Обри Винсент Бёрдслей

Aubrey Vincent Beardsley




Дата рождения:

21 августа 1872 Место рождения: Брайтон, графство Суссекс

Дата смерти:

16 марта 1898 (25 лет) Место смерти: Ментона, Франция

Гражданство: Великобритания

Обри Винсент Бёрдслей[1], англ. Aubrey Vincent Beardsley; 21 августа 1872, Брайтон, графство Суссекс — 16 марта 1898, Ментона, Франция) — английский художник-график, иллюстратор, декоратор, поэт, один из виднейших представителей английского эстетического движения 1890-х гг.
Детство и юность
Обри Бёрдсли родился в семье Винсента Пола Бёрдсли, чьими
родственниками были состоятельные лондонские ювелиры, и Элен Агнес Питт,
которая происходила из семьи врачей. Несколько поколений в семье отца
страдали от туберкулёза. В 1879 году семилетнему Обри поставили
аналогичный диагноз. Кроме того, легкомысленный отец вскоре после
свадьбы промотал все семейные деньги и, так как он из-за болезни не мог
заниматься постоянным трудом, матери, которую Обри боготворил, пришлось
зарабатывать на жизнь работой гувернантки с преподаванием музыки и
французского языка. В семье рано поняли, что их сын — вундеркинд.
Рисовать он начал с четырёх лет, под влиянием матери рано пристрастился к
английской и французской литературе, благодаря её урокам музыки он
осознал свой незаурядный талант. При поддержке нескольких
аристократических семей он занимался с известными пианистами и, как
результат, в 11 лет сочинял музыку и стихи, которые отличались редким
изяществом, а с марта 1881 года (переезд в Лондон) вместе с сестрой
Мейбл (впоследствии она стала актрисой) давал концерты, на которые
собирались до 3000 человек. После возвращения в родной Брайтон он также
находит поддержку своим талантам, ставит на школьной сцене спектакли,
некоторые из которых привлекают внимание театральных критиков. Покинув
школу, Обри сначала поступает чертёжником в студию одного лондонского
архитектора, а в возрасте семнадцати лет определяется на службу клерком в
лондонское страховое общество «The Guardian Life and Fire Insurance».
Однако службу и любительские спектакли приходится бросить: осенью юноша
начал кашлять кровью. Именно в это время из всех видов искусства
Бердслей отдаёт предпочтение изобразительному. Несмотря на болезнь,
некоторое время он посещает уроки в Вестминстерской художественной школе
у профессора Ф. Брауна по совету Эдварда Бёрн-Джонса, который, кстати, познакомил его с Оскаром Уайльдом (Oscar Wilde). Однако всего в искусстве он добился самостоятельно, и поэтому считается гениальным самоучкой.






Портрет Обри Бёрдсли работы Жака-Эмиля Бланша, 1895
Биография
Он дорожил своей репутацией меломана и библиофила. Его любовно
собранная огромная библиотека восхищала, как и блестящее знание
коллекций Британского музея и Национальной галереи. Обри Бёрдсли в
оригинале читал греческих и латинских авторов и «часто поражал учёных
остротой восприятия всех тонкостей», как писал о нём современник. Слава
настигла его в 1892 году, когда он по заказу издателя Джона Дента выполнил серию иллюстраций к роману сэра Томаса Мэлори «Смерть Артура». Одной из отличительных черт его работ являлась утончённая эротичность. Критик Сергей Маковский, который одним из первых открыл Бёрдсли русской публике, описал их в своём эссе:

Как цветы, взлелеянные рукой знатока в стеклянных оранжереях с
искусственной влагой (…) отрава слишком тонких курений и слишком
изысканных форм.

Поэтому часто существовало два их варианта: первоначальный и
утверждённый цензурой. По той же причине обыватели часто воспринимали
его неадекватно: «сеятелем общественного разврата», гомосексуалистом и
соблазнителем собственной сестры Мейбел. Сознавая это, Бёрдсли
неоднократно замечал, что «У французских полицейских существуют
серьёзные сомнения относительно моего пола». И тут же добавлял, что все
сомневающиеся «могут прийти и убедиться в нём лично» — впрочем, это было
ответом на статью в газете «St. Paul» полную грубых намёков. Но он с
восторгом говорил о художниках и писателях, совершенно враждебных к его
устремлениям. В 1894 году
Обри становится художественным редактором журнала «The yellow book»
(«Жёлтая книга»), который приобрел популярность как сборник работ
талантливых писателей, поэтов, художников, преимущественно
гомоэротической направленности. Член Клуба Гедонистов, один из «королей
дендизма», носящий в петлице увядшую розу, своим поведением он
культивировал скандал. Он произошёл, тесно связанный с трагедией Оскара Уайльда. Когда в 1895 году
обвинённый в гомосексуальной связи он отправился в тюрьму, то взял с
собой какую-то книгу жёлтого цвета. Комментировавший это журналист по
ошибке написал «the yellow book» вместо «a yellow book». Для викторианской Англии этого хватило, чтоб закрыть издание. Так Бёрдсли остался без средств к существованию.

Личная жизнь
На самом деле о личной жизни Бёрдсли доподлинно ничего неизвестно.
Она скрывалась за вежливыми письмами и чудачествами меломана,
музицирующего за роялем «в четыре руки» со скелетом. Действительно,
гостями его гостиной, увешанной японскими эротическими эстампами, были Оскар Уайльд, Роберт Росс, Альфред Дуглас (Боузи), Пьер Луи, Джон Грей,
известные своей ориентацией. Его лучшим другом был поэт-теоретик
гомосексуализма Андре Раффалович, чью книгу стихотворений «Нить и тропа»
он проиллюстрировал в 1895 году.
Однако нет ни одного документального свидетельства, опровергающего или
доказывающего гомосексуальность художника. Издатель «Жёлтой книги» Джон
Лэйн заметил однажды, что «Бёрдсли немало пострадал от слишком поспешной
оценки его искусства».

Последние годы





Иллюстрация к «Саломее»





С 1894 по 1896 год
(в это время к нему приходит невиданный успех после публикации 16
иллюстраций к уайльдовской «Саломее») его самочувствие резко
ухудшается — и тогда создаются мрачные рисунки к «Падению Дома Ашеров» Эдгара По (1895).
Сначала Обри думает о том, как бы выздороветь, потом — как
почувствовать себя немного лучше, и, наконец, — прожить ещё хоть один
месяц. Раффаловичу он писал в это время:

Я знаю, болезнь моя неизлечима, но я уверен, что можно принять меры к
тому, чтобы ход её был менее скор. Не считайте меня глупым, что я так
торгуюсь из-за нескольких месяцев, но вы поймёте, что они могут быть для
меня ценны по многим причинам. Я с наслаждением начинаю думать о том,
что выпущу две или три иллюстрированные вещицы…

31 марта 1897 года
Бёрдсли был принят в лоно католической церкви. «Среди наиболее близких
его друзей при жизни числились англиканские пасторы и католические
священники, которые отдавали должное искренности и глубине его веры»… Он
получает то, о чём страстно молил: ещё год жизни. За это время он
создал цикл иллюстраций к комедии нравов «Вольпоне» Бена Джонсона,
которые ознаменовали собой начало нового стиля. В это время он постоянно
перечитывает произведения Блеза Паскаля и пишет Раффаловичу:

Он [Паскаль] понял, что, став христианином, творческий человек должен
принести в жертву свой дар, как Магдалина жертвует своей красотой».

Смерть
Последним его пристанищем стал «лимонный рай» Ментона на берегу
Средиземного моря. Уже прикованный к постели, он в письме заклинал
своего друга-издателя Леонарда Смитерса «уничтожить все экземпляры
„Лисистраты“ и неприличных рисунков и гравировальные доски к ним». К
счастью, эта просьба не была исполнена. 16 марта 1898 года в полном
сознании, в присутствии матери и сестры, которым он поручил передать
последние приветы многочисленным друзьям, Обри Винсент Бёрдсли
скончался. На смерть художника Алджернон Суинберн написал это стихотворение (перевод выполнен И. А. Евсой):

Возвратись к нам — хотя бы во сне, -
Ты, которому равного нет,

Ты, кому безразличен вполне

Мир земных потрясений и бед.

Но любовь, что была внушена

Чудным даром, чей свет не потух, -

Ты расслышишь. И тронет она

Твой свободный и царственный дух.
Галерея

• The Climax
• The Peacock Skirt

Саломея Николаевна Андроникова была женщиной удивительной.У неё был абсолютно трезвый, даже несколько холодноватый склад ума.
И ещё: хотя бОльшую часть жизни она провела за границей, в париже, а затем в Лондоне, она никогда не забывала России, живо интересовалась всем что происходит у неё на Родине.
Мне кажется, что я в качестве почтового корреспондента был для неё небезымнтересен именно как представитель новой России.
Я написал ей, что работаю над романом "Артур и Анна", интересуюсь жизнью и творчеством композитора Артура Лурье. А надо сказать, что Саломея Николаевна и Артур Сергеевич были в близких почтовых отношениях, можно сказать даже, что между ними был своеобразный эпистолярный роман. И вот Саломея Николаевна стала для меня делать копии писем Артура Лурье к ней. Она прилежно переписывала эти не такие уж короткие письма своим изящным разборчивым почерком...
И прислала однажды мне свою фотографию (черты лица несколько подразмыты, зато стройные ножки просматриваются чётко).

Я знал, что в 1940 году Анна Ахматова посвятила Саломее Андрониковой стихотворение, названное в первой редакции "Современница", а в окончательной - "Тень".

ТЕНЬ

Что знает женщина одна о смертном часе?

О. Мандельштам

Всегда нарядней всех, всех розовей и выше,
Зачем всплываешь ты со дна погибших лет,
И память хищная передо мной колышет
Прозрачный профиль твой за стёклами карет?
Как спорили тогда - ты ангел или птица!
Соломинкой тебя назвал поэт.
Равно на всех сквозь чёрные ресницы
Дарьяльских глаз струился нежный свет.
О тень! Прости меня, но ясная погода,
Флобер, бессонница и поздняя сирень
Тебя - красавицу тринадцатого года -
И твой безоблачный и равнодушный день
Напомнили... А мне такого рода
Воспоминанья не к лицу. О тень!

9 августа 1940. Вечер.

Любопытно, что Артур Лурье, который написал музыку на эти слова, заменил "Флобера" на "Бодлера". Конечно, Бодлер был ближе к психологии людей Серебряного века, но и Флобер был выбран Ахматовой далеко не случайно. Он появился в стихотворении в качестве автора "Иродиады", героиней этой повести была библейская Саломея. В буквальном переводе Саломея означает "кроткая, тихая". Но роль Саломеи в судьбе Иоанна Крестителя оказалась поистине зловещей. В облике Саломеи Андрониковой была тихость была кроткость, но ничего зловещего не было. Она была ДЕЙСТВЕННО доброй - примером тому служит её отношение к Марине Цветаевой, которой Саломея помогала материально на протяжении многих лет.
Последние годы Саломея жила в Челси, а доме, принадлежавшем сэру Исайе Берлину, последнему герою поздней лирики Ахматовой. В письмах ко мне Саломея была вынуждена соблюдать максимальную осторожность, но в разговоре с Ларисой Васильевой она сказала: "Передайте Мише, что, конечно, Исайя был шпионом, в этом не может быть никакого сомнения!"

Саломея Николаевна Андроникова скончалась в 1982 году, не дожив нескольких месяцев до своего 94-летия.

Этой блистательной петербургской красавице посвящали стихи лучшие поэты Серебряного века. Из многих наиболее известны стихотворения Мандельштама и Анны Ахматовой.
Осип Мандельштам был влюблён (разумеется, безответно!) в княжну Саломею Андроникову и посвятил ей то стихотворение, строку для которого я взял для обозначения этого поста. Стихотворение Мандельштама  - оживший сон, чаемое поэтом волшебство над Невой. Он описывает огромную спальню Соломинки-Саломеи, куда ему, бедному маленькому поэту, вход заказан. Нужды нет - так ещё удобнее "чары деять" (Сологуб), фантазировать до умопомрачения.
Всё в ней было волшебно, всё сводило с ума не одно поколение поэтов. Уже в позднее советское время поэтесса Лариса Васильева посвятила стареющей "красавице тринадцатого года" цикл из нескольких стихотворений.
Оказалась я тщеславна
И собой горда вполне:

Саломея  Николавна
"Вы - поэт" - сказала мне.
_ Вы - поэт, - она сказала.
Вас не спутаешь ни с кем.
Без неё я это знала,
Взволновалась-то зачем?
Оттого что голос этот 
Много лет тому назад
Диктовал иным поэтам
Вдохновений летний сад...

Лариса Ник. Васильева жила тогда в Лондоне, у неё с Саломеей было тесное дружеское общение. А я дружил тогда с Ларисой и через неё - заочно - познакомился и с Саломеей Николаевной. Было ей тогда уже за 80, но у нас возникла переписка, и я стал регулярно получать из Лондона длинные письма, написанные изящным, петербургским почерком... Однажды Саломея Ник. попросила меня прислать ей только что вышедшие в Москве "Записные книжки" Александра Блока. Что я и сделал. Бандероль в Лондон из Ленинграда стоила, как сейчас помню, 48 (!) копеек. И всё благополучно дошло, о чём Саломея известила меня в очередном письме. 
Интересно, во сколько бы тысяч обошлась мне сейчас посылка ценной бандероли в Лондон?! Я посвятил Саломее стихотворение, написанное в лучших традициях Серебряного века. Оно было напечатано в журнале "Литературная Грузия" с цензурной правкой одной строки (вместо "Была еврейской богородицей" в журнале напечатано: "Став иверскою богородицей", что не имеет ровно никакого смысла). А из могих мужей Саломеи по крайней мере трое - Сергей Рафалович, Зиновий Пешков и Александр Гальперн - были евреями, и "еврейской богородицей" шутливо называла себя сама Саломея).

О нет, не Грузия грызущая.
Не злая эта Алазань,
Тоска, Соломинку сосущая,
Не ностальгический бальзам.
Была "еврейской богородицей"
Для всех, кто молод и влюблён,
Прошла времён чересполосицей
И ускользнула в Альбион.
Дарьяльских глаз её мерцающих
Иссяк искрящийся поток,
В пустыне дней пересыхающих
Пришёл её последний срок.
Не о тринадцатом, прославленном
В поэме Анны навсегда,
Её тоска - по тем оставленным,
Что не увидит никогда.
Дожить бы до конца столетия,
Знать что у века на уме...
"Как ненавижу фатум смерти я!" -
Писала мне она в письме
Последнем... умерла Соломинка,
Как все умрём в урочный час.
Но тень её - седая горлинка -
К родной Мтацминде понеслась.
Саломея Николаевна Андроникова (1888 - 1982) прожила долгую счастливую жизнь...

(окончание следует)

15 июня 1946 года Анна Ахматова написала стихотворение "Надпись на портрете":
Дымное исчадье полнолунья,
Белый мрамор в сумраке аллей,
Роковая девочка, плясунья,
Лучшая из всех камей.
От таких и погибали люди,
За такой Чингиз послал посла,
И такая на кровавом блюде
Голову Крестителя несла.

Стихотворение это имеет посвящение: "Т. В-ой", то есть Татьяне Михайловне Вечесловой, прославленной ленинградской балерине, с которой Анна Ахматова была в очень дружеских и даже более чем дружеских, отношениях. Конечно, стихотворение, в котором есть строки "РОКОВАЯ девочка", "От таких и погибали люди" - весьма сомнительный комплимент, и будь на месте Т. Вечесловой другая, обыкновенная женщина, она могла бы обидеться. Но Вечеслова, как явствует из её воспоминаний, была этим стихотворением весьма польщена.
Т.М. Вечеслова была примой Мариинского театра, вошла в историю русского-советского балета, как одна из лучших исполнительниц роли Одетты-Одиллии (которую она исполняла в паре с Галиной Улановой, в балете "Жар-птица", "Эсмеральда"...
Сама Татьяна Михайловна тоже писала стихи, которые никогда не публиковала при жизни. Я был немного знаком с ней, и однажды она дала мне подборку своих стихотворений для институтской театральной стенгазеты "Путь к сцене". Но одно стихотворение по причинам его личного характера не могло появиться в стенной газете. Но я запомнил его с первого прочтения:

Он был со мной всю ночь - мой Демон, мой Ромео,
Я даже помню вкус его голодных губ.
И поняла я то, о чём мечтать не смела,
Что Демон нежен был и был Ромео груб.

Ничего особенно "рокового" в облике Татьяны Михайловны не наблюдалось. Она была очень светлым и добрым человеком.
Но конец её долгой жизни был печален.
Когда я в последний раз позвонил ей по телефону, к трубке долго никто не подходил, а потом она ответила: Татьяны Михайловны нет. Татьяна Михайловна умерла".
Она лишилась рассудка...

Владимр Степанович Чернявский (1889 - 1946) был незаурядным актёром, чудесным чтецом (считался лучшим исполнителем стихов Александра Блока на ленинградской эстраде. Вероятно, Блок был ему необыкновенно душевно близок потому, что Чернявский сам был талантливейшим поэтом, к великому сожалению, до сих пор его стихи не опубликованы в большинстве своём. Мы печатаем его стихотворение о Саломее по рукописи, с разрешения дочери поэта, Марьяны Владимировны Чернявской, за что выражаем ей глубокую благодарность.

... И в безмолвии тяжкий бархат
Колокольчик велит раздвинуть,
Насурмлённым рабам тетрарха
Целый час каменеть и стынуть.

    (Чернявский сам исполнял в том скандальном спектакле роль одного из рабов "тетрарха", так что о том, что в театре обнажённым стоять было холодно, ему было известно не понаслышке, а по личному опыту - М.К.)

И невидящими глазами
Ни пылать, ни зажечь не смея, -
Вот - я слышу: кричит за нами
Обнажённая (вариант - птица хищная) Саломея!..
Так навеки судьба связала
Моё тело с моею ролью,
Чтоб тревогу чёрного зала
Охранять молчаливой болью
И закон трагической воли
Навсегда запретил мне слово.
Неужели для этой роли
Можно завтра нанять другого?
А когда, покорный бессилью,
Я упал у моей кулисы,
Декорация пахла пылью
И - слегка - духами актрисы...
1914
   Стихотворение очень психологически точно передаёт "тревогу чёрного зала", не на шутку взволнованного столь эпатажным спектаклем, предвидя его печальную участь...

В итальянских стихах Блока Венеция —
архетипический городсмерти.
Самое памятное изображение женщины в его цикле «Венеция»
— это Саломея, которая появляется во втором
стихотворении:

Холодный ветер от лагуны.
Гондол безмолвные гроба.
Я в эту ночь — больной и юный —
Простерт у львиного столба.

На башне, с песнею чугунной,
Гиганты бьют полночный час.
Марк утопил в лагуне лунной
Узорный свой иконостас.

В тени дворцовой галереи,
Чуть озаренная луной,
Таясь, проходит Саломея
С моей кровавой головой.

Все спит — дворцы, каналы, люди,
Лишь призрака скользящий шаг,
Лишь голова на черном блюде
Глядит с тоской в окрестный мрак

Мы читаем в записных книжках Блока, что он
заинтересовался Саломеей во время итальянского
путешествия. В дневниковой
записи 25 мая 1909 г. Блок выделяет среди других полотен
галереи Уффици картину
художника семнадцатого века Карло Дольчи, где
изображена Саломея, держащая большое плоское
блюдо с головой Иоанна
Крестителя. 28 мая, в этом же дневнике, он упоминает о
ее изображении на фресках в Колледжио дель Камбио
(здание торгового суда) в Перудже, написанных художником
эпохи Возрождения Джанниколади Паоло

Всеобщее увлечение Саломеей в России, превратившейся в
Клеопатру в дягилевском балете, началось незадолго перед
тем, как
дягилевская постановка появилась на парижской сцене.
Начало ему
положил перевод пьесы О. Уайльда, сделанный К.
Бальмонтом и
опубликованный в 1904 г.; с 1904 по 1908 г. этот перевод
выдержал
шесть изданий. Когда в 1907 г. Московский Художественный
театр
Станиславского обратился к театральному цензору за
разрешением
на постановку «Саломеи», ему было отказано. Несколько
других
театров, в том числе и провинциальных, поставили
сокращенный
вариант пьесы в 1907—1908 гг. под названием «Танец семи
покрывал», однако в истории театра они остались лишь как
эпизоды.

 



 

   
Ида Рубинштейн участвовала в борьбе за постановку «Саломеи» в Петербурге
3. Дочь банкира-еврея для своего
исполнения
Саломеи сумела собрать в 1908 г. нескольких
блистательных театральных деятелей России того времени: режиссера
Всеволода Мейерхольда, художника по костюмам и декоратора Льва Бакста,
композитора Александра Глазунова и Михаила Фокина —
хореографа
и репетитора. Однако петербургская публика фактически не
увидела спектакля: он был запрещен еще до премьеры. Но
танец с семью покрывалами, поставленный Фокиным для Рубинштейн, перекочевал в «Ночь Клеопатры» в 1909 г., как и сам костюм
Саломеи.
Н. Евреинов, «влюбленный в Уайльда», получил разрешение
на
постановку пьесы в Театре Комиссаржевской в 1908 г.
Зная, что
Синод особенно строго относится к изображению библейских
сюжетов на сцене, Евреинов убрал из пьесы все отсылки к
истории
Иоанна Крестителя. Библейские имена были заменены на
условные: Иоанн был переименован в «Прорицателя», Ирод в «Тетрарха», и даже заглавие пьесы Саломея и имя ее героини были
заменены на Царевну. Самый вызывающий эпизод пьесы,
эротический
монолог, с которым Саломея обращается к усекновенной
главе
Крестителя, был опущен. Вместо этого она требует для
поцелуя
труп «Прорицателя», произнося свои слова у края водоема,
на дне
которого лежит тело святого"

 


             


 

     
Генеральная репетиция состоялась 27 октября 1908 года.
Это
представление, на котором присутствовала петербургская
правящая и культурная элита, стало легендарным. В зале были
помощник городского головы, члены Государственного совета и
Государственной думы, в том числе пресловутый реакционер и
антисемит
В. Пуришкевич, а также Ф. Сологуб (чей декадентский
роман
«Мелкий бес» (1907) прославлял наготу), модный и по
популярности соперничавший с М. Горьким Л. Андреев (в его более
поздней пьесе «Екатерина Ивановна» появится эпизод с Саломеей),
авторюмористических рассказов Н. Тэффи и первый поэт русского
символизма Александр Блок
5, чьи стихи вдохновляла женщина в вуали. У Блока была также и личная причина прийти на
спектакль:исполнительница Саломеи, Н. Волохова, была его темной
музой. Как и «Саломея» Иды Рубинштейн, постановка
Евреинова была запрещена на следующий день, за несколько часов
до еепремьеры, что немедленно стало газетной сенсацией. Среди
главных сторонников запрета были Пуришкевич, усмотревший в
пьесе мерзкое богохульство, а также Волынский архиепископ
Антонийи Тамбовский епископ Иннокентий, которые отстаивали идею
запрета пьесы в Синоде6.

 
       
Постановка Евреинова и оформление сцены Н. Калмаковым
были стилизованными и эротическими. Декорации напоминали
работы О. Бердслея, о котором Евреинов в 1912 г.
опубликовалнебольшую монографию. Как и Блок, Евреинов был
символистом,для которого разного рода покровы представляли собой
метафоры,облекающие видимый мир и одновременно дающие возможность
проникнуть за его пределы; покровы означали для обоих
самуюсуть символистской эстетики. Обсуждая пьесу Уайльда,
поэтН. Минский пишет, что «Саломея молится телом в движении
семипокрывал»7.
Скрывающие и раскрывающие тайну тела, они изображали прозрачность —
апелляцию к символу, образующему ткань символистского искусства и поэзии Обращаясь с речью к
труппе театра Веры Комиссаржевской, Евреинов
утверждал, что в оценкеУайльда искусство «должно
быть скорее покрывалом,чем отражением» видимого
мира, и что стилем «Саломеи» является синтез, а не его историческая
достоверность. Пословам Евреинова, Уайльд смешал рококо с искусством
Древней Греции, завораживавшими красками Востока и волшебством
модернизма9. Подобно Блоку, Евреинов верил в символическое значение цвета: тело Крестителя было светящимся зеленым с
белыми ребрами, что символизировало святость, а его волосы
былилиловыми; похожее на сфинкса лицо Иродиады обрамлял
голубойпудреный парик; кожа Саломеи была оттенена
розово-сиреневым,ее струящиеся волосы были красными с золотыми прядями.
Обозреватель Биржевых ведомостей пишет, что «когда Царевна
пляшет, — все декорации заливаются красным светом, который
всесгущается и сгущается, приближаясь к только что пролитой
крови (Крестителя). Похожие на змей деревья, небо и даль "кровавятся", так сказал бы Бальмонт, и это именно то слово,
котороездесь нужно. Этот перелив пестрой декорации в один цвет
достигается с большим искусством, и впечатление получается
феерически-жутким»10.
 

Характеристика имени Саломея: Активная, деловитая,
расчетливая, она продумывает каждый свой поступок, решение, план. Это
верная, обязательная, предусмотрительная и запасливая женщина, которая
не подвержена чужому влиянию. Ей не свойственны самовольство и
самоуверенность, но у неё действительно сильная воля. Она может стать
злопамятной и мстительной. Неудачи переживает тяжело. Саломея очень
тщательно отбирает друзей и не прощает непорядочности и измены. Она
серьезно относится к выбору профессии. Склонна к мужским профессиям,
связанным с риском. Порой общественная и профессиональная деятельность
затмевает её личную жизнь. Но она женственная, обаятельная, и ничто
человеческое ей не чуждо. Чувственность в интимной близости проявляет
при условии абсолютного доверия к партнеру. Мужчину видит насквозь и
бесполезно пытается её обмануть. Не любит демонстрировать свои чувства.
Мужу верна. Строго придерживается общепринятых моральных принципов.
Домашнее хозяйство охотно доверяет матери или свекрови, а воспитанием
детей занимается сама. Подвержена инфекционным заболеваниям. Слабое
звено организма ? печень. У неё удивительная интуиция, только Саломея
редко использует её с выгодой для себя. Она во всем добивается успехов,
но всегда боится измен.

Archibald Joyce (25 May 1873 – 22 March 1963) - британский композитор легкой музыки

Три вальса Vision of Salone (1909), Passing Of Salone (1912) и Phantom
of Salone (1945) Арчибальд Джойс посвятил Саломее, невероятная
популярность образа которой в искусстве просто поразительна...






Вальс Vision of Salone (Видение Саломеи) Джойс сочинил под впечатлением
от буквально потрясших лондонскую публику в 1908 году выступлений
американской танцовщицы Мод Аллан, самым сенсационным номером которой
был как раз танец с тем же названием - Vision of Salone. Танец этот Мод
Аллан сочинила по мотивам нашумевшей тогда пьесы Оскара Уайльда
"Саломея" и выступала под музыку, специально написанную для нее другом,
бельгийским композитором Марселем Реми. На волне увлечения этой темой
был написан вальс Джойса, что , в свою очередь, обеспечило изначальный
интерес к произведениям композитора.



В 1912 году Джойс создает второй вальс на тему Саломеи - Passing Of
Salone (Смерть Саломеи). Уже в первые дни после опубликования было
раскуплено более полутора тысяч копий этого вальса, а все 50 тысяч
экземпляров первого издания разошлись в течение нескольких ближайших
месяцев...

Евангелие от матфея гл. 14 стихи 3-12
Ибо Ирод, взяв Иоанна, связал его и посадил в темницу за Иродиаду, жену Филиппа, брата своего,
потому что Иоанн говорил ему: не должно тебе иметь ее.
И хотел убить его, но боялся народа, потому что его почитали за пророка.

Во время же празднования дня рождения Ирода дочь Иродиады плясала перед собранием и угодила Ироду,

посему он с клятвою обещал ей дать, чего она ни попросит.

Она же, по наущению матери своей, сказала: дай мне здесь на блюде голову Иоанна Крестителя.

И опечалился царь, но, ради клятвы и возлежащих с ним, повелел дать ей,

и послал отсечь Иоанну голову в темнице.

И принесли голову его на блюде и дали девице, а она отнесла матери своей.

Ученики же его, придя, взяли тело его и погребли его; и пошли, возвестили Иисусу.

Вот наконец ты мой. Прозрачней мирры
Твое лицо, а кровь на желтом блюде –
Как альмандины. Волосы твои,
Такие длинные, сплету с моими –
И наши губы вровень будут... ты
Любовник мой! Еще не сыты груди,
И запах крови сладострастно мучит.
Ты не хотел смотреть, как я плясала,
Упрямый... ну, гляди, тебе спляшу
Я много лучше, чем царю. Гляди же... (Пляшет.)
Ах, в ласках я была б еще искусней!
Ресницы у тебя как шелк, а зубы
Холодные. (Коварный холод, льющий
Безумие в лобзания.) Каким
бы ты красноречивым был любовником,
Пророк, поправший красоту земную,
Даривший черни пылкие слова.
Меня ты презирал... Прими во мщенье
И сохрани мой образ навсегда!