"Старинный" мой рассказик, но зато опубликован в журнале "Новый День"!!!

6 августа 2016г. «Как «Вольдемар» в фонтан нырял»    В Йошкар-Оле мы не встретились (не сложилась моя дорога). Зато встретились в Москве. Лето в разгаре. Солнце поджаривает – асфальт плавится. Гулять практически невозможно. Дома под кондиционером тем более не прогулка. Неожиданно я вспомнила, как однажды, по дороге к тебе издалека я увидела фонтан. Ура! Вот здорово! У воды в жару самое место.    В шляпке и модном платье, сшитым для тебя мамой, ты уже полчаса ждала меня у двери. Мы выкатились. Замыкала шествие Танюшка. Вид у нас был более чем потрясающий. Прохожие – любители поглазеть, должно быть терялись в догадках – какого «тренда» сия компания. Девочка в романтическом стиле 20-х годов и две бабушки, одна из которых явный поклонник рок-музыки, атрибуты которой устрашающе «украшали» старушку. Другая - поклонница «свободного» направления в моде, если таковой вообще имеется – майка– тельняшка, штаны в стиле а-ля «хохлома» и кроссовки.   Фонтан встретил нас радостными криками босоногой детворы и танцующими брызгами хрустальных струй.    Радость переполняла тебя. Заведомо догадываясь о мнении твоих родителей, из баловства я разрешала снять только золотые «богемные» босоножки и то ненадолго. Рамки дозволенного не давали возможности резвиться на всю катушку. В мечтах же хотелось раздеться до трусов и под восторженные крики сотоварищей сигать под свежими струями. Сдерживали меня – моя трусость, якобы культура поведения и ответственное отношение к делу. Хотя, что я говорю? Мысленно ругая себя, и жалея тебя, я думала о маме. Ни на секунду не сомневаюсь, что уж в ее лице ты точно нашла бы и поддержку в «разгуляеве» и защиту, способную дать отпор любому «наезду», исходи он даже от самого Господа Бога.  Перед глазами проплывали раскрытые рты прохожих, наблюдавших за тем, как дружно взявшись за руки,  с гиканьем и свистом прыгают в фонтан два счастливых человека – две девочки, семидесяти и трех с половиной лет. От моих мыслей вслух в твоих глазах загорались хулиганские огоньки, а лицо украшала улыбка  «Гуимплена».   Изрядно потрепанные прогулкой, мы возвращались до дому до хаты. «Ихтиандр» восседал в коляске в одних трусах. У подъезда нас ждала Юля. Крайняя степень недовольства четким шрифтом читалась на лице кутюрье. В тот момент мне вспомнился аналогичный эпизод из далекого детства…    Зима. Детвора катается с огромной ледяной горы, используя в качестве «ледянок» различного рода картонки, в редком случае санки. Время летит. Уже зажглись уличные фонари. Поднимаюсь наверх, чтобы вновь лететь вниз. И тут вижу …Мама!...Стоит мама в пальто, пуховом платке, со строгим лицом, а что самое ужасное, с ивовым прутом в руке. Равномерное постукивание прута о сапоги не обещало ничего хорошего. С гулянкой мы с сестрой явно перестарались. Но, как выяснилось позже, не время вызвало в нашей родительнице желание наподдать нам как следует, а куда более серьезная причина. Правда, в то время нам этого было совсем не понять. Дело в том, что родители готовились к ремонту. И кое-что из закупленных материалов хранилось неподалеку, в нашем сарае, построенном на земельном участке в качестве погреба. Вот туда-то и был отправлен новенький увесистый рулон линолеума, предназначенный украсить кухню, а может даже и квартиру в целом. Кто его знает? Я была еще мала для того, чтобы стать соучастником преступления. А вот сестра …. Ее двенадцатилетний мозг сработал как надо. Линолеум был порезан на «ледянки» различных форм и габаритов. Эх, с каким восторгом и скоростью неслись  на танюшкиных  самоделках ее друзья-товарищи!  Видимо, с точно таким же энтузиазмом мама готовилась к возмездию!  Как была наказана смелая сестра, я не помню, а сама история помнится, как вчера….     Мы рабски опустили головы. Будь на месте Фемиды Зевс в лице Михаила, Домоклова меча нам было бы точно не избежать. Мы молились и сокрушались одновременно – О! Спартак-Спартак! Как нам тебя не хватает здесь в земной жизни.

Normal
0




false
false
false

RU
X-NONE
X-NONE








































































































































































/* Style Definitions */
table.MsoNormalTable
{mso-style-name:"Обычная таблица";
mso-tstyle-rowband-size:0;
mso-tstyle-colband-size:0;
mso-style-noshow:yes;
mso-style-priority:99;
mso-style-qformat:yes;
mso-style-parent:"";
mso-padding-alt:0cm 5.4pt 0cm 5.4pt;
mso-para-margin-top:0cm;
mso-para-margin-right:0cm;
mso-para-margin-bottom:10.0pt;
mso-para-margin-left:0cm;
line-height:115%;
mso-pagination:widow-orphan;
font-size:11.0pt;
font-family:"Calibri","sans-serif";
mso-ascii-font-family:Calibri;
mso-ascii-theme-font:minor-latin;
mso-fareast-font-family:"Times New Roman";
mso-fareast-theme-font:minor-fareast;
mso-hansi-font-family:Calibri;
mso-hansi-theme-font:minor-latin;}

 


Раннее утро.


Василий вошёл в цех. Это заброшенное,
недостроенное здание так и не состоявшегося завода металлоконструкций стояло на
отшибе. Всё, что могли, люди растащили, пропили либо употребили в хозяйстве.
Благо посёлок находился рядом. Стены и часть крыши цеха уцелели.


Почти автоматически, не задумываясь
над отработанными годами и привычкой движениями, он пересчитал огромные тюки,
готовые к отправке на рынок. Цифры совпадали. Десять штук, как положено.


Тяжёлый едкий дух стирального порошка
и его компонентов стойко держался здесь, как будто сами стены источали этот
неприятный запах.


Успокоенный и довольный, он
взлохматил свои рыжие, коротко стриженные волосы. Василий, мужчина среднего
роста, коренастый, подвижный, хваткий, окинул взглядом своё предприятие. Дела
шли хорошо. Уже три года, вместе с двумя таджиками и несколькими родственниками
они готовили стиральный порошок для продажи. Поставляя товар в город, пяти
торговым точкам на рынке, где не особенно проверяли качество товара, их бизнес
«процветал». Они брали на базе ходовые стиральные порошки, «женили» их с
отдушками, содой, цветными добавками и фосфатами. Хоть они и запрещены, но
эффект от них ощутимый. Особенно хорошо продавался «Микон». Недавно закупили
совсем дешёвый порошок, и, перемешав его с ароматизаторами, и засыпая в такие
же «фирменные» пакеты, что и «Микон», получили хорошую прибыль. Низкая
отпускная ценам помогала в сбыте продукции. Их стиральный порошок пользовался
высоким спросом из-за низкой цены, особенно сейчас, в кризис.


Вдруг его внимание привлекло
необычное свечение.


Заметив вдруг странную, ритмичную
вспышку какого-то предмета примерно под крышей, он встревожился.





Василий поднялся по старой узкой
лестнице, ведущей к небольшой площадке с поржавевшим парапетом и железным
ящиком. Он обнаружил голубоватый, слегка светящийся высокий объект, похожий на
летающую тарелку, размером чуть больше метра в ширину.


Василий оторопел, потом выругался.


Быть может, это шутка? Сашка, 20-
летний сын, любил над ним покуражиться, зная давний интерес отца к НЛО. Ему не
нравилось, что он много работает, редко бывает дома. Отношения у них были
напряжённые.


Василий осторожно наклонился и
потрогал руками загадочную тарелку. В тот же миг верхняя часть открылась,
разойдясь по кругу.


Объект, заполненный внутри каким-то
гелеобразным, синеватым содержанием, «ударил» ему в нос едким запахом, похожим
на аммиачный. Поднялся прозрачный пар, охвативший его наклонённую фигуру. Он
отпрянул, сделав шаг назад. Таинственный предмет сразу же закрылся.


Василий, в замешательстве и испуге,
мгновенно кинулся вниз.


Ноги дрожали. Он ощутил сильную
тошноту и головокружение, дыхание сделалось прерывистым.


Присев на стул, и взяв бутылку воды,
он отхлебнул глоток. Василий почувствовал себя ещё хуже. Силы резко куда-то
ушли. Сидеть стало тяжело, голова, казалось, вот-вот лопнет, дыхание
перехватывало. Он схватился за горло, ощущая, что медленно сползает на землю.


Распахнув дверной проём, Рустам и
Абдулла внесли мешки с содой. Пётр Иванович со Степаном зашли следом в
помещение.


Увидев брата, распростёртого на полу,
они подбежали к нему. Он находился без сознания, тело и лицо покрывали красные
пятна. Василий стал опухать на глазах.


- Вася, что с тобой? — встревоженный
Пётр начал его тормошить. Видя тяжёлое состояние брата, крикнул Степану:


- Срочно вызывай скорую помощь и
распахни двери, нужен воздух!


Он трясущимися руками набрал номер и
стал объяснять, где находятся, и рассказал о происшедшем несчастье. Абдулла
помчался раскрывать двери на всю ширину.


Рустам замер, словно истукан, от
неожиданности увиденного. Пётр попытался дать воды больному.





- Братуха, выпей! Может, полегчает?
Что случилось? — повторял он с огромным С.3волнением, совсем растерявшись,
тряся его за руку.


Несчастный открыл мутные глаза,
заплетающимся языком произнёс:


- Не ходите наверх, там НЛО. Там…
смерть!


Пётр подложил больному под голову
свёрнутую фуфайку и вышел покурить. Руки немного подрагивали от нервного
напряжения - порывисто чиркнув спичкой, чуть не
сломал её. Раскурив, глубоко затянулся. Сухопарый, высокий, лысеющий, он и 30
минут не мог вытерпеть без курения. Запах табака пропитал его насквозь. Жена
Люда устала с ним ругаться, махнув на него рукой.


- Привет, Люда! Тут такое дело, не
знаю, как сказать. Васька, брат, без сознания, отравился вроде чем-то. Ты
передай его Лене, ждём скорую помощь. Она может сразу в районную больницу
ехать, а в приёмной скажут, в какую палату его определили — запинаясь, рассказал
он о несчастье по телефону.


В ответ раздались «охи» и множество
вопросов.


- Пока, не до этого мне. Ничего не
знаю, похоже, вдохнул чего-то ядовитого, — резко отрубил он, выключив
мобильник.


Вдалеке на дороге показалась точка.
Сзади неё поднимался столб пыли.


- Едут. Скорая, наверное! — бросил он
обернувшись.


Выбросив недокуренную сигарету, вошёл
в цех. Спросил у Степана:


- Как состояние? Лучше?


- Нет, куда там. Боюсь, как бы не
помер. До районной больницы далеко. Выдержит ли? Совсем плохо дышит, скорее бы
врачи приехали, — ответил он удручённо.


Через пять минут, в самом деле,
подъехала скорая. Из неё вышли доктор и медсестра с чемоданчиком.


- Что произошло? — задал вопрос
полный мужчина в очках и белом халате, с уставшим выражением лица.


Пётр Иванович сбивчиво объяснил, как
смог, о происшествии.


 


 





Фельдшер наклонился над пострадавшим,
опустился на колени, внимательно обследовал лежащего без сознания Василия.
Нахмурившись, он сделал назначения сестре. Она помощью двух инъекций ввела необходимые
лекарства.


- Положение тяжёлое, думаю серьёзное
отравление. Его необходимо срочно в реанимацию доставить. Помогите погрузить на
носилки, — приказал он, повернувшись к остальным мужчинам.


Те помогли аккуратно положить
больного и отнесли в машину. Скорая уехала.


Братья вышли покурить.


- Чем же Васька отправился, как
думаешь? — поинтересовался Степан, протянув удобно левую, покалеченную в аварии
ногу.


Пётр потёр озабоченно лоб и произнёс:


- Ума не приложу. Всё закупали для
стирального порошка как обычно, последний раз фосфатов переложили, но так от
этого вреда нет никакого. Странную фразу он сказал, помнишь? Наверху смерть,
НЛО. Что бы это значило? Где ему там оно померещилось?


Степан, неторопливо достал сигарету,
заметил:


- Он, повёрнутый, был на этих
неопознанных летающих объектах. Лучше бы помирился со своей женой Ленкой, а то
живут как кошка с собакой. Надышался чего-то, факт. Но что это могло быть?
Вопрос!


Он потёр больную ногу, кашлянул и
продолжил:


- А как нагрянут к нам с проверкой?
Он, конечно, по документам один работает и по другому адресу оформлен. Скорая -
то передаст, откуда его забрали, будет тогда шуму. Фосфаты запрещены по закону,
экологии вред от них, а у нас много мешков с ними стоит.


Его собеседник подскочил и
воскликнул:


- Я и сам об этом подумал. Полезно
тут всё подчистить, да побыстрее.


- Абдулла! — крикнул он. — Грузите
готовый товар в микроавтобус. Фосфаты и соду отнесите в фургон к Степану, нас
могут проверить. Все мешки с компонентами перенесите тоже в фургон и пока на
неделю отложим работу. Я отвезу готовый порошок на продажу в ларьки и к Василию
заеду, а там видно будет.


Встревоженный Пётр Иванович помчался
в стационар, как только определили товар на рынке.





В палате он застал зарёванную Лену с
сыном.


- Ну как дела, есть улучшения? —
справился он у Сашки.


- Нет, в коме. Один раз очнулся перед
этим, всё твердил: «не ходите наверх, там смерть», — произнёс сын уныло.


Пётр обронил:


- И мне говорил. Что это за верх
может быть? — задумавшись об этом, он помрачнел.


- Чем же мой муж отравился, скажи
правду! Что вы «схимичили» на работе? Людей травите! — с отчаянием допытывалась
Лена.


Пётр посмотрел ей в глаза и произнёс:


- Не знаю, что с ним случилось. Сам
бы хотел знать! Все компоненты для стирального порошка те же, химические отбеливатели
упакованы, как следует. Ничего нового за последнюю неделю мы не добавляли. Не
травим мы никого, только смешиваем порошок побольше с содой, ароматизаторами,
фосфатами, ну и остальной дребеденью, но ничего вредного не кладём, иначе у нас
бы перестали товар покупать. Как будто ты не знаешь, чего языком молоть? Сама
же им стираешь, и весь посёлок покупает много лет. А он тебе странного ничего
не рассказывал?


- Нет! — зло ответила она. — Утром
поругались немного, такой он жадный жлоб стал. Мне шубу на зиму надо заменить,
а он «обойдёшься и старой». Я её уже 10 лет ношу, холодно в ней в морозы. Сашке
тоже новую куртку неплохо бы купить, прежняя ему совсем тесная стала. Деньги
пачками складывает в ящик, всё пересчитывает, а потом на ключ запирает, как с ума
сошёл.


Дома ему тоже учинили допрос о
происходящем, и в довершение ночью позвонила Клава, сожительница Степана. Она
сообщила, что он не явился домой, она его повсюду разыскивает.


Пётр кое-как передремал до утра. С
рассветом, даже не выпив чая и чувствуя неладное, поехал в цех.


Он увидел Степана, лежащего ничком у
входной двери. Подбежав к нему, он попробовал пульс. «Живой, но без сознания»,
— пронеслось в голове. Он похлопал его по щекам, Степан открыл глаза. Быстро
втащив его в машину, отвёз в больницу.


Через полчаса Пётр вошёл к нему в
палату. Брат чувствовал себя лучше после капельницы.


- Как ты? — спросил он.





- Да неплохо, спасло, что успел выйти
на воздух. Там и правда наверху что-то похожее на инопланетный зонд или
корабль. Наши тоже запускают подобное на другие планеты, я по телевизору видел.
Я поднялся по лестнице, хорошо, что с палкой хожу, увидев это голубое чудо,
ткнул и ходу. Оглянулся, а он пар выпустил синий, какой-то необыкновенный, он
ко мне тянулся, словно магнит. Вот моя история. Что наш брат, живой? —
забеспокоился он.


- Василий жив, ему лучше. Но сказали,
пока его нельзя тревожить. Думают, что он бредит насчёт НЛО. Взяли анализы, и
рентген лёгких сделали, ждут результаты.


 Помолчав немного, проговорил:


- Нужно и мне проведать этого пришельца,
или что это за штуковина. Я в Афгане хлебнул, меня не возьмёшь!


Степан встревожился:


- Будь начеку, близко не подходи. Да
жену предупреди. А то кто тебе поможет? Возьми сына своего, пусть на улице
ждёт. Не забудь респиратор захватить. Возможно, у них поломка? Вот
присоседились! Мы тут выживаем, а им, наверное, интересно, и что им  вообще от нас надо? Неужто матушку Землю
захватить хотят? Прямо как в кино! — Пошутил он вымучено.


Дома, Петр Иванович наткнулся на
дочку. Света крутилась перед зеркалом в новых джинсах.


- Пап, красивые джинсы? —
поинтересовалась она.


- Ты бы лучше за учёбу думала.
Выпускной класс у тебя! — ответил он сердито.


Жена, услышав его голос, выбежала из
кухни.


- Как Василий? Есть улучшения? Вышел
он из комы? — накинулась на него Людмила с вопросами.


Пашка появился следом за ней. Все
ждали ответа.


- В коме он, пока ничего хорошего.


Через минуту он продолжил.


- Паша, у меня к тебе дело. Сейчас я
отдохну немного, покушаю и мы с тобой в цех съездим. У тебя есть свободных два
часа?


-Конечно, батя, без проблем!





Высокий, широкоплечий, светловолосый,
он всегда помогал отцу в любом деле без отговорок. В свои 25 лет он выглядел
старше. Бросив институт, он работал водителем-дальнобойщиком. Собирал деньги на
свадьбу, влюбившись без памяти в Светкину подружку.


- А что Степан? Ты его нашёл? Клава
звонила, переживает, или он опять запил? — с тревогой поинтересовалась Люда.


- В больнице он, позвони ей. Скажи,
во второй палате. Я от него. Всё нормально, тоже немного притравило, наверное,
— ответил он хмуро.


- Как притравило? Что у тебя
случилось на работе? Почему скрываешь? А сына берёшь с собой, ты уверен, что
это безопасно? Может лучше обратиться за помощью в службу какую-нибудь? А с
тобой всё в порядке? Вид у тебя замученный и не спал всю ночь.


- Вот затарахтела! Что же, я враг
своему сыну? Потом расскажу. Я в порядке. Ты вон лучше Светку воспитывай. Вот
Пашка учёбу бросил. Может, это и правильно. Там противно, всё за деньги, умный
ты или дурак. Он трудолюбивый да безотказный, себе на жизнь всегда заработает.
А Светка девчонка, да ещё разбаловала ты её. Как она себе кусок хлеба добудет,
если не выучится? В наше время говорили: «ВУЗ — это выйти удачно замуж».
Считалось, что человек серьёзный и мозги на месте. Такие невесты ценились, —
высказался глава семейства.


Людка чуть не подпрыгнула на месте и
ответила:


- А почему ты на мне женился без
института? Всё Тамарку вспоминаешь? Так, она со своим высшим образованием за
врача замуж вышла!


Пашка, с улыбкой присвистнул:


- Ну, пошли разборки!


Пётр посмотрел на неё серьёзно и
ответил:


- Влюбился я в тебя, и до сих пор
люблю, и любить буду до конца моей жизни.


Люда заплакала и обняла его
приговаривая:


- Прости ты меня, дуру стоеросовую!
Пойдём, я тебе твой любимый борщ уже приготовила, да мясо с картошкой потушила.
Обнявшись, они ушли на кухню.


Пашка заглянул в гараж.


- А, ты здесь! Чем тебе помочь?





Пётр показал ему жестом, чтобы он
присел на стул рядом.


Он увидел, что отец складывает в
большой ящик строительную каску, верёвку для альпинистов. Там уже лежали
резиновые сапоги, два респиратора, маска для сварки и паяльная лампа.


Пашка, заулыбавшись, спросил:


-Что-то не пойму, куда ты с этим всем
собрался?


- Хохотать после будешь, а сейчас
сиди и внимательно слушай, как мир спасать будем, — резко ответил отец.


-Чего?— Протянул Пашка,— какой мир?


-Ты знаешь про Василия. Так вот
теперь и Степан подтвердил, что у нас в цехе, на самом верху на площадке, к
которой ведёт лестница, летающая тарелка. Подходишь к ней, дотрагиваешься, а
она открывается, и синим паром тянется. Что это неизвестно. Но Василий в
реанимации до сих пор.


Пашка ошарашенно «похлопал» глазами,
помолчав немного, он поинтересовался:


- Ты не шутишь? Дядя Вася тоже на это
«присел», Сашка мне рассказывал.


Не до этого сейчас. Это только в
американских фильмах,  что ли,
супергерои? Мы хоть и простые русские люди, не раз мир спасали и предки наши тоже!
Вон даже татаро-монгольское Иго как уделали. Поборемся с этой штуковиной, хоть
про нас фильм и не снимут!— Сказал он, подвешивая гранату к поясу.


Пашка, совсем растерявшись, ехидно
заметил:


- А гранату — то зачем берёшь? Что
там бой будет?


Отец, ничуть не смущаясь, согласился:


- Вот именно! А граната бывшему
афганцу никогда не помешает. Ты смотри только нашу мать не напугай. Лишнего не
рассказывай. Я в Афгане только и выжил, что к ней хотел вернуться. Береги её,
если со мной что случится. Будешь у двери цеха на улице меня ждать.


- Не батя, я с тобой!— Твёрдо сказал
Павел.


- Когда нужен будешь, позову. Если с
тобой что случится, как мне перед матерью отчёт держать? Сам, без команды не
лезь. В армии, надеюсь, не зря тебе сержанта дали.





Да оденься так, чтобы все тело
закрыть — сапоги, куртку с капюшоном, респиратор на шее сразу повесь. Василий
надышался, всё от неосторожности.


- Понимаю, через пятнадцать минут
вернусь,— ответил сын и вышел из гаража.


 Подъехали к районной больнице.


Пётр Иванович сказал, выйдя из газели:


- Пойдём дядьку Степана сначала
проведаем вроде с ним всё хорошо, он звонил — завтра выписывают. Потом в
реанимацию к Василию зайдём.


- Как прикажите, господин старший
сержант! — Вытянувшись в струнку, отрапортовал Пашка.


- Ну, ну весельчак, пошути пока.—
Хмуро бросил отец.


Степан встретил их с довольным видом,
сидя на кровати.


- Привет бойцам!— Поздоровался он.


Здравствуй уважаемый, дядя Стёпа! Как
здоровье? — Вежливо поинтересовался Паша.


-Завтра домой.


-Как же ты дядя, так легко от
инопланетян отстрелялся? Палкой твоей, что ли? Отец вон хоть гранату прихватил,
а ты как же?— Язвительно спросил Павел, сощурив глаза.


- Вот именно, если бы не моя добрая
палка, то место моё рядом с Василием. У меня только сотрясение мозга небольшое,
так как я с лестницы скатился. Хорошо, что удачно и ничего себе не переломал,
кости целые, бог миловал. Не зря в церковь в прошлое воскресенье заходил.


- Хватит зубоскалить, хохотун, —
строго сказал Пётр сыну.


-А ты поправляйся. Пойдём-ка мы к
Васе сходим. Ленка звонила, плохо с ним,— тихо добавил он, обращаясь к брату.


Поднявшись на третий этаж к отделению
реанимации, Пётр Иванович поинтересовался у сестры о здоровье Василия
Николаева.


Медсестра странно на него посмотрела,
потом сказала:


-Пойдёмте, вас хотел видеть Главный
врач.


Она поднялась из-за своего столика и
пригласила их следовать за ней.





Поднявшись к кабинету, сестра
постучала в дверь и, приоткрыв её, спросила:


-Сергей Максимович, я с
родственниками Николаева, как вы просили, можно к вам?


Перед ними стоял пожилой мужчина
среднего роста, в белом халате, в очках и маленькой бородкой.


-Здравствуйте! Заходите и
присаживайтесь, нам надо серьёзно поговорить, — пригласил он в кабинет.


Пётр Иванович, понимая, что случилось
несчастье, боялся об этом думать, и всё ещё ожидая чуда.


Помолчав минуту, доктор обратился к
Петру:


-Предупредите его жену, в мягкой
форме. Мы сделали, что могли, но, к сожалению, ваш родственник умер. В полицию
сообщили, таковы правила. Скажите, вы работали вместе с ним?


-Да, — ответил Пётр Иванович
потерянно, и, взявшись двумя руками за голову, наклонился вниз.


Ему страшно хотелось закурить. Он не
мог представить, что это крепыш, всегда такой живой и подвижный младший брат
Васька, умер.


Врач посмотрел куда-то в сторону и
продолжил:


-Примите мои соболезнования.


Вдруг он спросил:


-Чем он мог надышаться? Какая у вас
работа? Видите ли, проведя все обследования, могу вам сказать следующее: я не
видел ничего подобного, хотя тридцать лет практикую. В его лёгких находилось
что-то странное. Они были наполнены какими-то червячками с острым концом и
двумя глазами, как у рака.


- Доктор,— обратился, к нему Пётр,—
вскрытие делать нельзя. Труп надо сжечь, это семена инопланетян, если можно так
сказать. Я не сумасшедший. Вон и Степан мой третий брат подтвердит. У нас в
цехе на лестнице вверху находится, что наподобие летающей тарелки.


Оттуда синий пар попал в лёгкие
покойного, когда он наклонился, чтобы получше рассмотреть. Это угроза для всех
людей. Прошу вас, поверьте мне!


Сергей Максимович задумался, потом
сделал заключение:





- Да, думаю, будет безопасней. Я,
знаете ли, тоже как-то сталкивался с подобным явлением. То, что они не наши
друзья — это точно! А что же с НЛО? Наверное, надо вызвать полицию, и
предпринять какие-то меры безопасности. Степана мы обследовали, у него все
чисто в лёгких.


- Пётр Иванович внимательно посмотрел
на него и спросил:


- А вы уверены, что из этой угрозы не
сделают потом бактериологического оружия? Я хочу сжечь этот опасный пар, огонь
поможет, думаю. Сейчас поеду в цех.


Сергей Максимович отвёл глаза в
сторону и заметил:


- Может, вы и правы.


Повисло молчание. Затем доктор встал
и произнёс:


-Извините, дела. Удачи вам, будьте
осторожны.


В коридоре больницы Пётр Иванович
произнёс:


-Пойдём опять к Степану, он мой
старший брат. Надо ему сообщить о несчастье. Ну как? Теперь понял, что я не
шутил, когда рассказал про НЛО?


- Да, извини папа,— серьёзно ответил
сын.


Войдя в палату, они увидели печального
Степана. Он стал такой непохожий на себя, как будто постарел на десять лет
сразу.


-Вижу, знаешь уже о смерти Василия.—
Сказал Пётр.


Следом за ними вошли двое
полицейских. Они представились и попросили дать показания в связи с гибелью их
брата.


Степан как мог, объяснил все
подробности происшедшего трагического случая.


Один из полицейских вдруг обратился к
Петру:


- Ваш сын тоже работал с вами?


-Нет, он водитель дальнобойщик и к
нашей работе отношения не имеет.


Полицейский внимательно посмотрел на
него и спросил:


- По какому праву вы заходите в
лечебное учреждение с гранатой? Я вижу, она у вас под курткой, хоть вы и
старательно её прячете. Мы обязаны вас задержать.





Он быстро надел Петру наручники,
отстегнул гранату и вывел из палаты. Второй полицейский вышел за ним.



Степан произнёс:


- Влип Петя по самое никуда! Что
теперь будет? Но ты смотри, сам туда не лезь, а то знаю я тебя, отважного! А
если с тобой случится несчастье? Отец себя не простит, что втянул сына в эту
историю. Ты его гордость и смысл жизни. Мне вот бог детей не послал, сейчас
жалею об этом. Ну да ладно обо мне. Поезжай домой, да мать упокой, сердце у неё
слабое. Теперь ты за главу семейства, помни об этом.


Пашка сидел молча, чувствуя, как
жизнь навалилась на него своей ответственностью и так неожиданно.


Он встал и тихо ответил:


- Поправляйся, дядя. За меня не
переживай, я понимаю. Сейчас домой поеду. Хорошо, что у меня отпуск.


Попрощавшись, вышел.


Дома он застал мать в ванной за
стиркой.


- А отец где? — Спросила она с
тревогой.


- Мама, пойдём на кухню, мне надо с
тобой поговорить. Не беспокойся, с ним ничего плохого не произошло.


Людмила прошла на кухню и села за
стол. Пашка полез в холодильник, и, достав лекарство, накапал ей в маленькую
рюмку корвалол.


- Вижу, случилось что-то, раз ты мне
лекарство подаёшь, не томи, говори!


- Василий умер! — Ответил он.


Людмила горестно охнула.


Через минуту Паша добавил:


- Полиция отца забрала. У него
гранату нашли, ту, что он из Афгана привёз.


- Ах, дурбалай! — Воскликнула она. —
И зачем же ему граната? С кем он воевать собрался? Здесь что-то нечисто! А ну,
рассказывай всё! — Требовательно заявила она.


- Да не знаю я ничего!





Людмила, совсем опечалившись,
поинтересовалась:


- И что же ему за это будет? Неужто
посадят в тюрьму? Он же афганец, вернулся с войны весь в орденах, он товарища
от смерти спас. Его документы на героя Советского Союза подавали, да
"замылили" всё, а Петя обиделся, и хлопотать не стал, ты же сам
знаешь об этом!


- Ладно, мама, не переживай, ничего
ему не грозит серьёзного. Ну, посидит в «обезьяннике», протокол составят, и
всё! У него судимостей не было.


Людмилы вошла в комнату, быстро
переоделась, и, взяв сумочку, бросила на ходу:


- Я в полицию, обед на плите.


Павел, сев за стол, выпил воды и
задумался.


«Поеду-ка я в цех, да прихвачу ящик
отца. Надо посмотреть на месте. Пора и мне повоевать»!


Подъехав к цеху, Паша достал ящик и
взял из него респиратор и верёвку для альпинистов, обвязав себя ею на поясе. Он
заметил длинную палку около двери. Вооружившись ею и с
паяльной лампой в руке, вошёл внутрь.


Быстро поднялся по лестнице наверх и,
увидев НЛО, тихо присвистнул.


 «Эх, забыл надеть
каску, — подумал он, — а то, как шарахнет! Лучше схожу ещё раз», — подумал он.


 Он спустился к машине
надел на голову строительную каску. Поднявшись снова по лестнице, Павел
прицепил прочно за парапет страховочный трос. Надев респиратор, включил
паяльную лампу. Павел быстро направил струю пламени внутрь, дотронувшись палкой
до инопланетного зонда, который мгновенно раскрылся. Раздался мощный хлопок. Он
вылетел от удара взрыва вниз и повис на страховочном тросе недалеко от земли,
потеряв сознание.


Сколько провисел так, он не помнил,
очнувшись оттого, что кто-то хлопает его по щекам. Паша открыл глаза и увидел
озабоченное лицо отца.


«Жив, сынок, слава богу!» - Повторял
он радостно.


Павел присел. В голове гудело.


 - Да, хорошо батя, ты
каску положил в ящик, запасливый ты мой, а то бы башка моя треснула, как арбуз!
— Пошутил он.





- Молодец, сын! Разделился ты с ними,
как я и собирался. Вон на мелкие осколки зонд разлетелся. Главное, заразу
внутри уничтожил. Пойдём-ка отсюда, - сказал Пётр Иванович.


- Что с полицией, уладилось?


- Нормально. Там мать с орденами
примчалась и давай шуметь, ты же её знаешь! Как оказалось, у одного из них
отец, тоже бывший афганец. Протокол составили и обязали, если что есть ещё из
вооружения, то сдать. А у меня нет ничего, я им честно сказал, ну и отпустили,
- сообщил Петр Иванович.


Они сели в машину и поехали домой.


Через несколько дней, похоронив урну
Василия с прахом на маленьком, поселковом кладбище, постепенно жизнь вошла в
свою колею.


Пётр охотно взял сына погибшего
брата, Сашу, в дело. В посёлке поговорили о странной смерти Василия и забыли.


Как и бывает в жизни.

Он пожирал её глазами везде. Огненные стрелы направленных на неё глаз прожигали насквозь даже зимнюю одежду и добирались до самого сердца. Она чувствовала этот взгляд спиной, отвернувшись и набрасывая капюшон с шарфом. Вот сейчас она посмотрит на него в ответ, а он глаза опустит и уйдёт. Он следил за ней в приоткрытую дверь, когда она вела урок, объясняя у доски, а затем наклоняясь к каждому ученику. И она, в очередной раз почувствовав этот взгляд, поворачивала голову и видела в дверном проёме глаза, горящие, как угли.
Когда же не было учеников, он проходил в класс и , смущённо улыбаясь, задавал какой-нибудь пустой и смешной, заранее приготовленный вопрос:
- А как сделать пять ошибок в слове "ещё"?
Улыбка... Притяжение взгляда...И ... больше ничего...
Но почему же кровь приливает к лицу? Почему сердце бьётся учащённо? Почему радость вдруг нахлынула?
А какой ароматный и целебный чай он приготовил, когда ей хотелось пить!
- Я знаю, какие травы там были, - сказала она.
- Какие?
- Колдовские. Влекущие... Мне семь ложек сахара.И не размешивая, - шутила она.- Я сладкое не люблю.
И он приносил приторный чай. И она пила. По глотку. Растягивая удовольствие.
А однажды ей стало плохо. Он довёл её до санчасти.Ждал. Переживал. На другой день, встретившись с ней глазами, спросил:
- Чаю хотите?
- Хочу!
Засуетился. Принёс. Пожелал приятного аппетита.
Всякий раз, прощаясь, выходил в коридор, ждал, когда она появится. Ловил взгляд. Заглядывал глубоко-глубоко в душу. Там, в глубине души, становилось тепло и томно и у него, и у неё.
Однажды на стопке ученических тетрадей она обнаружила чистый лист, в самом верху которого мелко-мелко написано: "Я так влюблён!"
Глаза лучатся. Краска заливает лицо. Слабость в руках и ногах... И радость, улетавшая до самого неба! Только там, высоко в небе, - счастье и свобода. А здесь, на земле, - десять железных дверей и решёток, колючая проволока наверху высокой стены-ограждения. Здесь нет свободы. Зона здесь. Колония строгого режима.

СУРА 68 ЧАСТЬ ВТОРАЯ

(34) Истинно, набожным у Господа блаженные сады.
(35) Поступим ли Мы с Подчиненными как с теми, что грешны?
(36) Что с вами и каково суждение?
(37) Или у вас писание, а в нём учение
(38) Что вам, поистине, любое предпочтение?
(39) Или у вас Наши клятвы вплоть до Дня Предстояния о том, что вам – плод вашего суждения?
(40) Спроси их, кем будут клятвы подтверждены?
(41) Или у них – святые? Пускай же приведут своих святых, если правдивы они.
(42) В тот день, когда откроются все тайны, и призовут земной поклон вершить, они не смогут сделать преклонение –
(43) Опущены их взоры и их постиг позор, а ведь могли они пасть ниц, (когда спустилось повеление).
(44) Оставь Меня с теми, кто ложью считает этот рассказ – когда они не будут знать, их жизнь постигнет завершение –
(45) Я дам отсрочку им, ведь замыслы Мои прочны.
(46) Или ты просишь награды и у них от платы отягощение?
(47) Или, быть может, пишут они тайное откровение?
(48) Ты дотерпи! Господь решит! Не будь подобен спутнику кита. Вот он воззвал, когда его постигло заточение.
(49) И если б не Господня милость, то был бы выброшен он на пустырь, его постигло б унижение.
(50) Избрал его Господь и сделал человеком правоты.
(51) А те, кто отвергает, своими взорами тебя готовы опрокинуть, и, слушая Упоминание, говорят: «Его коснулось бесов проникновение»
(52) Но это - не что иное, как Упоминание для народов, (ниспосланное с Божьей высоты).


Тимур Джумагалиев - ответственный за перевод.


Источник: http://blogs.mail.ru/mail/timjum/62F437EA42AA03A5.html

Кто-то взломал почту и удалил предыдущий ролик "Альфа и Омега - знамения Аллаха", поэтому видео было загружено заново. Это видео дополнено сведениями из древнейшей Библии, названной "Синайским кодексом".
Смотрите, удивляйтесь, делитесь с другими!


Для тех, у кого медленный интернет лучше выключить высокое разрешение внизу плеера для более быстрой загрузки видео, еще можно нажать на паузу, чтобы ролик загрузился полностью.

Обращаюсь к вам мужчины - не судите,
То, что любят женщины любить-простите!
Чувства эти и забота ваша, их ведь красит,
И она же, жизнь вам ярко разукрасит!
Импульсивными бывают, иногда стервозы...
Без повода и вопреки - дарите розы!
Закрывайте вы глаза, на ревности напасти,
Смотрите очень нежно и обезопасьте!

Пусть угрожает и реально далеко уходит,
Возвращайте! Говорите, что без радостно живете!
Покажите грусть, свой стыд...но в тайне,
Доверяйте ей себя. Вернув, не отпускайте!
Пусть кричит и по спине начнет стучать,
А вы смелее! Посмейте лишь поцеловать!
Пусть ревет и бредни говорит, что вас не любит,
Это маска. Обнимите и злобу всю она забудет!

Обращаюсь к вам мужчины не с проста я,
Забываете, что рядом с вами хрупкие создания,
Что от силы вашей мы себя обороняем,
Быть с собою честными, все чаще забываем.
Вспоминаем чаще то, что есть и коготочки,
И не важно, что потом ревем в платочки...
Вы же сильные! Слабость нам простите!
И пожалуйста сильней себя любите!!!

Белоусова О.Е.


Это и другое читайте В МОЁМ БЛОГЕ

Ночь. Я снимаю сандалии и делаю шаг на холодный песок. Мои пальцы зарываются. Ощущаю зернистость почвы. Вечером августа уже прохладно в это время суток. Иду к морю, в отеле скучно. Моя длинная юбка развивается от ветра, на удивление не леденившими дуновениями. Присаживаюсь на песок, у самой черты сырого и сухого песка, что бы прилив касался пальцев ног. Пытаюсь не думать о том, что самого для меня любимого мужчины больше не будет рядом со мной – сама его прогнала. Испугалась того, о чем он не говорил, того, что приходилось додумывать, того, что приносило боль - сомнения взаимности. Сложно дарить часть души, тела, себя и лишь думать, что все не изменится, что это чувство счастья, можно пронести через всю жизнь. Но, увы, он молчал. Значит, нет чувств. Чуть шатается почва и равносильно землетрясению все догадки рушатся в разрывы, ведущие к бездне. Это событие становится катастрофой еще и потому, все происходит в полном одиночестве. Как тут не будет сомнений, что все счастье придумано только мной и не имеет отношение к реальности. А раз мной, одной, значит я его и развеяла, нет, скинула в те расщелины ведущие в никуда. Теперь мочу ножки, словно омывая от тяжести. Ноги не мерзнут, как и я. Мое тело горит, словно в агонии Символично беру в руку горсть песка и развеиваю их по ветру. Легче не стало. Как символично время. Говорят, лечит любые раны. Нифига. С каждым часом, что я отдаляюсь от любви, мне становится больнее и невыносимее. Мои слезы с ресниц и щек скидывает ветер, а потом их скрывает дождь. Вода стала теплее. Не снимая одежды, я иду в направлении волн. Они так приятно ласкают и успокаивают. Море и небо стало совсем черным, а гребни волн, словно танцующие воздушные жемчужины, украшают это зрелище. Красота и я в ней! Запрокидываю вверх лицо и руки, потому что так хочется. Реву навзрыд и неожиданно для себя я издала ужасный крик, звучащий из глубины души. Чертовски больно, невыносимо больно. Ноги онемели, руки просто ловят ветер и меня сбивает волна. Чувствую тепло, обхватывающее мое тело со спины. От сырости на глазах ничего не вижу.
— Дура, ты что творишь?- услышала из-за спины, знакомый голос.– Ты понимаешь, что это уже перебор?

Молчу. Не верю происходящему. Он вытаскивает меня из воды. Волна снимает юбку и я понимаю, что врятли найду ее потом-волны огромные. Тащит меня грубо, словно не девушку, которую много месяцев одаривал вниманием и нежностью. Точно не любит Стыдно наверное, кто-то на пляже был, по мимо его и он красанулся, мужчина же! Ладно, +1 в его резюме, герой, ё-мое. Неужели он не заметил, что моя юбка уплыла? Грубо опускает мой зад на песок, берёт за плечи и начинает трясти. Нет, не герой, грубиян, -1.
Читать дальше

СУРА 68 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

(1) Нун-буква. И записью и тем, что пишут клятва!
(2) Не ты охвачен бесом по милости Господней (необъятной)!
(3) И не иссякнет для тебя награда (и как она приятна)!
(4) Великим нравом обладаешь ты.
(5) Ты увидишь и они, (и станет понятно),
(6) В ком из вас безумие (было вероятно).
(7) Истинно Господь твой знает сбившихся, и знает идущих по Его пути.
(8) И тем, кто не поверил, не поддавайся ты.
(9) Они бы хотели, чтоб ты не противился, и они бы отнеслись халатно.
(10) И не поддавайся ничтожному, чьи клятвы пусты,
(11) Клеветнику, разносящему сплетни (для вражды),
(12) Препятствующему Добру, беззаконнику, тому, чьи поступки дурны,
(13) Тому, чьи действия грубы, а после этого низки,
(14) Хоть у него сторонники, а карманы деньгами полны.
(15) Когда ему читают знаки Наши, он говорит: «Благодаря сказаниям древних они сочинены»
(16)Мы поставим ему клеймо на рыло его (за слова, адекватно).
(17)Мы испытали их, подобно испытанию владельцев сада, когда те поклялись, что утром соберут плоды,
(18) Не захотев воздать хвалу, (что было б благодатно).
(19) Когда же спали - налетел на сад от Господа тайфун (внезапно).
(20) Наутро сад стал землею пустоты.
(21) И утром звали, (не зная постигшей беды):
(22) «Ступайте на участок, если хотите собрать плоды»
(23) Они отправились, шепча между собой (отвратно):
(24) «Пускай сегодня не входит к вам туда достигший бедноты».
(25) И стали сердиться они.
(26) Когда ж увидели свой сад, сказали: «Ведь, что мы сбились - (нам понятно).
(27) Напротив! Мы лишены плодов - (невероятно)!»
(28) Лучший средь них промолвил: "Что Бога восхвалить должны - не я ли говорил вам внятно?"
(29) Они сказали: "Господу хвала! Деяния наши злом омрачены".
(30) И стали упрек бросать друг другу (безрезультатно).
(31) Они сказали: "Горе нам! Произвол вершили мы.
(32) Возможно, Господь наш заменит сад лучшим, чем он. Ведь с просьбой к Господу мы возвращаемся обратно".
(33) Таково страдание. Страдание ж Последнего мира больше, если б знали они (знатно)!

Тимур Джумагалиев - ответственный за перевод.

Прошу вас, пишите свои комментарии в этот блог: http://blogs.mail.ru/mail/timjum/369691C599B070A7.html

Где-то в Саянах, на высадке,
кончились мысли и продукты. Погода была нелётная, и вертолет ждать было
бессмысленно. Предупредив Базу внешнего мира по рации, решились выходить все
вместе своим ходом, так как ждать посторонней помощи было неоткуда. До
ближайшего населённого пункта километров так "несколько" и добраться
до него, по предварительным прикидкам, всё-таки еще возможно за светлое пока
время сутолок. Даже, казалось бы, оставалось время на непредвиденные обстоятельства,
всегда встречающиеся в этой холмистой и пересеченной местности, на перевалах, в
распадках, россыпях, реках и самое главное, в самых неожиданных местах, где и
не ждёшь подвоха от жизни.


 


Рано утром, когда густой
туман над болотом в раздумье и не знает, куда ему деться. То ли подняться туда,
где он уже бывал и распрощаться с этим богом забытым и проклятым местом. Или
еще раз устало в раздумье попробовать упасть, в надежде принести хоть маленькую
пользу невзрачной росянке, морошке, трилистнику и прочей повсеместно
встречающейся лабуде. Или просто повиснуть бесцельно в паутине капелькой росы,
запутаться, отдохнуть или может быть просто взять и художественно расслабиться
с мыслями продресью своей души, за той вон молодой пихтушкой, рядом с кустиками
пожухлой и уже забродившей голубики.


 


В конце концов, собравшись в
путь, свалили Мы в кучу все свое это таборное имущество, на импровизированный
настил Вашей взлетной площадки, среди этого безмолвия топких бескрайних болот. Весь
этот внутренний хлам, накопившейся за такие долгие – долгие годы Наших с Вами
скитаний. Выложили букву Т из белых берёзовых лоскутков, как-то нечаянно
разорванной простыни, тем самым, обозначив место, наиблагоприятнейшей посадки
вертолёта, в надежде на то, что этот разный хлам, найдя, заберут. Если
призадуматься, то очень даже полезный накопленный скарб для существования в
диких этих здешних условиях. Недалече, на прощание, воткнули корявый шест с
белым лоскутком флага капитуляции, чтобы вновь прибывшим показать, откуда здесь
дуют злые и холодные ветры.


 


Нет уже дамских сил, ждать,
замучил, этот словесно нескончаемы понос и вертолётная болезнь, и тот, кто хоть
раз с надеждой ждал, знает, как постоянно мерещится в ожидании, характерное хлопанье
и свист лопастей теряющего высоту и идущего на вынужденную посадку вертолёта,
просто всего лишь своей долгожданной винтокрылой машины. И уже становится
непонятно, чем это вызвано, то ли звоном комара или мошки – белоножки, слепней
или этого противного гнуса и мокреца, подло забившегося под капюшон моей
энцефалитки, мучающий и разрывающий Твои барабанные перепонки, а может так
характерно хлопает и звенит безмолвие, пустота окружающего, когда вынужден
находиться только наедине с сами собой – не знаю, но то, что это от
бездействия, неспособности выразить себя, это точно!


 


Окинув в последний раз
беглым взглядом такой сразу осиротевший бивак, не забыто ли какой особо дорогой
мелочи. Постарались собрать весь накопившийся мусор нашего пребывания здесь, сложили
всё это в костёр вместе с отработавшим свой срок комплектом питания нашей
рации, для связи с этим неприветливым внешним Миром. Подождали пока всё это,
прогорит, тщательно закопали оставшееся место костра, чтобы хоть что-то могло
вырасти на этом месте после Нас, и тронулись в нескончаемо неизвестный путь
будущего.


 


Как правило, впоследствии, с
болезненной настойчивостью, вспоминаешь только именно те покинутые табора, где
тебе особенно было трудно и плохо. Где было хорошо, редко приходят из памяти.
Может именно поэтому, Мы и не помним того, что предшествовало нашему появлению
здесь, в этом окружающем Нас жестоком и не справедливом Мире вынужденного
одиночества, ведь Мы с Вами не сможем быть ближе, чем наша кожа. Там!, откуда
мы изначально сюда пришли, должно было бы быть лучше по этому поводу, чем
здесь, и поэтому Мы, вероятно, ничего, и не помним из этого!?


 


К исходу дня, обессиленные,
когда начинают покидать надежды и им на смену приходят сомнения. Когда совсем
разуверишься в правильности выбранного тобой пути. Когда уже ничему не веришь,
даже стрелке своего старого компаса, которая обязана показывать две
противоположности, север – юг, добро и зло. Когда даже не пытаешься вспомнить и
понять, где, когда, в каком распадке или восхождении сбился с азимута, потерял
километры или в чём-то другом ошибся, именно в этот момент на очередном отроге
хребта Нас и застал невнятный лай Вашей собаки, предвестник близости жилья, верный
спутник любого человека. Как же Нас в первый момент обрадовал этот лай, чтобы
почувствовать это, надо просто побывать в нашей шкуре одиночества. Дальше Мы
конечно уже не обращали на него внимание. Нас интересовали только новые
символы, отблеск пустой бутылки, тропа, затески на деревьях, кострища, в общем,
разный сор, хлам, отметены и рубцы нечаянно или нарочно оставленные предыдущими
рыбаками, туристами или охотниками – натуралистами в этой дремучей и дикой
окружающей Нас Тайге жизни.


 


По тропе вскоре набрели на
староверческий посёлок с характерным бревенчатым частоколом вместо забора. Судя
по укреплениям, его жителям в прошлом, а, впрочем, и сейчас, было чего бояться.
Но не это потрясло больше всего, хотя и внесло определённую лепту в это уже
позднее с сединами время.


Собаки!!! Нет, не тооо, что
они молча, целой сворой набросились с остервенением на Нас. Это естественно и
приходилось от них отбиваться и, до этого, в деревне на плодоягодных садах или
пасеке, когда в неурочное время вдруг захотелось ягод, яблок или меда. Потом в
Казахстане или Узбекистане, где-нибудь вдали от своего стойбища. Только успевай
поворачиваться, пока одни лают, рычат, беснуются, отвлекая твое внимание,
другие подло стараются молчком схватить сзади, это всё понятно. Но здесь все
молчком!


 


Только раз потом была в
чем-то аналогичная ситуация, напомнившая этот случай, в горах Узбекистана,
когда проходили мимо вольного табуна на выпасе. Тогда, внимание привлек белый
вожак, возвышавшийся над всем остальным, словно из библейской сказки об
Апокалипсисе, правда, еще без седока. Странно и непонятно было его поведение.
Стоя к нам боком, дооолго, прииистально, не отрываясь, провожал он Нас своим
гордым и демоническим взглядом, пока Мы не дошли почти до середины его альпийского
луга. Затем началось: медленно, по-кошачьи, опустив голову к самой земле,
развернулся он в нашу сторону и пошел по-звериному крадучись. Стадо.., это
нельзя по другому назвать, подчиняясь какому-то безумному коллективному разуму,
повторило его маневр.


 


Подстёгиваемый каким-то
поистине животным инстинктом, подчиняясь какому-то животному чувству, даже не
успев понять что-либо и испугаться за себя и того кто со мною вместе был,
лихорадочно, в безумии, приказал всем бежать в укрытие, а Сам, немного помедлив,
ринулся наперерез, в надежде увлечь за собой это облако пыли... Это уже после,
в тени стволов Зеравшанской арчи, догнал Меня весь ужас пережитого. После,
местные аборигены поведали, что только вольные кони – птицы не признают
двуногих за равного себе.


 


Здесь же, в Староверческом
поселке, уже не замечая глаз, клыков и ещё чего-то, что находилось в их
черепной коробке, вышибленных под ударами приклада моей старенькой тулки, все
внимание было приковано только к тому месту, где должна, просто обязана, была
бы быть правая собачья лапа... Страшны были именно те собаки, которые уже не
могли больше подняться под ударами судьбы, но продолжавшие ползти, скалясь в
остервенении и их, никакими силами нельзя было ударами приклада отбросить в
сторону.


Как всё это закончилось уже
и не вспомнить. Только всю ту ночь неотступно сверлила мысль восклицательным
вопросом, даже во сне мучили эти кошмары, что это? почему? как объяснить
отсутствие правой лапы у всех здешних местных собак одновременно? Это же
интеллектуальный маразм, дикость, и варварство!?


 


Потом, на рассвете, утром, у
старого и дряхлого спившегося от всего этого Эвенка узнал. Что это сделали сами
же собой загнанные сюда фанатики-староверы, преследовавшие главным образом,
своими поступками поистине благую цель, любой ценой, в искреннем побуждении
принести только добро и пользу своим преданным собакам, приблудившейся скотине
и самое главное и себе в том числе! Но оказалось что все это напрасно и всем во
вред без исключения.


 


Понимаете, природа там,
очень суровая, зимы здесь холодные и злые, отчего шерсть на загривке у всех
здесь повсеместно, становится очень густая и ошейник не надеть, просто спадает
и все, слишком толстая получается шея, а головка кажется совершенно маленькой,
глупой и непослушной, по мнению старовера. Местность там вокруг дикая, зимой
здесь хищники так и рыщут, шныряя туда сюда. Молодая неопытная, но преданная
тебе собака, считает себя очень сильной и бесстрашной в своём, ей Богом отведенном
Мире, естественно без спросу уходит в эту окружающую нас Тайгу и часто не
возвращается. Чтоб продлить ей и себе срок жизни, считая, что для неё и себя
это самое главное, рубят им Всем Староверы с остервенением правую лапу у
запястья, в надежде облегчить ей и главное себе свою жизнь. Собака же,
осознавая свою психико–физиологическую ущиемлённость, теперь уже не уходит
далеко за частокол. Что еще для неё может случиться страшнее этого, в этой,
если это уже можно так назвать – собачей жизни.


 


В каждом дворе здесь
повсеместно, беспощадно рубили и беспрестанно рубят ещё глупым щенкам правую
лапу. Естественно, они ещё ничего не понимают и визжат пока только от боли, а
взрослые подсознательно понимают и уже звереют от этого. Не могут тут жить с
этими... и без них не могут, ведь все-таки как ни как Родина. Больше всего
ненавидят пришлых, интеллектуально не местных как Мы. И в фанатично бессильной
злобе возмещают на них, свою самим непонятную, и до конца неосознанную ненависть
в полную силу. Делают это молчком, чтобы особо не привлекать внимания
окружающих, только, сворой, как будто, волчьей стаей, но не стаей, а бандой,
которая сразу же рассыпается, как только их разгонят или они успеют сделать
своё чёрное дело и сразу же в свои убежища – норы. Никакой дружбы, даже между
собой, одни только плоские потребности и свой собственный нужник. Есть конечно
у некоторых староверов, ещё оставшиеся, охотничьи собаки, но их приходится держать
отдельно от безлапых, у них кровная вражда не на равных, а все на одного, ведь
он не такой как эти Все, с лапой, значит пришлый, не наш, чужой, ату его
сворой!


 


Порой если встречаю кого-то
с разорванной в бешенстве от оскала пастью, понимаю, что если и есть у него
правая лапа, то это лишь мнимая видимость, на самом же деле её просто,
почему-то нет. А помочь ничем не могу, Сам, когда-то дал у Себя отрубить по
глупости правую верную у души лапу.


Как однажды мне по большему
секрету сказала маленькая Девочка и Мальчик: Мы в ответе за всех тех, с кем Мы вынужденно
живем вместе, кто Нам предан или кого Судьбой вынуждены воспитывать и приручать
жить в Мире и согласии со всеми и с Собой в том числе, в первую очередь.


 








Исп. вечно ВРИО Нач. СДП Медведка  http://vladimir-safronov.narod2.ru/

Прошу вас, комментируйте на странице ролика!!!Перейти

                          «СЫЧ»                                  повесть
___________________________________________________________________

                                                     вступление

    Всё! Это скорее всего последние мгновения его жизни. Над головой ярко-голубое  без единого облачка чужое небо. И такое же чужое солнце. Оно поливает всё живое кругом безжалостными лучами, словно хочет превратить в хорошо прожаренные котлеты.
    Пару месяцев назад при штурме стратегической высоты под кодовым названием «Зуб», разведрота потеряла двенадцать человек. Но всё-таки высоту взяли. Неделю назад, следуя политике национального примирения, объявленной президентом Наджибуллой, пришёл приказ передать её наджибовцам. Зачем? Непонятно. Ведь было яснее ясного, что непримиримые вышибут их оттуда, как пробку из бутылки, что и произошло два дня назад. 
    Разведвзвод под командованием  старшего лейтенанта Сычёва  после полуторачасового боя вновь овладел высотой и упорно удерживал её. Главное- продержаться до подхода «вертушек» с подмогой. Одному долго не продержаться. Последняя предпринятая «духами» атака, унесла жизни остатка взвода. В запасе есть несколько драгоценных минут жизни, пока эти «дети гор» готовятся к очередному штурму. 
    Огрызок карандаша. Блокнот. Нужно успеть написать последнее письмо. Хочется верить, что этот последний крик души дойдёт до родных. Граната уже подвешена к поясу за кольцо, усики чеки разогнуты. Но где «вертушки»? Где обещанная подмога?
    Резкие гортанные выкрики прервали короткую передышку. «Духи» ещё не знали, что он один и шли осторожно…
   [ Читать далее... → ][ Читать далее... → ]

СУРА 96

Читай! Во имя Господа, который сотворил!*
Он человека сотворил из сгустка ДНК-чернил**.
Читай! Господь - Дающий уважение,
Который Записью дал обучение.
Он человека научил, где не было учения.
Нет! Истинно, человек произволу рад,
Видя, что он богат -
Истинно, к Господу твоему возврат.
Видал ли ты того, кто строит множество преград
Служителю, вершащему молитвенный обряд?
Видал ли ты, быть может, он на Пути (получения Божьих наград)?
Или приказывал он набожность (боясь ужасный ад)?
Видал ли ты, быть может, не поверил он и совершил от истины откат?
Неужто он не знал, что Божьи очи это зрят?;
Нет! Если он не прекратит, Мы схватим его за чуб волос -
Чуб*** лжи, вины - (и будет спрос).
К тому, к кому взывал, пусть сделает он помощи запрос,
Мы ж созовем охранников огня, (и будет в ад ужасный перенос).
Нет! Не поддавайся ты ему, а соверши земной поклон и ближе к Богу стань.

Тимур Джумагалиев - ответственный за перевод.

*Именно слово "читай" явилось первым словом, ниспосланным людям через Мухаммада (мир ему). Процесс чтения запускает работу Разума, поэтому так важно читать. С этой суры и началось ниспослание Корана.
**По поводу 'аляк - я думаю, это нечто большее чем принятое толкователями значение "сгусток крови" Если посмотреть корневые значения слова 'аляк, то выходят такие значения: "сцеплять, связывать", а слово 'алляка имеет значение "писать комментарии на полях". Молекула ДНК как раз и представляет определенную цепочку, связь, также представляет собой запись генетической информации человека.
*** Как сообщает профессор Кейт Мур, только в наше время было открыто, что передняя часть головного мозга отвечает за ложь и правду, хорошее или греховное поведение. Именно оттуда растет "насия", что было переведено как "чуб".

P.S. Прошу вас, пишите комментарии в моем блоге: http://blogs.mail.ru/mail/timjum/4103363D4E7D4EB1.html

Очень короткая повесть





«…к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь»

Экклезиаст, глава первая, стих седьмой







Когда вышли на плац, голубизна над головой плеснула вширь, ударила в
красную черепичную крышу привратки,* отпрянула, заколыхалась.



– Ур-ра! Там свобода! – Семен Ковтун, вертухай,** дурашливо заорал,
наставив указательные пальцы обеих рук в сторону двух железных калиток.
Они открылись. Одна з другой.



И нахлынул туман.



Неомрачённым краем сознания Иван Паскевич определил: это похоже на
сомнамбулу. Антураж пустой конторы расплывался в слабом свечении окна.
Из окошка в дощатой перегородке неказистое женское лицо спросило
фамилию, имя-отчество. Потом рука протянула Паскевичу деньжата и две
бумаги. Он расписался на одной и вернул обратно. Другая мелко дрожала
перед глазами.



Вольная…



Он вышел из конторы и на крыльце остановился.



Вот кадр улицы. Весна, дома в свете. Деревья, потянувшие молодого сока, – в изумрудном…



«Люблю тебя в зелень одетой. И ветер зелен, и листья…»***



Люди. Ишь ты, люди. Разнообразные. В плащах и дем;. С авоськами и портфелями. И каждому куда-то нужно идти. И есть куда идти.



Паскевич набрал полную грудь воздуха, выдохнул и тоже пошёл. Куда глаза глядели. По асфальтированной дорожке. В город.



Но поглядывал украдкой в сторону высокого забора из красного кирпича,
пока тот не окончился. За ним – хата за хатой, жильё потянулось.
Человеческое.



О, курочка!.. А дальше, в глубине двора, – ещё несколько.



А вот и петушок. Крылья распростёр. Будто из древности еврейской
прилетел, из жилища вблизи двора первосвященнического. На забор взлетел,
заголосил. К совести воззвал.****



Вслух, тихо – Паскевич ответил:



– Ты со мной, Господи. Всё будет путём.



И туман отступил. Паскевич понял, куда ему нужно идти.



Он вышел на площадь. Лысоголовый памятник стоял на своём месте. Всё так же.



Привычно, не глядя на блёклый базальт, Паскевич свернул в гастроном.



Люди. Люди. Всегдашняя очередь. Шум, смех, словесный пинг-понг.



Могучий мужчина – лицо а ля Шварценегер – молча стоял у стойки и долго
смотрел на молодую остроглазую продавщицу. А она, казалось, не обращала
на него внимания – подавая взвешенные продукты покупателям, пыталась
очередь исчерпать.



Мужчина всё-таки решился:



– А меня вы отпустите?



– Вас? – Продавщица засмеялась. – Вас не отпущу. Ни за какие деньги.



– Ну тогда дайте мне кусок колбасы, а то я ноги протяну от этой любви.



Паскевич отвернулся, вышел из очереди: будет ещё колбаса, и хлеб, и к хлебу.



Только не торопиться,

Только не суетиться,

Только бы не напиться

Гадости из копытца.



Как это там, в латыни?.. Ага, festina lente!***** Не забыл ещё университет, недоучка?



Свернул уже за угол, на Подгорную, и тут подошла женщина. Через десять лет.



– Извините, вы местный?



Конечно. В доску местный. Как посаженное дерево.



– Да, местный… – Паскевич видел её всю и боялся поверить в реальность
вИдения. Русые волосы, туго заплетённые в длинную косу, ниспадали долу
по тёмному фону пальто. Большие голубые глаза, чуть прищуренные…



– Подскажите, пожалуйста, как на автовокзал попасть.



…Фигура и осанка – сверх ожидания…



– Пойдёмте. Нам по пути.



– А не подскажете, каким автобусом добраться до Паленковиц?



Вон что! Паскевича озноб охватил.



Господи, неисповедимы пути Твои!



Не вспомнил, что надо улыбнуться, – как привык ещё в зоне, давно, в первый же год. Просто улыбнулся – щедро:



– Вот так совпадение! Оказывается, мне тоже туда надо… Если позволите… – Он взял её сумку. И они пошли. Вместе.



В виду автовокзала Паскевич спросил:



– А вам туда зачем?



– Справку в сельсовете взять. Муж соседки, покойный, там председателем был. Ей для пенсии надо.



– А где же вы живёте?



– У самого синего в мире, у Чёрного бурного моря.



– А здесь какими судьбами? За справкой, что ли, специально?



– Нет, не специально. Я у сестры гостила. В Сколе, в горах.



– Так ты... так вы отсюда родом?



– Да нет, сестра эта по Иисусу родная.



– Так вы… – Паскевич остановился, поставил сумку на тротуар. – Так ты тоже!



Глаза – в глаза. Она руку протянула. И он протянул.



– Меня Катя зовут.



– Иван. Паскевич.









Маршрутка, выписав крутую дугу, подкатила к стоянке. Как такси.



Они вошли и – у Ивана Паскевича глаза разбежались: не салон – иконостас.
Приснодева. Никола Чудотворец. Великомученица Варвара. Георгий
Победоносец. Пантелеймон Целитель. Андрей Первозванный…



Молча – Паскевич решил:



«Буду говорить о Тебе, Господь». – И шофёру, мужчине средних лет, уже
полнеющему: – Здравствуйте. У вас тут, как в церкви: образа, образа,
такие внушительные. Вы, наверно, христианин?



Шофёр усмехнулся:



– Не-а, я православный.



Паскевич и Катерина переглянулись.



– Вам куда? – Шофёр начал вовлекать их в свою тему.



– Как – куда? До Паленковиц. – Глаза Паскевича округлились. – Это разве не рейсовый автобус?



– Рейсовый, но машина моя. Если не будет людей, не поеду.



– А мы что – не люди?



– Люди, но немного… Да и машина что-то не хочет ехать.



– Что, нет бензина?



– Бензин есть. Зажигание плохое.



Иван, зэк, понял. Достал из кармана деньги. Половину отпускных.



– Вот… – протянул шофёру.



Тот взял и куда-то спрятал. Включил зажигание. Машина завелась с пол-оборота. Через минуту они были уже за городом.



Ехали по весенней парной земле, между озимей и лугов. Плыли по узкой
протоке в лесу, между зелёными берегами. Взбирались по склону холма к
редким облачкам в вышине.



Паскевич жадно смотрел в окно.



Нет, «не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием».******



Лес, лес, прогалина, охваченный лесами холм.



«…И ветер зелен, и листья.

………………………………………………

И конь на горе лесистой…»



На горе, на горе… лесистой… в зелень одетой… По косогору вниз мальчишка
бежит. К обрыву. Долго-долго… Мать – молодая, в вышиванке – гонится
следом… «Іванку!..» «Ів-ва…»



Догнала. У самого обрыва. Схватила, руками обвила, в плечо лицом
уткнулась. И он тоже – в её волосы, в запах любистка. Голову её рукой
обнял…



Маршрутку тряхнуло на ухабине – Иван открыл глаза. Увидел.



Катерина не проснулась. Голова доверчиво улеглась у него на плече. Рука, расслабленная, – на коленях у него.



Смежая веки, подавил дрожь внутри.



Нет, это не приснилось. Это и есть свобода. Её тёплое лёгкое дыхание – в шею, внутрь. Не потревожить бы…



Свернули к Паленковицам. На просёлке опять затрясло. Дробно, непрерывно. Не дорога – мелкий бес. Катерина проснулась.



– Ой! – Убрала руку, встрепенулась, волосы поправила. – Извини, Иван.



– И не подумаю! – Улыбнулся и про себя договорил: «Благодарить надо.
Тебя. И Бога – за то, что послал…» – Ты помнишь, Катя, песню: «Дорогие
минуты нам Бог даровал»?********



Она помнила. Она поняла. Вся засветилась изнутри. На мгновенье. И погасила улыбку.



– Потом, не здесь, я спрошу тебя… о многом. И ты мне расскажешь, ладно?



– Думаю, надеюсь, что времени нам хватит... – Посмотрел в её теплые глаза. Они согласились.



Помолчав, она спросила:



– Ты из-за меня поехал?



– Да. – Сказал тихо, но она услышала.



Вдали, за излучиной реки, показались Паленковицы.



Те же? Такие же?









Они подошли к незнакомой улице.



Здесь он родился и вырос.



Первые шаги. Первопуток. Хаты сбросили с себя солому и гонт.*********
Покрылись красной черепицей. Кое-где выросли молодые особняки,
принаряженные декоративным кирпичным одеянием.



Но на повороте к сельсовету всё ещё стояла одна знакомая, выморочная.
Жаловалась на старость, на сиротство – дверь, висевшая на одной петле,
колеблемая ветерком, издавала жуткий тихий скрежет. Травой запустения
поросло подворье.



В хате жила когда-то вдова героя войны. Бездетная. Сыновья, один за
другим, ушли в армию, да там и остались, оставив мать куковать-доживать в
этом ветхом родовом гнезде. Да... ревностная прихожанка была, и, видно,
давно уж переселилась на погост.**********



«Ой, на цвИнтарі живучи, не наплачешся, тож мовчи».***********



Давно, в детстве, слышалось это. Поговорка такая. Или песня?



«Этот стон у нас песней зовётся…»************



Иван вздохнул, посмотрел на Катю, медленно идущую рядом. Комок тревоги подкатил к самому горлу.



Откуда? Почему?



Пронзительное ржание донеслось из-за поворота: резвый стригунок
перебегал дорогу. В призакатном плеске солнца пегая масть отливала
бронзой.



Иван посмотрел вслед убегающему. Там, на спуске к реке, стояла когда-то
конюшня. И был день: вуйко************* Богдан подсадил
небожа,************** нога вошла в стремя – и, о, – не высказать этого! –
далёкие холмы качнулись легонько, и вся она, вся, в зелень одетая,
объятья распахнула.



– Ещё далеко? – Катя спросила.



– Видишь вон тот дом?



– Да.



– Там теперь сельсовет.



Сель-со-вет. Дом почти не изменился. Только время, ненастное, домешало
бурый оттенок в красный цвет кирпича. Да крышу кое-где подлатали новой
черепицей. Да вывеска появилась над входом: знайте и помните –
учреждение здесь.



Из парадной двери женщина вышла. Сделала шаг, другой. Установилась на
крыльце. Серьёзная. Статная. Монументальная. Вся из себя
государственная.



Паскевич не решался подступиться. Катя поставила ногу на нижнюю ступеньку.



– Вы ко мне, молодые люди? – оттуда, с возвышения.



– Может, и к вам. Скорее всего, к вам... – Катя не договорила. Выжидала.



– А в чём дело?



– Нам справка нужна. Муж соседкин, Демьянов его фамилия, был когда-то
здесь председателем сельсовета. Здесь и погиб. Как говорит соседка, на
боевом посту – в кабинете. А... а вы теперешний председатель?



– Я та, которая вам нужна. Я секретарь сельсовета. Краснощёкова, Людмила Петровна.



Катя обрадовалась:



– Вот и хорошо. Меня Катя зовут. А его, – в сторону Паскевича головой повела: – Иван.



– Н-да... – Людмила Петровна взглянула на Паскевича мельком. – Боюсь,
молодые люди, что не совсем хорошо получается. Бумаги все за прошлые
годы в архиве. А он в подвале. А подвал на замке. Ключи – у Свиридовны,
уборщицы, а Свиридовна в город уехала, к сыну.Только завтра вернётся.



– Что же нам делать? – Катя поднялась на вторую ступеньку.



– Завтра я посмотрю бумаги и выпишу вам справку. Вам придётся у нас переночевать.



– У вас? А где это?



– Как – где? – Ответственный работник – секретарь слегка обиделась. – У нас тут гостиничная комната есть.



Катя и Паскевич молчали, каждый по-своему. Людмила Петровна взглядом их накрыла.



– Пойдём! – Не пригласила – бросила слово пришельцам. Просителям.
Отрывисто, резко. Как вертухай. И пошла в дом, не оборачиваясь. Катя –
за ней. Иван посмотрел им вслед.



Минута, исполненная десятью годами, истекала медленно-медленно. Он не
двигался. Молчал, молчал. Молился. Чтобы порог переступить.











Тепеь уже не детская – надпись на двери: секретарь.



В углу как стоял, так и остался дубовый шкаф.



Его занесли, установили, чтоб не шатался, батько сказал: «Іванове й Миколине багатство тут буде. Неоціненне – книжки».*******



Бумажной требухой полки теперь завалены. Папки. Подшивки. Журналы. И, наверное, отчёты, отчёты…



И стол у окна. Высокий, двутумбовый. Вместо двух кроватей, Мыколыной и…



– Документы у вас есть? – Вопрос оттуда, из-за стола, – секретарь
спросила. И ответила сама себе: – А ладно, не надо. На вас посмотреть –
сразу видно: пара.



– Нет, почему же? – Катя блестящую красную книжечку достала из сумочки. – Вот, пожалуйста.



– «Со-юз художников эс эс эс эр». – Людмила Петровна прониклась
благоговением: – Нечасто гостят у нас люди искусства. – Отдавая книжицу,
слегка поклонилась даже: – У меня, знаете, сынок тоже художником хочет
быть. Рисует – где только может. На стенах начинал, пастиком. А нонче в
альбо-омах – бурёнок, поросят. Я ему говорю: давай нарисуй голубя,
лебедей. А он: нет, мама, от поросят больше пользы. Малый ишо, семь
годков, а всё понима-ат…



Катя кивнула, улыбнулась. Одобрила:



– Вы знаете, я очень люблю детей, особенно художников. А если анималист –
ну, который свинок рисует или овечек – просто умиляюсь. Завтра пусть
ваш сын принесёт сюда рисунки – я посмотрю. Может, подскажу что-нибудь.



– Хорошо. – Людмила Петровна поднялась. – Вот вам ключ от нашего люкса –
последняя дверь по коридору. А я ухожу. Вы уж извините, дверь парадного
снаружи запру. На улицу можно через заднюю выходить. Пойдёмте.



Распрощались, и секретарь ушла.



Иван и Катя прошли в гостиничную.



Ничего здесь не изменилось. Паскевич стоял у порога и не мог двинуться дальше.



– Что такое, Иван? – Катин голос – как журчанье родника. – Что с тобой? Что случилось?



– Ностальгия. Ты… ты знаешь, где мы сейчас?



–Иванко, тебе нездоровится?



– Не то слово. Как можно себя чувствовать в доме, который был когда-то
родным и… остался родным, но в чужие руки, в лапы чужие попал? Знаешь,
где мы?.. В спальне родителей… моих родителей…



– Я не знаю, что тебе сказать… – Голос её задрожал. – Давай помолимся и послушаем, что нам Иисус скажет.



Опустились на колени. Паскевич глаза закрыл. Чтоб из комнаты уйти к своему Господу. Губы зашептали чуть слышно:



– Мой Отец, Спаситель мой, услышь меня, Господи! Удали эту боль, уйми
тоску мою. Она удаляет от Тебя. И сердце мне жить не даст. Будь
милостив, Господи. Дай силу прожить эти несколько часов. Здесь, но
только с Тобою, с Тобою. Дай руку мне, подними меня.



И встал на ноги. И Катя встала. И тихо сказала:



– Аминь.



– Да, Господи, благодарю Тебя. – Паскевич вздохнул. Воздух зашатался –
тяжесть из груди – мотыльком, лёгким, невесомым, выпорхнула – в окно
вылетела, в ночь.



И – как такое могло наступить? – голод заворочался внутри. Последняя,
утренняя, пайка в тюрьме весь день поддерживала и вся изжилась к вечеру.
Как же теперь? Зря ты, мужик, ничего не купил в гастрономе…



– Иван…



– Да?



– Давай будем ужинать. И беседовать.



Паскевич виновато посмотрел на Катю. Она не ответила взглядом –
склонилась над сумкой, выкладывала на стол сыр, колбасу, булочки, ещё
какую-то аппетитную снедь.



Невольно – у Ивана вырвалось:



– Какая роскошь!



– Слава Богу! Поблагодарим Его.



Паскевич ладони сомкнул и сказал Иисусу:



– Благослови, Господь, этот твой дар. Ты посылаешь то, на что мы и не
надеемся. Катя и я благодарим Тебя. За всё, Господи. Аминь.



– Аминь.



Давно забытый вкус ветчины, домашней, с дымком. Нежный сыр. Ежевичный
морс… Откуда всё это? Откуда такая Катя, скажи, Господи! От Тебя?



Катя светилась покоем изнутри. Тихо-тихо. И ждала. И всё же спросила:



– Ну как?



– Как на длительном свидании.



– На каком? На длительном?



– Знаешь, я сегодня из тюрьмы вышел. Ты, может, поняла это…



– Нет. Я же тебе сказала: я о многом хочу тебя расспросить.



– Я сам расскажу. Зэкам один раз в полгода свидание дают. Длительное
называется – аж на трое суток. А бывает, только на сутки, но всё равно
длительное. Приезжает кто-нибудь из родственников. Понятно, что прежде
других жена. Вкусную всячину привозят – сами не едят, для нас берегут…



Ко мне никто не приезжал. Родители умерли, когда я срок тянул, я у них
поздний. А дом, вот этот, где мы сейчас с тобой как гости, брату
завещали, а он был на Кубе, дом за бесценок продал, а потом и погиб там.
Так что некому было ко мне приезжать. Но однажды я ухитрился побывать у
друга на свидании. Это не так, как если к тебе самому приезжают…



Глядя на Катю, Иван отпил из стакана морсу.



– Ведь не только еду, сытную хавку,*************** жена привозит зэку…



– А… – Преодолев несознаваемое сопротивление внутри, Катя проговорила: – А жениться нельзя было?



– А кто пойдёт за такого?



– Ну… знакомые были у тебя, не сомневаюсь.



– Были, я тогда на первом курсе учился, на филфаке, и… была одна. Вроде
как и не было. Меня за неё побили. Жестоко. Я упал, они стали уходить. Я
вскочил, схватил камень, догнал их и самого ненавистного – в затылок!..



Потом она приходила на следствие – вызывали. А на суд не пришла – не
вызвали. Теперь, если бы стал рисовать её по памяти, – не сумел бы.
Земляки говорили – замуж вышла. Двое детей. Всё, как у людей...



– Иван, а ты рисуешь?



– Да, карандашом, тушью.



– По памяти? С натуры?



– И по воображению. То, чего нет перед глазами…



Катя улыбнулась:



– Но что оживает в сознании… – Спросила она или продолжила?



– И что оживляет сознание. – Иван улыбнулся. Чуть-чуть грустно: –

Иисуса – думаю о Нем постоянно – нарисовать не могу, никак не получается…



– А образ Его представляешь?



– Да, я вижу Его.



– А где Ты с Ним встретился? Впервые…



– В Евангелии. Когда оно ещё под запретом было. Один человек, верующий, оставил, когда срок отбыл…



Помолчал, потом выдохнул:



– Тех, кто чем-то похож на Иисуса, тех рисую…



Катя встала из-за стола, посмотрела на Паскевича. В глаза:



– Меня можешь нарисовать?



Молча – губы имя спели. Вылепили имя.



– Могу…









Лунный свет размыл следы кощунственной порубки.



Эскизы немногих оставшихся деревьев творили былой образ. Перед глазами сад вырастал. Тот самый, привлекающий взгляд.



Присмирел в ночи, увитый молочным свечением луны. Душу приветил. Звал к себе. Чтоб выжить. Чтоб расцвести.



«Ничего я не могу. – Паскевич сжал зубы, чтоб не завыть. – Не хозяин я здесь. Прости…»



Отвернулся, ушёл в дом.



Катя спала. Одеяло едва прикрывало ноги. Свет ночника – тёплый,
непрестанный – обливал её, купал. Иван склонился над ней, коснулся рукой
плеча.



Она пробудилась, мягко отвела его руку:



– Не надо. Не надо брать то, что на поверхности. – Смотрела с такой
лаской, что Иван поперхнулся, закашлялся. Потом проглотил лёгкую досаду,
спросил:



– Ты будешь моей, Катя? Я люблю тебя. Я люблю тебя уже десять лет. Десять лет я видел тебя такую, как теперь.



– Как же это, Иван, – не видя меня, никогда, и – видел?



– По воображению. Но теперь благодарю Отца за то, что натура превосходит воображение.



– Знаешь, смотрела на твой рисунок…



– И что?



– Неужели я такая?..



– Какая?

– Ну… небесная.



– Такой я тебя вижу.



– Минуту назад ты видел меня другой.



Иван опустил голову, глаза – долу.



Катя зашептала, громко-громко:



– Иванко, я тоже тебя люблю. Но давай попросим у Отца благословения. В церкви.



– Конечно, Катруся. Ведь Иисус говорит нам с тобой: «без Меня не можете
делать ничего» (Ин 15:5). Ты извини меня за минутную слабость.



– А с Ним, с Иисусом… будет то, что нам и не снилось, правда, Иванко?



– Да, Катя, да! Мне уже за тридцать, уже детей пора иметь…



– Всё будет, Иванко, и дети. Если Бог пошлёт.



– Хлопчика? Я хочу хлопчика.



Катя засмеялась:



– Даст хлопчика – будет хлопчик.



– Вихрастый?



– Такой, как ты! Вихрастый, конечно. Темноволосый.



Паскевич помрачнел:



– И… И где же это всё будет? Здесь места нет нам. Только эта ночь – наша.



– Не печалься, Иванко. У меня есть дом. У самого моря. Папа с мамой
оставили. Папа очень любил её. Она, когда меня рожала, умерла. А папе
без неё в Киеве не жилось, он оставил профессуру, и мы переехали в Крым,
и стали жить: папа, бабушка и я, и когда бабушка умерла от старости –
мне тогда было двадцать лет, – папа умер от инфаркта и тоски, он ещё
нестарый был, пятьдесят восемь лет.



– Родная ты моя! – Паскевич раскинул руки.



– Подожди, Иван. Подожди. Ты не всё ещё знаешь. Я люблю тебя и поэтому надо сказать всё. Я была замужем.



– Да? И что? Где он?

      

– Он... Он был. Он был красавец мужчина. Породистый. Он карьеру сделал.
За внучку министра отдал себя – взамен за карьеру – при живой жене.
Развод уже потом оформил, три года назад, когда моя последняя выставка,
мягко говоря, не имела успеха... И с того времени – никого у меня.



– До нынешнего дня. – Иван присел на кровать. Рядом с Катей. Обнял,
легонько, осторожно. – Я люблю тебя. Бог видит и знает это. Ты моя.



– Да. – Она сняла руку с плеча, положила на его ладонь свою. – Ты знаешь это, Господи. Потому что мы Твои дети…



За окном, в глухой ночи, запели первые петухи.









…Точно, лязг железа. Засов гремит. Вертухай барак отпирает.



– Вставай, Иванко… – Катина рука на плече. – Нам пора.



– Да?! – Паскевич вскочил.



Нет, это не барак. Это та же спальня. Родительская – в прошлом.



Гостиничная теперь комната, в сельсовете. Поскорей отсюда!..



Они зашли в секретарскую. Людмила Петровна поднялась навстречу:



– Доброе утро. Справку я уж выписала вам.



– Хорошо, спасибо. – Катя слегка поклонилась. – Не знаю, как благодарить вас… А где же ваш сын? Где рисунки?



– Он сделал из них кораблики. Я уже художник, говорит, а теперь буду моряком.



– Ну что ж… – Катя усмехнулась. – Счастливого плаванья! Семь футов под килем! А мы будем прощаться с вами.



– А вы у нас не погостите ещё? – Людмила Петровна посмотрела в окно. – У нас тут чудесные места есть.



– Да нет, хватит, нагостились. – Паскевич прокашлялся. – Нам пора.



Чуть не обмолвился: пора на выход. Как после длительного свидания.



На улице, как только вышли из дома, голубизна с высоты резкой болью в
глаза врезалась. Где-то совсем недалеко запоздало заорал петух.



Пыльная улица, со вчерашнего дня узнаваемая, вела прямо в город. Обратно.



Паскевич шёл медленно, опустив голову. Катя молчала.



Маршрутка уже стояла на остановке. Ожидала.



Вошли. Уселись.



Свирепым рычаньем двигатель заглушил галдёж окружающих. Тронулись, поехали.



Паскевич не смотрел в окно, сомкнул веки. Катя прижалась к нему.
Зернышко, запавшее ночью в душу, проклюнулось, проросло, цвет пустило.



– Ой, Иванко, мне так тревожно, не знаю – почему. – И в ухо: – Не надо
было нам ТАК. Мне не надо было ТАК… ночью. Хороший ты мой…



Руку – ей на плечо, к себе эту душу!..



– Успокойся, моя славная. С нами Бог.



Но трясло, трясло – почти до самого города. Старый мотор захлёбывался, кашлял, но работал, до конечной дотащил без остановок.



Скамья у входа в автовокзал была пуста. Иван поставил сумку, посмотрел на Катю:



– Я отлучусь...



– Иванко! Вовращайся поскорее...



– Вернусь!.. – Уже издали. Удаляясь...



Какое богатство развернулось на этом рыночке! Стихийный, а сколько всего тут! Нежная брынза. Творог с прожелтью масла. Зелень...



И тюльпаны. У человека несомненно восточной наружности. Яркие, зовущие.



– Мне три.



– Жёлтые?



– Вот эти. Красные.



– Десят грывен.



– Вот, возьмите, пожалуйста.



Восточная наружность благодарно поклонилась. Умеют же люди быть обходительными! Когда это нужно.



Нужно... Ещё огурчиков нужно. И ещё...



– Ой, що ж це діється! – Тётка рядом, чуть слева, завопила отчаянно: –
Украли! От тільки були, от зараз були гроші – і нема вже! Люди,
людоньки!..****************



Базар в одно мгновение объединился общим любопытством. Внимание сотен
глаз сосредоточилось на площадной мистерии, непридуманной и нежеланной
для Паскевича. Он подался в сторону.



Но в следующее мгновение возник откуда-то цветной.*****************
Будто из-под земли. Будто в скверной пьесе. Но – не вымысел, не призрак.
Наяву.



– Стой! – За руку сзватил. – Я давно за тобой наблюдаю, парень. Пойдём. –
И притихшей тётке: – Вас, гражданка, тоже попрошу пройти за мной.



Пошли, так пошли. На другую сторону улицы. По брусчатке, выложенной веером, гладко отшлифованной.



Да, Господи, пророку Ионе не удалось. А теперь, в эту минуту, может быть, удастся?



Иван резко дёрнул на себя мента, вывернулся из-под него и к браме побежал – близкой, открытой.



Мелькнула сбоку тень какая-то. Тюльпаны на тротуар упали, лепестки рассыпались. Сознание взрыв потряс, ослепил.



Глухие удары из потусторонней жизни чёрными пятнами расплылись по
лазоревому плёсу морской лагуны. В воде тонул мальчишка. Тёмные, замытые
водой волосёнки. Ручки, машущие к берегу...



И вдруг явилась Катенька, Катруся. С рисунка, с экспромта. В воду бросилась. И вода затопила всё-всё.









...Окатила холодом. Переменила. Промыла и открыла глаза. Заставила посмотреть:



на потолок, подёрнутый копотью, и на лампочку в углу, за решёткой,



на дымный свет,



на окошко в двери, шестиугольное.



Да, чрево кита. Но другое. И Ниневия другая ожидает. Другого пророка.



И себя оглядел. Заставил подняться с цементного пола, сел на грубую плаху лавки.



«Господи, мы попались. Мы вернулись, Господи. По Твоей воле... Господи,
Господи, а Катя? Где она? Ведь и адреса нет. Думали, отправляемся в
гнездо уютное, домой...»



«Спокойно, Иван. Ты вошёл в покой Божий. Не заботься ни о чём. Я Сам обо всём позабочусь».



Неожиданный скрип царапнул кожу – открылась дверь.



Цветной, уже другой – кряжистый, державный – нарисовался в проёме. Грассируя баритоном, пригласил:



– Пожалуйте к барьеру, сэр. В дежурку.



За ограждением, на возвышении, ответственный лейтенант вылавливал криминал из разложенных на столе бумаг.



– Паскевич Иван Андреевич. – Не отрывая глаз от стола: – Освободился из
колонии усиленного режима. Когда? Ах, вчера. – Орлиным оком в Ивана
впился: – Недолго музыка играла...



Вертухай – за спиной, наготове – угодливо-подобострастно поддакнул-подпел:



– Недолго фрайер танцевал!



– Я знаю вашу песню, Иван Андреевич, – ты, конечно, ни в чём не виноват!
– Лейтенант улыбнулся. Приветливо, сладко. – И тем не менее – будешь
сидеть. По статье сто сорок, части второй. За карманную кражу. Гражданка
Прищепа, у которой ты украл кошелёк, показала, что в нём было
восемьдесят пять рублей. Столько же обнаружено у тебя в кармане. В
одном. А в другом – какая-то мелочь. За эти восемьдесят пять рубликов
заплатишь пятью годами.



– Пять лет – не вечность, гражданин начальник. – И беззвучно – Иисусу: – Вечность, Господи, – с Тобой...»



– Ясное дело. Тебе не привыкать. Лейтенант опять заглянул в бумаги. – А, так ты ещё и местный!



– Да, гражданин начальник. Из мест лишения свободы.



– Туда же и отправишься. – И вертухаю: – Уведи его.



– Одну минуту, гражданин начальник!



– Что такое?



– Мы, наверное, больше не увидимся. Я хочу вам сказать: Иисус любит вас, мой Иисус.



– И что с того?



– Вы познакомьтесь ближе с Ним – и поймёте.



– Да? Ты правду говоришь? Но тебе же нельзя верить.



– Мне – не надо. Вы посмотрИте – как в Евангелии. Внимательно, без предубеждения, тогда, я надеюсь, поверите.



– Пойдём. – Тяжесть легла Ивану на плечо.



Они пошли по длинному коридору, милиционер и Паскевич – перед ним, не впереди.



=====

* строение при входе в зону, куда помещают вновь прибывший зэков.

** надсмотрщик (арго).

*** Ф. Г. Лорка. Сомнамбулический романс.

**** См.: Евангелие от Матфея, гл. 26, ст. 57 – 75.

***** спеши медленно (лат.)

****** Экклезиаст, гл.1, ст.8.

******** Песнь возрождения, М., 1999, №679.

********* дранку (укр.)

********** здесь: кладбище возле храма.

*********** Ой, живя на погосте, не наплачешься, значит – молчи (укр.).
В.И. Даль приводит российское соответствие єтой поговорки (песни?): «На
погосте живучи, над покойниками не наголосишься».

************ Н.А. Некрасов. Размышления у парадного подъезда.

************* дядя со стороны матери, брат матери (укр.)

************** племянника (укр.)

*************** еду (арго).

**************** Ой, что ж это творится! Украли! Вот только были, вот сейчас были деньги – и нет уже! Люди, люди!.. (укр.)

***************** милиционер, но не в зоне, а на свободе – так называемой (арго).







© 2011

Свидетельство о публикации №21102020281

Милые девушки!Искренне поздравляю всех Вас с праздником долгожданной весны, с Днём 8 Марта! Хочется пожелать Вам, хорошего настроения, радости и любви.
Так повелось, что в этот день принято дарить цветы. Но мне хотелось бы нарушить эту традицию и подарить Вам частичку природы в её прекрасном и первозданном виде. И если глядя на этот красивый лесной Мухомор на Ваших губах появиться маленькая улыбка, то это будет означать только одно - мой подарок достиг цели!
Оставайтесь красивыми, добрыми, милыми и всегда помните, что мы Вас любим!

С 8 МАРТА!


С Уважением,
Сергей Богатков
www.bogatkov.ru