В связи с трагическими событиями, юбилейные мероприятия переносятся на 14 декабря. Время и место проведения те же.

Воспоминания пионера – пенсионера.

Каждый раз при наступлении летних каникул перед моими родителями, как и впрочем, перед миллионами других, имевших детей – школьников вставала проблема, куда пристроить любимое чадо на лето. В советское время особого выбора не было или пионерский лагерь (для детей помладше – детсадовская дача) или выезд в деревню к родственникам у кого такая возможность была. Ещё в дошкольном возрасте я приобщился к системе пионерских лагерей, побывав в одном из лучших из них, под странным и неблагозвучным названием «Бардогон». Этот лагерь предназначался в основном для детей дальневосточных железнодорожников. Название своё он получил от расположенного поблизости населённого пункта. Лагерь был неплохо по тем временам оборудован и расположен в живописном месте Приамурья. Самым главным его достоинством было то, что детей в него доставляли в вагонах (вагончиках) по собственной железной дороге. Эта уникальная железная дорога так и называлась «Малая Амурская железная дорога имени Л.М.Кагановича». В те времена все, что было достойного на железной дороге, называлось именем народного комиссара путей сообщения - уважаемого Лазаря Моисеевича. Если я не ошибаюсь, то и лучший на всём Дальнем Востоке пионерский лагерь тоже носил это имя.
Лагерь находился в десяти километрах от города Свободный (точнее от его пригорода Михайло-Чесноковской). Кроме пионерского лагеря, вокруг города Свободный располагалось ещё несколько лагерей, совсем другого назначения, но туда железные дороги проложены не были.

Министерство путей сообщения СССР – как военизированная и крайне политизированная структура возвела культ вождей в особую степень. По дорогам страны во все концы мчались, таща за собой тяжелогруженые составы, могучие магистральные паровозы: «ИС» - Иосиф Сталин, «ФД» - Феликс Дзержинский, «СО» - Серго Орджоникидзе, «Л» - надо полагать Ленин. Был, правда, ещё «Су» - Суворов (скоростной для пассажирских поездов), ну и конечно трудяга маневровый «Ов» - овечка, как его ласково называли машинисты. Назвать этот многочисленный, но неказистый с виду локомотив, именем какого либо известного партфункционера не решились.
Но я отвлёкся, извините.

Так вот впервые побывать в пионерском лагере мне довелось задолго до наступления возраста, когда принимали в этот передовой отряд советских детей. Такого отряда как «Октябрята – внучата Ильича» тогда ещё не придумали. Эта гениальная мысль идеологов партии тогда ещё не родилась в их светлых государственных головах. Октябрёнком я так и не стал, но все остальные ступени политического воспитания вкусил в полной мере.

На почти игрушечном, но полностью взаправдишном поезде, состоящем из трёх или четырёх вагонов прицепленных к красивому маленькому паровозику, мы отправились в путь. От станции со звучным названием «Сталинское Счастье» нас привезли в Бардогон, конечная станция называлась «Пионерская». Это событие нашло своё отражение в специальном общесоюзном киножурнале «Пионерия № ?». Позднее я впервые увидел себя на киноэкране перед началом фильма «Чапаев», который я смотрел тогда в первый раз. Я страшно гордился этим фактом и очень сожалел, что этот журнал показывали не долго. Некоторые из моих друзей детства успели посмотреть киножурнал и потом, завидуя, расспрашивали, как это получилось, что я попал в кино. Так что первым на большом экране из нашей семьи появился не отец, а я! Но это так в порядке шутки. Мало ли кто случайно попадает в объектив работающей кинокамеры. Звёздной болезнью я так и не заболел, хватало других, детских. Тут я был вне конкуренции и отхватил всех болезней в полной мере. О пребывании в этом первом в моей жизни лагере я помню не много.
Особенно запомнился поход (вернее экскурсия) на «поле смерти». Огромный луг в долине Амура и Зеи заливаемый при осенних наводнениях был весь покрыт кочками. Ярко зелёная трава кочек покрывала пушистым ковром всё поле почти до горизонта.
Я был маленьким и горизонт мой был повидимому не таким далёким, как мне казалось тогда. Но травяной ковер, как и полагается настоящему ковру, был не однотонный, а с ярким цветным рисунком. На лугу в изобилии, которому позавидовали бы иные культурные клумбы, росли большие яркие дальневосточные цветы. Это были пионы (белые и розовые), ярко красные с чёрными крапинками на лепестках саранки (в европейской части их называют лилиями) и ирисы синие и желтые. Над всем этим цветастым великолепием летали разнообразные крылатые насекомые: яркие бабочки (особенно красивыми были махаоны) и большие стрекозы, а так же проносились, как бомбовозы, всякие жуки. Громко щебетали невидимые в высокой траве птицы. Несколько раз, буквально из-под ног нашего отряда, вспархивали длиннохвостые фазаны.
Всю эту идиллическую картину нарушали только установленные на поле бетонные бронеколпаки. Воспитательница объяснила, что это осталось от войны. С опаской мы заглядывали через полуоткрытые заржавевшие двери внутрь. В полумраке маленького помещения в ржавой болотной воде стояли какие-то металлические конструкции около узкого окна амбразуры. По воде расходились волны от плавающих лягушек. Пахло сыростью и какой-то тухлятиной. Это был запах недавно прошедшей войны.
Набрав огромные охапки цветов, для украшения лагеря к родительскому дню, мы ушли обратно с двойным чувством радости и какой-то непонятной тревоги.
В наступивший Родительский день, у всех детей – обитателей лагеря, был большой праздник. На этот раз паровозик привёз родителей. Маленькие вагончики, заполненные до отказа, не смогли за один рейс перевезти всех желающих (больших взрослых они вмещали гораздо меньше чем детей). Пришлось делать ещё две поездки. Приехали и артисты, которые должны были придать событию особую праздничность. Для меня это был двойной праздник, поскольку в группе артистов были мои мама и папа.
Все домики лагеря и даже большая лагерная карусель нашими стараниями были украшены цветами. Приехавшим оформление очень понравилось и они, с особым удовольствием, угощали своих детей привезёнными лакомствами.
На большой открытой эстраде так же украшенной цветами был разыгран спектакль о подвигах русских богатырей в их борьбе со всякими злодеями. Публика особенно дети очень живо реагировали на поражение очередного чудища и громкими аплодисментами приветствовали победу богатыря. В финале спектакля Добрыня Никитич так увлекся, размахивая мечом, что, ударив по голове Кощея Бессмертного, натурально ранил его. Мне было очень жалко дядю Севу Полетика, игравшего Кощея, когда ему делали перевязку за кулисами. Рана была сильная и из под повязки сочилась кровь. Рядом валялась бутафорская голова (череп) из папье-маше, с рубленой дырой на темени. Я в отличие от всех других зрителей хорошо понимал, что в театре всякое бывает и сочувствовал артисту, тем более что дядю Севу я хорошо знал. Он был хороший и добрый человек просто роль такая. Должен же кто-то изображать и злодеев. И играть надо так, чтобы было страшно за главного героя, а вдруг он не победит. Иначе спектакль будет не интересным.
Вот и всё, что мне запомнилось от пребывания в пионерском лагере, со странным названием «Бардогон».

Лагерь ГОРОНО

В следующий раз я оказался в пионерском лагере много лет спустя, уже в 1955 году.
Всего на один месяц – июнь до начала гастролей я был отправлен родителями в самый простой пионерский лагерь ГОРОНО. Располагался этот лагерь за Камой, всего в двух остановках по железной дороге от г. Молотова. Отдыхающие пионеры размещались в старом бревенчатом двухэтажном здании сельской школы. В небольших классных комнатах были установлены металлические кровати и группами по возрасту были поселены отдельно мальчики и девочки. В актовом зале была создана столовая. Приготовленную где-то в другом месте пищу привозили в зелёных больших, военного образца, бидонах. Ничего интересного и полезного для обитателей за эту смену не произошло. Помню только общелагерные линейки – переклички, происходившие на площадке перед школой в сухую погоду и в тесном полутёмном коридоре в дождливую.
Когда линейка происходила на улице, то все стояли с ветками в руках и, как могли, отгоняли свирепых местных комаров. Таких крупных и прожорливых кровососов я не встречал больше нигде. Их назойливый писк стоял в ушах и днём и ночью. Кусали они через любую одежду, а ночью доставали даже укрытого с головой несчастного пионера.
Все были расчёсаны до болячек и лагерный врач мог только помазать их зелёнкой. Никаких других средств, в том числе и отпугивающих, просто не было.
Я с трудом дождался конца смены и был просто счастлив, когда нас увезли из этого ада.
Мама была в шоке, когда на пороге дома вместо долгожданного сына появился зелёный леопард с рюкзачком за спиной. Отмытый и подлеченный всякими мазями я приобрёл свой прежний облик. Правда стало видно, как я похудел на лагерных харчах и стало понятно сколько литров моей крови выпили за месяц летучие вампиры. Мама принялась лечить меня своим самым надёжным и проверенным средством – усиленной кормёжкой. К началу гастрольной поездки в Ленинград я уже стал выглядеть вполне приемлемо для столицы.

Трухинята



Памятуя о печальном опыте предыдущего лета, родители подошли более внимательно к летнему отдыху сына в 1956 году. Ребята и девочки из нашего дома на лето отправлялись в ведомственный лагерь от комбината «Молотовуголь», расположенный ниже по течению Камы, около посёлка под названием Трухинята. Вопрос о моём летнем пребывании в этом лагере был решен по-соседски, поскольку мои родители были знакомы и дружили почти со всеми жильцами нашего дома. Многие из них работали в системе угледобычи. Я был очень тому рад, так как в лагере будет много знакомых по нашему двору ребят, а это всегда хорошо.
В лагерь мы плыли на симпатичном колёсном пассажирском пароходике. Отправлялся он от дебаркадера стоящего почти у нашего дома под горкой. Многочисленные родители, провожавшие нас в лагерь, сразу после посадки поднялись на высокий берег и долго махали нам платочками.
Пароходик лихо развернулся и пошел вниз по течению Камы.
Я впервые плыл на настоящем пароходе. Мне всё было очень интересно. В то время как все остальные пионеры разглядывали панораму города и махали оставшимся родителям, я обошел все палубы. Мой интерес вызывало все, что я видел.
Устройство «сухопутного парохода» - паровоза я знал достаточно подробно. Мог назвать основные элементы его конструкции и сносно объяснить принцип действия. Всё моё детство прошло под аккомпанемент паровозных гудков и шипение выпускаемого пара. Бывал я и в будке машинистов во время движения локомотива. Сидя на круглом стульчике в уголке я наблюдал священнодействие членов бригады. Машинист восседал на своём месте справа и с помощью железных рычагов, с блестящими, отполированными его ладонями, ручками заставлял огнедышащего монстра делать то, что ему приказывали.
В передней части будки почти под ногами машиниста было большое огненное окно. В глубине его бушевало ярко-желтое с синими язычками пламя. Свет и сильный жар, исходившие из этой двери в ад, пугали и притягивали одновременно. Дёргая за длинный рычаг, машинист открывал и закрывал толстую железную дверку на этом окне, сообразуясь с движениями помощника. Помощник машиниста, он же кочегар, энергично зачерпывал из тендера широкой совковой лопатой уголь и, развернувшись, швырял в топку. Делал он свою тяжелую и пыльную работу как-то лихо и весело. После каждого швырка, он оборачивался ко мне и хитро подмигивал. Его, лоснящееся от пота и угольной пыли, лицо было неправдоподобно чёрным, но удивительно добрым. В своей рваной тельняшке с чёрными лицом и руками он выглядел, как выходец из преисподней, но почему-то совсем не страшный. Закончив загрузку топки, этот весёлый и сильный человек взял меня за бока и подняв к потолку кабины и дал (по команде машиниста) потянуть за свисающее сверху проволочное стремя. Раздался хриплый, но басовито-громкий паровозный гудок. Счастью моему не было предела. Машинист потянул рычаг. Огромный паровоз вздрогнул и плавно сдвинулся с места. Мы поехали на водокачку заливать воду в бочку на тендере. У меня же было ощущение, будто мы отправляемся в путь через всю страну, к сказочной, почти не реальной Москве….
Но я опять отвлёкся.

Я задержался около открытой двери машинного отделения нашего парохода. Вниз вёл крутой металлический трап. В большом жарком помещении работали две паровые машины. Они были очень похожи на тот макет, который я видел и не раз в магазине «Учколлектор» Свердловска. Но то был всего лишь макет, хотя и действующий. Все детали настоящих машин были огромные. Длинные и толстые, как оглобли, шатуны вращали такие же большие кривошипы. Большущие, как бочки, цилиндры шипели паром. Толстенные валы, уходящие через стену, вращались и крутили невидимые, но хорошо слышимые гребные колёса. Каждая машина вращала своё колесо и, когда пароход поворачивал, валы (и надетые на них колёса) крутились в разные стороны. Все эти детали вместе производили впечатление единого живого организма. По узким проходам между движущимися рычагами и колёсами ходил механик с маслёнкой. Маслёнка напоминала садовую лейку только с узким длинным носиком. Время от времени человек останавливался около того или иного механизма и, улучив момент, поливал маслом движущиеся соединённые детали. Действия механика напоминали какое-то колдовство.
Я был так увлечён и заворожен происходящим, что не заметил, как ко мне сзади подошел и взял за локоть высокий мужчина в форменной одежде и фуражке речника. «Ты что здесь делаешь мальчик?» - строго спросил он. Я очень смутился, но ответил потупясь – «Любуюсь машиной». «Что нравится? Интересно?». «Да!» - ответил я – «Мне всё здесь нравится. Я ведь первый раз на пароходе». «Ну, раз нравится, тогда пойдём со мной. Я тебе ещё кое-что покажу. Тоже будет интересно». Он подал мне свою широкую ладонь и крепко сжал мою.
Я увидел на рукаве его форменного кителя повязку с синими полосками. На повязке надпись «пом. капитана». Мы вместе прошли по узким коридорам и трапам наверх. По пути помощник капитана останавливал бегающих и расшалившихся пионеров и строгим голосом делал им замечания. Попалась нам навстречу и воспитательница лагеря. Она решила, что я что-то натворил и сразу начала меня ругать. Но мой покровитель остановил её решительным жестом руки. Улыбнувшись, он объяснил, что я ничего не натворил, а просто, мы вместе идём на верхнюю палубу. «У нас с Костей есть там одно важное дело».
Воспитательница смягчилась и попросила меня не опоздать к высадке.
«Не беспокойтесь» - ответил «пом. капитана». «Со мной он не опоздает! Нам до места плыть ещё минут сорок не меньше. Не беспокойтесь».
По узкому боковому трапу мимо надписи «Посторонним вход воспрещён!» мы поднялись на верхнюю палубу. Собственно это была не палуба, а я бы сказал крыша корабля. Плоская поверхность без ограждения почти от носа до кормы. Посредине палубы стояла невысокая, но толстая с горизонтальной полосой труба, из которой шел дым. Перед трубой находилась остеклённая со всех сторон будочка. Перед ней почти на носу на короткой мачте развевался треугольный флажок с буквами «К. Р. П.». Такие же буквы были на полоске трубы. Мы подошли к будочке и мой попутчик открыл боковую дверь. Внутри находился пост управления пароходом. У большого металлического штурвала с деревянными ручками стоял матрос и, внимательно вглядываясь вперёд, время от времени немного поворачивал колесо. Пом. капитана перекинулся несколькими фразами с рулевым и, обернувшись ко мне, жестом пригласил подойти. Через переднее стекло хорошо было видно всю ширину Камы и надвигающийся на нас огромный и высокий железнодорожный мост. По мосту медленно полз пассажирский поезд. Рулевой направил наш пароходик посредине между двумя опорами моста. Так получилось, что поезд, шедший по мосту, оказался над нами. Я испытал необычное ощущение. Много, много раз проезжая на поездах по железнодорожным мостам страны я разглядывал с высоты текущие под ними реки с кораблями и лодками. Они казались маленькими почти игрушечными плавучими букашками. И вот теперь я увидел то, что видели они снизу. Теперь поезд казался гусеницей ползущей по фермам моста. Через переплетение конструкций просматривалось устройство вагонов и паровоза. Наблюдаемое мною снизу было не менее интересно. Я поделился своими впечатлениями с пом. капитана и он посмотрел на меня каким-то новым заинтересованным взглядом.
«И какие же реки ты видел сверху?» - спросил он. Я начал перечислять: Амур, Зея, Енисей, Обь, Кама, Волга, Волхов… «Постой, постой. А ты не придумываешь? Как это ты мог видеть столько рек? Ведь тебе ещё совсем мало лет. Как ты оказался на Дальнем Востоке?». «Я не оказался! Я там родился! В городе Свободном». Лицо речника расцвело улыбкой. «Я там учился в речном училище. Это совсем рядом, в Благовещенске на Амуре слышал?».
Слышал ли я?!! - «Я жил там несколько лет и много раз ходил мимо училища».
Весь оставшийся путь помощник капитана расспрашивал меня о Благовещенске и Дальнем Востоке. Он говорил со мной, как со взрослым и мне это очень льстило. Оказывается, он бывал в нашем театре (их водили туда всем училищем на праздники). Помнил некоторые спектакли особенно «Бронепоезд 14-69». Так я совершенно случайно снова окунулся в своё детство, оказавшись в Европе, на реке Кама.
Пароходик весело шлёпал колёсами и набрав ход довольно быстро бежал по течению.
Вот уже скрылся за поворотом реки мост. Город давно кончился и мимо нас проходили берега с деревеньками и посёлками. Обменявшись сигналами, мы разошлись с большим пассажирским пароходом. Его пассажиры, столпившиеся у борта, махали нам. В ответ им с кормы нашего корабля донеслась громкая пионерская песня. Это лагерный затейник-баянист уже приступил к работе, отвлекая пионеров от беготни и шалостей. Образовался небольшой хор, который довольно стройно пел «Взвейтесь кострами синие ночи….».
Я же с разрешения старшего стоял рядом с рулевым и мечтал, что когда-нибудь поведу корабль сам. Поведу только не по реке, а по широкому и бескрайнему морю. И впереди в туманной дымке появится не прозаический Краснокамск – город бумажников, а таинственный остров «Зелёных кактусов».
«Ну, вот мы и прибыли на место» - произнёс помощник капитана. Он наклонился к торчащей из пола длинной металлической трубе с воронкой на конце, подул в неё и произнёс – «Малый ход!».
Я посмотрел по сторонам. Никакого пионерского лагеря по берегам не было видно. Только на левом берегу немного впереди нас стояла грузовая машина и три человека около неё. Они махали нам руками. Пароход загудел и начал разворачивать нос прямо на берег, где стояла машина. Гребные колёса уже не крутились. Стало довольно тихо. Под носом пароходика заскрипел песок и мы остановились. Матросы подали с носа на берег длинный деревянный трап с перилами. Началась выгрузка пассажиров.
«Вот и закончилось наше путешествие» - сказал мой покровитель. Когда мы спустились и прошли к трапу, выгрузка в основном уже закончилась. «Желаю тебе успехов. Может быть, когда-нибудь ещё встретимся на воде. Если станешь моряком, буду рад. Учись и всего достигнешь».
Мы тепло попрощались и я присоединился к толпе пионеров на берегу.
Грузовик, стоявший неподалеку от места нашей высадки, предназначался для перевозки вещей пионеров. Воспитательница попросила меня и ещё одного мальчика постарше погрузить чемоданы и рюкзаки в кузов и приехать потом с ними в лагерь. Отряды были построены и произведена перекличка. Все были на месте. На корабле никто не остался. Убрали трап. Раздался протяжный гудок. Пароходик, отработав колёсами назад, медленно сполз на глубокую воду и развернулся носом против течения. Прозвучал ещё гудок и он, медленно разгоняясь, пошел в обратный путь. Стоящий на верхней палубе-крыше помощник капитана, прощаясь, взял под козырёк. Больше я его никогда не видел, а жаль, мне очень понравился этот большой и улыбчивый человек с повязкой на рукаве.
Обратно из лагеря, когда кончилась смена, я уехал с отцом, который специально прибыл за мной. Наш театр уезжал на гастроли в город Киров. До Молотова мы плыли на обычном рейсовом речном трамвайчике. Это было уже совсем другое ощущение. Новизна события исчезла.
Пока мы с товарищем грузили вещи на машину, сводный отряд пионеров лагеря нестройной колонной отправился на место пешком. Впереди шел затейник-баянист и играл всякие песни, под которые легче идти. Когда первая из них «Шел отряд по берегу…» заканчивалась, даже отстающие были уже довольно далеко и слова последнего куплета долетали до нас не полностью. Отряд растянулся метров на сто. Отвыкшие за зиму ходить строем пионеры не особенно старались соблюдать колонну. Подбирали с пляжа камни и бросали их в реку.
Удивительное дело. Стоит человеку оказаться на берегу водоёма, как он тут же начинает бросать в воду, что попало. В этом есть, что-то от наших далёких предков. Особое удовольствие некоторым доставляет, бросив в воду бутылку, разбить её камнем в воде и утопить. Так что прибрежная полоса дна, скорее всего, усеяна осколками битых бутылок и прочим хламом.
Уйдя довольно далеко, отряд свернул вправо от берега и скоро исчез из виду совсем.
Погрузив последний чемодан, мы с товарищем забрались в кузов и удобно расположились на мягких рюкзаках. Завхоз и водитель залезли в кабину и машина, заурчав, тронулась в путь. Было удобно мягко и интересно. Сверху хорошо было наблюдать за дорогой и окрестностями.
Но наше удовольствие продлилось не долго. Проехав метров триста по берегу, машина застряла. Наш путь пересекал небольшой ручеек, стекающий на пляж с крутого берегового откоса. Растекаясь по пляжу берега, он образовал участок мокрого неплотного песка. Тяжелогруженая машина, въехав на него задними колёсами, провалилась и застряла. Попытки выбраться задним ходом успеха не имели. Колёса ещё глубже зарылись в песок. Водитель и завхоз вылезли из машины и обойдя её начали обсуждать сложившуюся ситуацию. Разговор их носил острый полемический характер с употреблением различных чисто народных технических терминов. Суть его сводилась к тому, что надо было ехать тем путём, которым приехали на берег. «Пусть немного длиннее, но зато надёжно» - убеждал завхоза водитель. Теперь мы будем ночевать в этом ручье если не найдём трактор. Нам с товарищем эта идея очень понравилась. Лето тёплое, рюкзаки мягкие и потом, это же настоящее приключение. Чего ещё могли желать мальчишки, оказавшись без опеки родителей за городом. Лагерная смена начиналась очень интересно. Но радость наша была не долгой. Взрослые, вспомнив о нашем присутствии, нашли нам достойное применение. Завхоз ушел искать трактор, а водитель, достав из-за кабины лопату, велел нам откапывать задние колёса грузовика. Работа не сложная, но трудность заключалась в том, что надо было лазить под просевший кузов выгребать оттуда мокрый песок. Выкопанные нами пологие ямы по ходу колёс вперёд, быстро заполнялись водой, а оплывающие песчаные края их превращали эту работу в мартышкин труд. Водитель, взяв топор, поднялся на берег и углубился в лес. Через некоторое время он вернулся с охапкой веток и лапника. Мы, под его руководством, уложили ветки под колёса, накрыв сверху лапником и создали, таким образом, подобие гати. Пока мы отдыхали, отряхивались и сохли на ветерке, машина выкарабкалась из ямы и проехав метра два три снова стала закапываться. Водитель вовремя остановил это бесполезное дело и попросил перенести ветки вперёд под колёса. На этот раз подкапывать пришлось не так много и, спустя полчаса, машина прошла ещё три метра. Поняв, что таким образом мы выберемся, до плотного песка оставалось совсем немного, водитель решил нас пожалеть и взял лопату сам. Нам же он достал из кабины термос с чаем и какие-то пирожки. Как оказалось, они были с капустой. Такие вкусные пирожки я ел только у мамы, а мой товарищ вообще впервые в жизни. Пока мы расправлялись с едой, опытный в таких делах водитель выкатил машину из западни. Поблагодарив водителя за вкусные пирожки, мы залезли в кузов. Дальнейшая дорога до лагеря прошла без приключений. Когда мы свернули и въехали в лес, навстречу нам вышла группа ребят старших пионеров во главе с завхозом. Он не нашел трактора и решил привести нам на подмогу отряд. Мы с товарищем были горды тем, что помощь не понадобилась. Шумной ватагой ребята заняли кузов, а завхоз нехотя полез в кабину. О чём и как они говорили с водителем нетрудно догадаться. В лагерь мы возвращались триумфаторами. По просьбе завхоза нам, как героям, был устроен отдельный обед. Прибывших ранее пионеров уже давно покормили и распределили по отрядам. Повар, узнав от шофёра про наши подвиги, выдал по два лишних стакана компота.
Серёжу, моего нового товарища, как старшего, распределили в первый отряд, а меня по возрасту, в третий. В комнате, где мне предстояло жить, уже были ребята, но для меня койка была занята моим одноклассником и товарищем по играм во дворе Лёшей Васильевым. Так мы вместе и прожили эту лагерную смену. Но Сергей не забыл о нашем приключении. Время от времени, он, встречая нас на территории, подходил и спрашивал «Как дела? Никто не обижает? Если что вы скажите, я разберусь и помогу».

Меня и Лёшу никто не обижал. Интересная лагерная жизнь не оставляла времени для взаимных претензий и разборок. В лагере работали разные кружки, были интересные сборы с кострами до ночи и песнями под баян.
Особенно запомнились два события: поход с ночёвкой к легендарной пещере Колчака и праздник – карнавал. О них немного подробнее.
Наш третий отряд отправился в поход в полном составе с пионервожатым и физруком.
Накануне нам объяснили, что мы пойдём к пещере, в которой, по народному преданию, отступающими колчаковцами, спрятаны сокровища. Шли мы бодро с пионерскими песнями. Подбадривать никого не пришлось. Перед глазами у каждого маячила, переливаясь самоцветными камнями, сказочная пещера. Шли довольно долго даже два раза делали привал. Но отдыхали не долго всех подгоняла романтика кладоискательства.
На деле оказалось не так романтично. В крутом обрывистом склоне горы на высоте примерно метров десять просматривалась невысокая горизонтальная щель. Взрослые сразу же пресекли попытки отдельных нетерпеливых пионеров полезть на обрыв к пещере. Всё это будет завтра, а сегодня мы будем учиться разбивать походный лагерь и готовить еду.
«Вечером у костра я вам расскажу, как мы проникнем в пещеру и, что нас там может ожидать» - сказал физрук. «До завтра я запрещаю вам приближаться к обрыву. Склон непрочный осыпающийся и можно сорваться. Врача в нашей группе нет. Я рассчитываю на ваше благоразумие и пионерскую дисциплину. Если кто ослушается, завтра к пещере не пойдёт, а останется внизу. Он будет сторожить лагерь и жечь костёр для обеда».
Физруком было обещано, что те, кто отличатся в постановке палаток и разжигании костра одной спичкой, полезут на гору первыми. Стимул был эффективный, Все с энтузиазмом принялись соревноваться в освоении туристских премудростей. Мне удалось оказаться в числе первых. Сказался опыт всей предыдущей жизни и совместные с отцом выезды на рыбалку.
Когда был готов обед, солнце уже садилось. Обедали уже в сумерках. После обеда все собрались вокруг главного большого костра и со вниманием слушали физрука. Наш спорторганизатор оказался на самом деле студентом старшего курса горного института и большим знатоком Урала. Находясь на студенческой практике, он исходил все горы от Магнитогорска до Полярного Урала. Знал множество всяких историй и мог красочно рассказать о событиях дореволюционных, времён гражданской войны и совсем недавней истории края. Мы слушали его до поздней ночи, пока сон не сморил нас, уставших за день. Мы расползлись по палаткам и быстро угомонились.
Утром после завтрака был организован подъём к входу в пещеру. Сверху горы была спущена прочная длинная верёвка. Верхний конец верёвки был закреплён на стволе большой сосны. Держась за верёвку и перебирая руками, мы один за другим, поднялись на небольшую площадку перед входом. Входом это можно было назвать сильно преувеличивая. Наш руководитель, обвязанный верёвкой, влез внутрь на четвереньках. Верёвка змеилась, уходя в темноту пещеры. Некоторое время можно было видеть лучик фонарика скользящий по неровным стенам. Потом свет фонаря исчез и, только по движению верёвки можно было судить о том, как передвигается наш первопроходец. Спустя какое-то время физрук вылез из пещеры и сказал, что мы можем по одному вползать вдоль верёвки вслед за ним. Выстроилась очередь из желающих. Тут выяснилось, что далеко не все хотят внутрь. Некоторые отказались и остались снаружи. Пошли человек 10 – 15 и среди них даже три девочки. Мы пробрались по невысокому тоннелю в довольно большую «комнату». Потолок был такой высокий, что инструктор мог стоять в рост и вытянутой вверх рукой не доставал его. В пещере было прохладно и сухо. Стены были из плотного песчаника. Дышалось легко. Наши голоса звучали глухо. Было немного жутковато. Я вспомнил сказки Бажова о подземном царстве Хозяйки Медной горы. Физрук, стоя посредине комнаты, обвёл вкруг лучом фонарика, чтобы мы могли оценить размеры помещения. В дальнем от нас углу комнаты был ещё один тоннель. Высота его была такой, что пионеры могли бы пройти по нему, почти не сгибаясь. Под ногами был чистый крупный песок как на пляже. Мы сели на пол вокруг камня, на котором расположился инструктор. И он рассказал нам при свете фонаря о том кто такие спелеологи. Как они исследуют пещеры. Какие сложности бывают в таких экспедициях и какие правила безопасности следует соблюдать, залезая в пещеру. И ещё он сказал, что вот тот тоннель, что в углу, тянется на многие сотни метров и имеет большое количество ответвлений. Если пойти по нему, не имея опыта, то очень легко можно заблудиться и никто не найдёт. В этой пещере уже не раз были спелеологи, но всю её ещё не обследовали и никаких сокровищ пока найдено не было. Так что нам их искать бесполезно и небезопасно.
«Может быть, кто-нибудь из вас, когда вырастет, станет спелеологом. Если ему повезёт, найдёт клад Колчака» - сказал он в завершение беседы. «И ещё прошу вас всех» - добавил он – «Сейчас мы выйдем на поверхность. Там нас ждут ребята, которые не захотели полезть в пещеру с нами. Они не испугались и в обычной обстановке они не трусы. Но пещера, как закрытое пространство, для них непреодолимое испытание. Далеко не всякий человек, даже взрослый, может преодолеть в себе ощущение боязни замкнутого пространства. Это свойство нервной системы, своего рода болезнь и смеяться над этим неприлично и позорно. Может быть, кто-то из вас будет рассказывать, что видел сокровища, привидения и прочую чушь. Пусть это будет на его совести. Настоящий спелеолог-исследователь никогда не опустится до вранья. Надеюсь, и вы усвоите этот урок».
Прошло много лет. Я не стал спелеологом, но за свою жизнь побывал во многих пещерах: Ново-Афонской, Саблинской, в пещере Сиглуды и, конечно, в королеве пещер Кунгурской. Каждая из них по-своему хороша и интересна. Но первая экскурсия в пещеру Колчака мне запомнилась навсегда. И слова нашего физрука я помню, по сей день. Педагогическое воздействие его лекции, проведённой в столь необычной обстановке, не идёт ни в какое сравнение с любым, даже мастерским, уроком в классе.
Ребята и девочки, которые ждали нашего возвращения снаружи, обступили нас и забросали вопросами.
«Ну, как там? Что вы видели? Где сокровища Колчака? Было ли вам страшно в тёмной пещере?»
Ни сразу, ни позднее, я не слышал, чтобы кто-то придумал и рассказал небылицу о пещере. Урок, преподанный нам под землёй, был усвоен хорошо. Уже на площадке перед входом физрук (студент-геолог) обратил наше внимание на структуру обрывистого склона, на котором мы стояли. Он состоял из песчаных слоёв разного оттенка желтых, оранжевых, светло и тёмно коричневых. Слои образовывали разнообразные волнистые горизонтальные полосы. Мы обратили внимание, что в некоторых местах попадались слои необычно розового цвета. Они поблескивали и искрились на солнце. Будущий геолог на наших глазах поднялся по верёвке выше входа в пещеру. Поработав там ножом, извлёк плоский кусок камня. Спустившись к нам, он показал его и объяснил, что это за минерал. Необычный камень размером с его ладонь и толщиной сантиметра три был приятного розового цвета. Поперечная структура его выглядела, как плотно спрессованные, тонкие, параллельные розовые волоски.
Наш знаток пояснил нам, что минерал этот называется гипс-селенит (т.е. лунный). Это хороший декоративный и поделочный камень. Он легко обрабатывается стальным инструментом и хорошо полируется. В доказательство он легко поскоблил образец ножом. Этот минерал встречается на Урале во многих местах.
Местные жители с давних пор из него вырезают различные поделки (фигурки зверей, пепельницы…) Будучи отполированными, они очень красиво выглядят. Позднее я не раз видел сувениры, выполненные из селенита. Действительно очень красиво. Необычное напоминание о том далёком походе я получил на выставке сокровищ из гробницы египетского царя Тутанхамона. Украшенные изящной резьбой священные сосуды были также выполнены из этого розового камня.
Когда мы все спустились вниз к своему палаточному лагерю и пообедали то, бродя в окрестностях вдоль осыпи, я нашел кусок селенита. Этот памятный сувенир хранится у меня дома, напоминая об этом походе и Уральском периоде моей жизни.
Другим памятным событием лагерной жизни был общий карнавал-маскарад. Предупреждённые загодя все пионеры готовились к нему с большим энтузиазмом и фантазией. Каких только масок и костюмов придумано не было.
Я изображал индейца с перьями на голове. Лицо было разрисовано боевой раскраской (как я её себе представлял по рассказам Ф.Купера). Был и лук со стрелами и бахрома на брюках. По решению жюри я даже получил грамоту от совета лагеря.
Но, конечно же, самыми лучшими выдумщиками оказались ребята и девочки из старших отрядов. Мне было особенно приятно стать очевидцем триумфа моего старшего товарища Серёжи и ещё одной девочки. Они устроили целое представление гвоздем, которого был, стилизованный под американский, танец Рок-н-ролл. Серёжа был в костюме изображавшем «поджигателя войны» – американского солдата. В зелёной армейской форме с высокими ботинками на шнурках и каске он очень напоминал картинки из журналов «Крокодил» того времени. Вначале он под ритмичную американскую музыку с горящими факелами в руках плясал один. Факелы в руках Сергея очень быстро мелькали, вращаясь и должны были изображать пляску смерти. Затем выходила девочка в лёгком платье и они танцевали рок-н-ролл, изображая моральное разложение американской армии и общества в целом. Разлагались они очень динамично и даже красиво. Успех был оглушительный. Все присутствующие даже взрослые хлопали до боли в ладошах. Первый приз – большой пирог с яблоками по праву достался этой паре. Призовой пирог, конечно же, был съеден сообща и даже мне достался кусочек.
Уже позднее, в личной доверительной беседе, Сергей объяснил мне - несмышленышу, почему они выбрали именно такие костюмы и поставили свой номер. Рок-н-ролл был, в то время, в нашей стране, запрещён и его исполнение осуждалось властями, как низкопоклонство перед западом. Тогда даже танго не одобрялось. Они назывались танцами «стиляг» и за такой танец можно было вылететь из комсомола.

Кто такие «стиляги» я уже тогда знал. Их часто изображали в карикатурном виде на страницах «Крокодила». В нашем дворе тоже был свой образец - Володя Гусельников по прозвищу «долговяз». Володя был из москвичей и ходил в нарочито модной одежде привезённой с собой из столицы. Это был высокий (отсюда и прозвище) красивый десятиклассник. Его общий вид и манеры целиком соответствовали классическому понятию «стиляги». На голове возвышался кок – это такой чуб, зачёсанный кверху. Одет он был (если не шел в школу) в широкий клетчатый пиджак, узкие брюки-дудочки (ещё их называли «макароны»), а на ногах ботинки на толстой белой подошве – «манной каше». Яркий галстук дополнял всё это великолепие. Единственно, что его отличало от карикатурного «стиляги», это отсутствие тоненьких усиков. Они ещё у него не росли. Старшие дворовые девочки липли к нему, как мухи и часто ходили в его дом слушать западные пластинки, которых он привёз с собой довольно много. Мне однажды тоже довелось послушать такой концерт.
Моего соседа по лестничной клетке, старшего брата моей одноклассницы Тани, Юру Плохих «долговяз» пригласил послушать новую пластинку. По просьбе Юры, Гусельников разрешил взять меня с собой, поставив суровое условие никому нигде не рассказывать об этом. Я был очень польщён таким доверием и сдержал своё обещание. Слушали мы запись Луи Армстронга. Мне услышанная музыка и песни показались необычными. Они сильно отличались от того, что я слышал до сих пор по радиотрансляции и на патефоне. Громко, ритмично, порой отрывисто, но, местами, очень мелодично. Голос певца низкий с хрипотцой и, несмотря на английский язык, эмоционально понятный и задевающий внутренние душевные струны. Так состоялось моё первое знакомство с западной джазовой музыкой.
Слушая Армстронга, я во все глаза разглядывал необычный радиоаппарат, на котором проигрывались пластинки. Именно он, а не музыка запомнился мне больше всего в этот день. Аппарат, который хозяин дома называл «комбайн», был зарубежного производства и представлял собой, среднего размера деревянный полированный шкаф, стоящий прямо на полу. Посредине в нём было установлено совершенно новое не виденное мною ранее устройство под названием телевизор. В небольшом стеклянном окошечке размером с тетрадный лист должно было появляться изображение. Телецентр в Молотове ещё только строился и смотреть было нечего. За ненадобностью окошечко закрывалось специальной тряпочной шторочкой в тон общей окраски шкафа. Ниже телевизора был расположен радиоприёмник с большой светящейся стеклянной шкалой и зелёным мигающим глазом.
На шкале находилось большое количество названий городов мира на иностранном языке.
Наверху шкафа в средней части над телевизором была специальная полированная крышка, под которой находился электрический патефон-проигрыватель. Такой же только больше по размеру вращающийся диск для пластинок и тонкий лёгкий адаптер для иголок. Адаптер сам плавно опускался на начало пластинки и подпрыгивал кверху после окончания. При этом пластинка сама останавливалась, а адаптер сам перемещался в начало. Как зачарованный я наблюдал за автоматическими действиями сложного механизма и пытался понять, как это всё происходит. Звучание у «комбайна» было очень натуральное без щелчков и шипения, как на нашем патефоне или по радиотрансляции. Звук исходил из, задрапированных тканью, боковых стенок и наполнял всю комнату. Качество было преотличное, как на настоящем концерте в большом зале.
Я сидел на удобном мягком диване и целиком был поглощён созерцанием окружающей обстановки. Эта квартира была обставлена дорогой мебелью, которой я до сих пор не видел нигде. Может быть только в московской квартире наших родственников Бекназаровых или в той комнате, которую нам предоставляли во время гастролей в Ленинграде. Но здесь чувствовалась атмосфера чего-то совсем непостижимо недоступного. И большой застеклённый шкаф с красивой посудой и статуэтками. Совсем как в музее. И красивый рисунок на стенах оклеенных бумагой. Массивные малиновые шторы с бахромой и кистями на дверях и окнах. Круглый полированный стол на изогнутых ножках и такие же ножки у стульев, а сидения и спинки стульев, как в театре, обиты такой же тканью что и шторы. На стене висела картина в блестящей, как золото, раме с изображением вида старой Москвы с кремлём.
Володя и Юра совсем про меня забыли и обсуждали музыку, которая неслась из музыкального шкафа – «комбайна». Когда под окнами проходил трамвай, Володя морщился, как от зубной боли и прибавлял и без того большую громкость, чтобы заглушить скрежет трамвайных колёс на повороте. Несколько раз он чтобы не портить впечатление ставил пластинку сначала. За пару часов, которые я провёл в компании этих ребят, мои знания о джазе и его корифеях существенно расширились. Что же касается разлагающего влияния джаза на молодёжь, которого так боялись наши многочисленные идеологические воспитатели, время показало, что их опасения были надуманы и напрасны. Стиляга Володя впоследствии стал классным врачом скорой помощи и, увы, погиб при выполнении срочного выезда, а Юра стал кинооператором на открывшейся Пермской студии телевидения и снимал неплохие запоминающиеся сюжеты о жителях города и области. Зарубежная джазовая музыка их ничуть не испортила.
Ну, вот я опять отвлёкся.

Сергей объяснил мне, что просто танцевать на людях западные танцы (рок-н-ролл и буги-вуги) никто не рискнул бы. Зато в карнавальной инсценировке, когда танец исполняют заведомо отрицательные персонажи, можно показывать что угодно. Они всё равно плохие и если получится показать их ещё хуже, то это даже одобряется. Для меня этот факт стал своего рода открытием. Оказывается можно достичь желаемого, прибегая к такому приёму обезоруживания критиков и цензоров.
Позднее я не раз обнаруживал подобные приёмы и в литературе и в сценических постановках и даже в кинофильмах. Отец, к тому времени сыгравший в кино двух отрицательных персонажей, подтвердил моё открытие. По его словам выходило, что для актёра интереснее исполнение ролей антигероев, поскольку шире простор для творческой импровизации. Нет той зашоренности, свойственной положительным героям, где каждое слово и каждый жест идеологически выдержаны и подчиняются главной задаче автора и режиссёра. Когда он приехал за мной в лагерь, чтобы забрать с собой на гастроли в Киров, на долгом пути по берегу Камы до причала в Нижних Муллах, мы беседовали на эту тему.
Проходя мимо небольшого прудика, отец вдруг остановился и, взяв с земли палку, выудил из него длинный стебель водяного растения. На одном конце тонкого стебля находилась розетка красивых резных листочков, а вот на другом я увидел натуральный четырёхлапый якорь. По лицу отца было видно, что он очень рад увидеть это растение. «Вот Костя» - сказал он – «Я неожиданно для себя встретил в этих краях своего земляка. Это растение называется чилим или водяной орех. На моей родине в Астраханской дельте растёт много чилима. Местные жители его собирают и солят. Внутри якоря находится съедобное ядрышко. Это наше астраханское лакомство!». Отец всегда помнил о родной Астрахани.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Далее шел текст об Артеке, который в полном объёме вошел в сайт «Артековец» (создатели сайта назвали его книгой и озаглавили - «НЕИЗВЕСТНЫЙ АРТЕК».
См. http://www.artekovetc.ru/0k...