. Ирина прикрыла глаза. Мало того, что она попала чёрт-те куда за океан, встроилась в чужую жизнь, вмешалась в чужую профессию, о которой ничего не знала, так ещё её угораздило каким-то образом угодить на пять лет назад. Что за чертовщина? Чудеса, конечно, вещь занятная, и в своей пресной жизни Ирине хотелось, чтобы случилось что-то необычное, что бы придало смысл её серой жизни. Но это уже чёрт знает что! Это уже не чудо, а кошмар какой-то. Может, она спит?
Незаметно она ущипнула себя за руку и открыла глаза. Нет, картинка не поменялась. Небоскрёбы за окном продолжали бежать со скоростью такси, в котором они ехали. Она повернулась к женщине.
- Кони, я ничего не пила вчера, - ровным голосом сказала она, встревожено глядевшей на неё женщине. – Видимо, на меня так сильно подействовал вчерашний фильм. – Она сочиняла на ходу, вдохновлено изрекая всякую чушь, лишь бы изгнать обеспокоенность из глаз этой энергичной женщины. Та порывалась пощупать ей лоб и совала в рот горлышко пластиковой бутылки с водой, вынутой из своего рюкзака. – Я поймала какой-то канал, и всю ночь смотрела.
Женщина недоверчиво не сводила с неё глаз.
- Я помню, какая у нас была напряжённая неделя. В придачу, тебя парень бросил, ты с шефом поругалась, постоянные переезды, съёмки… Так какого чёрта тебе понадобилось в экран пялиться? Весь вечер ты строчила статью, пока я отсыпалась. Я думала, ты спать ляжешь, когда я отправилась в бар.
- Не знаю, - честно сказала Ирина. – Видимо, меня не отпустило ещё, и я не могла заснуть.
Кони с сомнением посмотрела на неё.
- Итак, - с энергией, которой не ощущала, произнесла Ирина, повернувшись к ней. – На встречу с какой звездой мы так мчимся?
Женщина вздохнула, видимо, смирившись с причудами своего куратора. Очевидно в этой жизни Айрин была весьма неординарной личностью. Кстати, почему женщина, явно не выпускница колледжа, всего лишь стажёр при ней?
Кони залезла в сумку к Ирине и достала какой-то буклет.
- Сегодня Гэл Сэджвик даёт интервью в бруклинском отеле после возвращения из турне, где представлял свой последний фильм, - произнесла она, тряся буклетом у Ирины перед носом.
Ирину как будто оглушило: Гэл Сэджвик! И вдруг у неё четко заработала мысль: Нью-Йорк, март 2008 года, интервью, последний законченный фильм и – Гэл Сэджвик! Через несколько дней он будет найден мёртвым в номере своего отеля с подозрением на передозировку наркотиками. И поэтому она здесь?
Ирина не могла поверить. А как же временной парадокс? Если она не даст ему умереть – будущее изменится. Ирина запуталась. Она глубоко вздохнула: если не можешь изменить обстоятельства в свою пользу, измени своё к ним отношение. А проблемы надо решать по мере их поступления. Одну проблему она уже решила: выяснила, где она. Теперь осталось понять, почему. А для этого надо выполнить свою работу. Вернее, работу Айрин.
Откинувшись на сиденье, она прикрыла глаза, отмахиваясь от снова встревоженной Кони.



Едва они добрались до гостиницы, Ирина поняла, почему они спешили: отель и улицы перед ним были запружены фургонами, такси и журналистами.
- Почему мы только вдвоём? – спросила Ирина Кони. Та снова встревожено посмотрела на неё.
- Потому что все остальные уже здесь, - спокойно и терпеливо, как душевнобольной сказала Кони Ирине. – Я только за тобой отлучилась – ты опаздывала.
- Значит, уже всё подготовлено, и ждали меня? – Ирина была в ужасе: она ещё ни разу не подводила людей, не спихивала на других свои обязанности и работу.
- Сегодня да. И это многих удивило. Пришлось наврать, что ты вчера в баре перепила и проспала.
Ирина криво улыбнулась.
- И в это поверили?
- А кому какое дело? Сейчас что ни скажи – всё проглотят. Не ты сейчас важна. А потом никто и не вспомнит, если всё пройдёт хорошо.
Ирина, смирившись, махнула рукой, выбираясь из такси.
Протискиваясь мимо снующей и орущей толпы, Ирину подхватил какой-то бородач в очках и потянул за собой.
- Сегодня здесь все так или иначе значимые издания. Твоё дело – не выпендриваться, как ты любишь, не умничать, а тихо себе делать снимки и записывать то, о чём будут спрашивать другие, скромно стоя в сторонке. Понятно? Сегодня ты молчишь и слушаешь. Задавать вопросы будет Кони. У нас маленькое издание. Не надо делать его ещё меньше. Хозяину не нужны твои умствования. Хозяину нужна прибыль.
Он запихнул Ирину к какому-то софиту у окна и, сурово стрельнув по ней глазами, быстро скрылся. Через минуту около неё оказалась запыхавшаяся Кони. Она судорожно рылась в рюкзачке и что-то сбивчиво говорила. Но Ирина не слушала её: её взгляд был прикован к высокому мужчине, появившемуся в дверях. Обаятельное лицо, широкая немного смущённая улыбка, слегка вьющиеся волосы цвета тёмного золота и магнетизм, который собирал вокруг него толпу людей. Ирина медленно навела на него фотоаппарат. Чёрт возьми, Гэл Сэджвик в реальности был ещё более обаятельным и приковывал к себе, чем в интервью и фильмах. Его притягательность подействовала на Ирину и ошеломила даже на таком расстоянии. Приблизив в фокусе его лицо, она увидела морщинки у глаз, лёгкую скорбную складку у губ и усталость во взгляде. Она видела, что подобная суета не доставляет ему удовольствия, она смущала его, он скрывал неловкость под широкой улыбкой и добродушностью. Что он играет роль перед вспышками фотоаппаратов репортёров, как перед камерой режиссёра. Наверняка ему бы хотелось принять душ и передохнуть одному от толпы, которая преследовала его эти месяцы, когда он разъезжал, представляя свой последний фильм.
Ирина медленно опустила фотоаппарат. В это время её глаза на мгновение встретились с глазами Гэла Сэджвика. Какая-то искра мелькнула в них, но он тут же отвлёкся на очередную поклонницу, вцепившуюся в его рукав. Довольно молодая полная женщина ощупывала и поглаживала его руку, пытаясь заглянуть ему в лицо, и всё повторяла: «Боже мой! Боже мой!». Актёр, улыбаясь, как видела Ирина, усталой улыбкой, что-то говорил ей и окружавшим её людям, похлопывая её по руке. Милый парень, слегка уставший, но такой невероятно притягательный, что невозможно было отпустить его. Он излучал вокруг себя такое тепло и радость, что у Ирины защемило сердце: через несколько дней этот замечательный человек и невероятный актёр будет мёртв. Она нервно сглотнула, слёзы невольно навернулись на её глаза. Но она сдержалась. Гэл Сэджвик снова бросил на неё быстрый взгляд. Через несколько минут люди успокоились, фанаты и любопытствующие отошли в сторону и посыпались вопросы журналистов и вспышки камер и телефонов. Ирина снова поднесла фотоаппарат к глазам, но снова опустила его. Она всем существом впитывала в себя этого человека, подавляя рвущиеся наружу рыдания. Она не слышала вопросов репортёров, не видела вспышек камер. Перед её глазами стоял только он. Только его она видела. И до дрожи в сердце хотела защитить его, предупредить об опасной смеси лекарств. Но что она могла сделать? Она не могла даже подойти к нему, не то, чтобы заставить себя выслушать.
Она не сводила с него глаз, нахмурив брови и мучительно обдумывая, как же ей быть.
Кони, стоявшая рядом с ней с диктофоном в руке и что-то строчившая в своём блокноте, изредка бросала недоумённые взгляды на неё. Наконец, видимо, потеряв терпение, она сунула свои вещи в руки Ирине, выхватила у неё фотоаппарат и начала быстро щёлкать затвором. Через некоторое время она повесила камеру себе на шею и схватила свои вещи.
- Просыпайся, - прошипела она, больно ткнув её под рёбра. – Я за тебя всю работу делать не буду.
- Извини, Кони, я сегодня не в форме, - сдавленным голосом сказала Ирина.
Кони, отвлёкшись от блокнота, подозрительно посмотрела на неё.
- Действительно, ты серая какая-то, дрожишь, лоб в поту. – Она снова протянула ладонь пощупать лоб Ирины. Та не стала ей препятствовать в этот раз. – Температуры нет. – Она убрала руку. – А что за фильм ты вчера смотрела, что у тебя чердак так основательно протёк?
Ирина улыбнулась бледными губами.
- Тебе бы не понравилось.
- А всё же?
- Да одного русского режиссёра…
- О, всё. – Кони подняла руки с блокнотом и ручкой в комической сдаче. – Даже не хочу знать, что именно ты смотрела. – Она помолчала. – Сказала бы сразу, я бы так не дёргалась. – Она снова стрельнула по ней глазами. – Возьми себя в руки.
- Он устал, - шептала Ирина, глядя на актёра. – Он смертельно устал. Почему этого никто не видит?
- Что ты там бормочешь? – Кони сдёрнула с шеи фотоаппарат и сунула его в руки Ирине. – Давай, приходи в себя и работай.
Ирина взяла камеру, не сводя глаз с актёра, и поднесла его к глазам. В этот момент Гэл Сэджвик снова пристально взглянул на неё. Ирина вздрогнула и опустила фотоаппарат. Но актёр уже отвёл взгляд. По щеке Ирины побежала слеза. Она нервно смахнула её. Глубоко вздохнув, она снова поднесла камеру к глазам, подкрутила объектив и медленно щелкнула затвором. Для неё это прозвучало как звук выстрела. Она вздрогнула, из её глаз покатились две слезы. Гэл Сэджвик снова бросил на неё взгляд, как будто за шумом вспышек расслышал её единственный фотоаппарат. Снова какая-то искра мелькнула в его глазах. Ирина смахнула слёзы.

обещала повесть об актере и путешествии во времени. выкладываю часть для ознакомления.

НАВАЖДЕНИЕ

Предисловие автора

Данное произведение – целиком выдумка автора, все совпадения с реальными лицами или событиями неслучайны, но и не намеренны. Если это сочинение принесло кому-то неприятности, неудобства, страдания или боль, автор смиренно просит у читателей прощения: подобное вовсе не было целью повествования.
Посвящается Хиту Леджеру, талантливому австралийскому актёру.

Кто-то верит в завтра,
Кто клянёт вчера,
Кто-то строит Рай из грязи,
Кто – из битого стекла.

Свет в конце тоннеля
Каждый видит свой.
Кто-то знает – это поезд,
Кто-то помнит – Дух Святой.
С. Маврин «Кто мы?»

Стою у бурных вод,
Кругом гроза растет,
Хранит моя рука
Горсть зернышек песка
Как мало! Как скользят
Меж пальцев все назад...
И я в слезах, - в слезах:
О боже! как в руках
Сжать золотистый прах?
Пусть будет хоть одно
Зерно сохранено!
Все ль то, что зримо мне
Иль мнится,- сон во сне.
Эдгар А. По «Сон во сне»

Это сон! Боже милостивый – только сон!
Открываю глаза, отдышавшись.
И с улыбкой на мир смотрю – солнечен он,
И ложусь я с тобою обнявшись.

Хорошо, что кошмары бывают во снах,
А не в жизни моей обречённой.
Успокоенный, стойкий, забывший про страх,
Я заснул, лишь тобой сохранённый.

«Гэл (Галахад) Сэджвик – известный канадский актёр. Родился в семье актрисы и бухгалтера в провинциальном городе на юго-востоке Канады. С раннего детства принимал участие в семейных спектаклях. Его мать, Элеонора Сэджвик, видя актёрские задатки сына, с 4 лет стала водить его на кастинги в рекламные и актёрские агентства. Благодаря её настойчивости, Гэл уже в этом возрасте стал лицом фирмы детской одежды, а в 5 лет дебютировал в малобюджетном сериале в роли второго плана сына главного героя. Симпатичного мальчика заметили продюсеры, и в течение двух лет ему предлагались практически однотипные роли в сериалах Канады. Благодаря непосредственности ребёнка и его стремлению не ограничивать себя игрой «мебели», его мать находила ему роли во второстепенных фильмах США, которые прошли практически незаметными для зрителей. Однако послужили хорошей школой для самого Гэла. В 10 лет он получил главную роль в популярном канадском сериале, который с успехом шёл 4,5 года. Однако, войдя в подростковый возраст, Гэл посчитал, что уже «вырос» из ролей маленьких любимцев семьи, семейного проказливого наказания и прочих подобных ролей, которые ему по-прежнему предлагали продюсеры. Вопреки мнению матери, он согласился на роль трудного подростка в фильме молодого и неизвестного канадского режиссёра. По ходу роли Гэлу пришлось начать курить. Также в фильме его герой употреблял алкоголь и наркотики, сидел в колонии, бродяжничал и дрался с противниками, превосходящими себя. Эту роль он сыграл мастерски, но, к сожалению, сам фильм провалился в прокате, и Гэл был вынужден сниматься в подростковых сериалах, аналогичных американскому «Беверли-Хиллс 90210». После 5 лет работы у него произошёл срыв, закончившийся приглашением американского продюсера на роль в фильме о Гражданской войне. Это была неглавная и проходная роль. Но Гэл сумел придать своему герою такую значимость в этом фильме, что по окончании съёмок ему поступило ещё два предложения на ту же тематику. Однако Гэл выбрал роль романтического героя в фильме начинающего режиссёра. И именно благодаря своей игре сделал его имя знаменитым. Его следующая роль активного гомосексуалиста в провальном фильме известного голливудского режиссёра, единственная заслужила похвалы среди негативных отзывов критиков, начиная с сюжета и кончая декорациями. «Голубое сообщество» единодушно признало его «своим», несмотря на его многочисленные интрижки с актрисами и многократные интервью, в которых он опровергал приписываемую ему нетрадиционную ориентацию. Как будто в насмешку он сыграл циничного бабника, прохладного принятого критикой, но более тепло зрителями. А после роли опустившегося пьяницы, теряющего по этой причине жену и в итоге кончающим с собой, один известный репортёр посоветовал ему лечиться от алкоголизма. Чем вызвал недоумённую реакцию у друзей и знакомых Гэла Сэджвика. Оказалось, молодой актёр не только не пьёт алкоголя, но и бросил курить. Он профессионально занимался спортом, участвовал в конных состязаниях в Канаде и даже имел несколько призов по конкуру. Что в последствии помогло ему без дублёров выполнять трюки на лошадях. Ещё учась в колледже, у него был выбор: посвятить себя спорту и лошадям или актёрству. Развод родителей повлиял на его решение в выборе актёрской карьеры, поскольку на этом настаивала его мать. В последующие годы он брался за разнообразные роли, поставив крест на сериалах. В его активе были и скромные очкарики, и брутальные байкеры, и циничные жестокие пираты, и трусоватые идеалисты, и исторические персонажи разных эпох. Он также согласился на почти эпизодическую роль опустившегося стритрейсера, философствующего и рефлексирующего с бутылкой пива и старой собакой, который помогает главному герою выиграть приз. Хотя роль и предполагалась как малозаметная и незначительная, но сам фильм без героя Гэла Сэджвика уже не воспринимался, настолько органично он был сыгран и насколько талантливо Гэл Сэджвик этого героя вписал в фильм. Одной из последних его ролей была роль безумного учёного из малоизвестного комикса. По сюжету этот учёный был лишь второстепенной фигурой, своеобразным «помощником на подхвате» главного злодея, с которым на протяжении всей серии рисованных книжек борется главный положительный герой. Но сценаристы слегка поменяли концепцию, а Гэл Сэджвик воплотил её столь необычно, что второсортная невзрачная фигура превратилась в «серого кардинала» и чуть ли не более главного злодея, чем сам главный злодей из комикса. Как говорил в интервью сам Гэл Сэджвик, он не один раз посещал лечебницы для умалишённых, а однажды провёл там четыре дня, чтобы вжиться в роль. Фильм получил оглушительный успех. А сам Гэл был номинирован на «Оскар» как лучший актёр второго плана. Начавшиеся съёмки следующего фильма о фокуснике, умевшим влиять не только на зрителей в цирке, но и на мысли окружающих и возомнивший себя богом настолько, что захотел занять его место, были прерваны внезапной смертью Гэла в номере нью-йоркской гостиницы «Манхэттен» от передозировки лекарственных препаратов. Съёмки фильма было решено прекратить в память о нём. Весь отснятый материал пошёл на документальный фильм о талантливом актёре. Спустя месяц после его смерти, его подруга, Хизер Лавкрафт, с которой он незадолго до этого расстался, попала в больницу по причине нервного срыва. Как объяснял представитель актрисы, женщина тяжело переживала смерть отца своей дочери, поскольку при последнем разговоре с ним они решили воссоединиться и вместе воспитывать Саманту-Энн Сэджвик, которой на тот момент исполнилось пять лет. Однако увидеться лично и воплотить свои планы в жизнь им так и не довелось. Сейчас Хизер Лавкрафт занимается воспитанием дочери и не собирается возвращаться на съёмочную площадку.
В активе Гэла Сэджвика было 8 сериалов, 56 фильмов, где он играл самые разнообразные роли, правдиво вживаясь в образ и создавая из малозначимой роли весьма запоминающееся событие. С его смертью Канада и Голливуд потеряли одного из самых талантливых и ярких актёров за долгое время своего существования».



Ирина оторвала взгляд от компьютера. Выходит, это актёр, это лицо, что преследовало её в последнее время во снах и вмешивалось в мысли, на фильмы с которым она постоянно натыкалась уже некоторое время, мёртв? Когда это наваждение началось, Ирина пересмотрела все фильмы, с его участием, какие смогла найти, чтобы понять, что от неё хочет её подсознание, постоянно подсовывая одного и того же человека? Его приятное лицо с чуть ассиметричными бровями и ироничным изгибом губ вызывало её раздражение: ей никогда не нравились красавчики. Хотя Гэла Сэджвика трудно было назвать голливудским красавчиком во всех смыслах этого слова. Однако его лицо вызывало симпатию и располагало к себе. А, посмотрев его фильмы, Ирина прониклась признательностью к его таланту: она не считала американское кино чем-то серьёзным, американские киношколы, по её мнению, ничему не учили, а голливудские актёры всегда играли в одном амплуа, даже, если сюжеты и стили фильмов были разнообразны. По мнению Ирины, актёр талантлив тогда, когда сможет правдиво сыграть и Гамлета, и табуретку, и Казанову, и монаха, и Христа, и сатану, и Деточкина, и Рокки Бальбоа, и господа бога, и наркомана. Голливудские актёры таким талантом не обладали. Кого бы ни играли Том Круз или Мел Гибсон, было ясно, что это Том Круз или Мел Гибсон, а не их герои. Кого бы ни играли Джулия Робертс или Сьюзан Сарандон, видно было, что это актриса, а не их героиня. Поэтому Ирина не смотрела американское кино. Она признавала старую, ещё советскую школу. Но и среди советских актёров её преклонения были достойны только Иннокентий Смоктуновский, Олег Меньшиков и Елена Яковлева. Остальные, по её мнению, были просто таланты. Эти же – гении актёрского мастерства. А современных актёров Ирина вообще не брала в расчёт: сериальные, схематичные, однотипные. Они даже не играли, не то, что жили ролью и уж точно не вкладывали в неё душу. Они просто проводили время на съёмочной площадке. Хотя, Евгений Миронов и Павел Деревянко поколебали её такое незыблемое мнение. Но она для себя решила, что это то исключение, которое лишь подтверждает правило. И тут вдруг такое открытие…
Ирина ещё раз посмотрела на фотографию на экране: высокий лоб под кудрявыми русыми волосами, карие смеющиеся глаза под светлыми широкими бровями, короткий нос, чувственные мягкие губы, твёрдый, но вместе с тем аккуратный подбородок – идеальное лицо для любой восторженной фанатки-нимфетки. Но что-то тревожило Ирину. По прочтении статьи с сайта иностранного кино, она поняла: этот живой, радостный молодой человек – мёртв уже несколько лет. И умер он молодым – ему не было тридцати. У Ирины сжалось горло от непонятного чувства: она никогда не была ничьей фанаткой, а уж этого доселе неизвестного ей актёра, тем более, чтобы переживать его смерть как смерть близкого человека. Также она не могла объяснить, почему этот образ навязчиво преследует её уже который месяц. Ирина не была связана с творчеством вообще и с кино в частности. Она работала обычным секретарём в Министерстве Внутренних дел. Слов нет, в юности она зачитывалась и Дюма, и Агатой Кристи, и Жюлем Верном, и Джейн Остин, взахлёб смотрела сериал «Джейн Эйр» с Тимоти Далтоном… Но потом она выросла из всего этого, и разной романтической чуши не было место в её жизни. А уж всякая мистика и чертовщина обходила её стороной. Почему же сейчас этот малоизвестный широкой российской публике актёр так настойчиво стучится в её мысли, даже будучи давно мёртвым? Психолог бы мог ответить, что это сублимация идеального, по мнению Ирины, мужчины ввиду отсутствия такового в личной жизни. Но всё дело было в том, что Ирина не наделяла Гэла Сэджвика всевозможными добродетелями и не тосковала о нём ночами, рыдая в подушку. Она о нём знать не знала, пока не увидела мельком его фотографию на каком-то сайте, а потом стала натыкаться на информацию о нём и его фильмы постоянно. Причём, если она сама не искала его в сети, её как будто кто-то толкал в спину и под руку то делать. А если она противилась, ей было почему-то тревожно. И пока она не видела его фотографий, она не могла успокоиться. Такая непонятная ситуация была с ней в первый раз. И она не знала, как на это реагировать. В мистику она не верила. Но начала склоняться к тому, что уж слишком переработала на работе, и ей пора в отпуск, отдохнуть от людей, работы, компьютера и мирового психоза с ТВ и новостей.