Город доживал свои последние часы в режиме замедленной съёмки. Газетные листы, гонимые ледяным ветром, липли к мокрому асфальту, выставляя напоказ жирные заголовки: «КОФЕМАТИК УХОДИТ СО СЦЕНЫ». Старый лис Анджело, архитектор целлулоидных кошмаров, внезапно вспомнил, что у него есть не только власть над тенями, но и саксофон, в раструбе которого застряла его собственная проданная душа.[ Читать далее... → ]

Тьма в переулке была такой густой, что её можно было резать бритвой. Воздух пропитался озоном и запахом палёной резины — парфюм города, который слишком долго заигрывал с бездной. Они снова взяли «Хонду‑Фит». Маленькая, юркая, незаметная, как эхо выстрела в грозу — идеальный инструмент для дела, не терпящего лишних глаз.[ Читать далее... → ]

Локация: Павильон № 7, киностудия «Бездна Розовых Снов».

Декорации имитировали городской сквер, рожденный в лихорадочном бреду сюрреалиста. Пластиковые деревья скалились голыми ветвями, выцветшая трава напоминала ковер в дешевом придорожном мотеле. Туман от дым-машины лип к ногам, как голодное существо, высасывающее остатки воли из каждого, кто переступил порог этого целлулоидного ада.[ Читать далее... → ]

В офисе АДД пахло озоном, дешёвым табаком и безнадёжностью. Единственная лампа под зелёным абажуром раскачивалась, как повешенный, отбрасывая на стены дёрганые, изломанные тени.[ Читать далее... → ]

Свидетель в «Тили‑Вилли»


Полдень на бульваре Манхолланд‑Драйв застыл, как предсмертная судорога. Солнце не давало тепла — оно выжигало город мертвенно‑белым светом, превращая реальность в передержанный негатив старой фотоплёнки. В вязком воздухе вибрировал низкочастотный, физически ощутимый гул — так рокочет неисправный трансформатор в подвале морга, прежде чем сжечь предохранители вместе со зданием.

Внутри кафе «Тили‑Вилли» царил полумрак, густо замешанный на запахе пригорелого жира и застарелого страха. Неоновая литера «Т» на вывеске дёргалась в конвульсиях, издавая сухой треск, похожий на звук ломающихся костей под сапогом коллектора.

Крокодил Гена сидел в угловой кабинке, не снимая фетровой шляпы. Его морда, высеченная из грубой окаменевшей кожи, напоминала надгробие на заброшенном кладбище. Он медленно, с гипнотической, пугающей методичностью размешивал сахар в остывшем чёрном кофе. Напротив, вжимаясь в кожаное сиденье, ёрзал скунс Маврикий. Его лапы ходили ходуном, и кофе в чашке шло мелкой зыбью, выбивая лихорадочную чечётку о фарфоровые края.




— Я хотел зайти именно сюда, — прошептал Маврикий, не сводя остекленевшего взгляда с пустого, оплавленного жарой бульвара.

Гена прищурился. Его глаза превратились в две тонкие, бритвенно‑острые жёлтые щели в чешуйчатой маске детектива.

— В «Тили‑Вилли»?

— В этот «Тили‑Вилли», — Маврикий судорожно вцепился когтями в край стола.

Гена выдержал паузу. В области расследований молчание всегда весит больше, чем любые признания.

— В этот? Почему именно в этот, Маврикий?

Скунс выдавил улыбку — жалкую, перекошенную гримасу смертника, уже перешагнувшего черту, за которой начинается чистое безумие.

— Даже говорить неудобно… — Он запнулся, ища слова. Он откашлялся. Но горло не слушалось, и казалось, было забито пылью.

— Не стесняйся, — голос Гены был глубоким и холодным, как вода в заброшенном колодце. — В Агентстве Добрых Дел мы видели вещи, которые сделали бы твои фантазии детской сказкой.

— Это место… — Маврикий подался вперёд, обдав стол запахом холодного пота. — Я видел его во сне.

Гена скептически сжал челюсти. Хруст суставов потонул в гуле кафе.

— Вот как.

— Понимаешь… — Маврикий воодушевился, издав нервный, лающий смешок. — Это уже во второй раз. Один и тот же сон. Снилось, будто я сижу здесь. Но это не день и не ночь. Это странное «нечто». И там, во сне, всё было как сейчас. Кроме света. Свет исходил не от ламп… он просто был. Понимаешь? Он сочился из самих стен.

Маврикий попытался сделать глоток, но чашка застучала о зубы, как кастаньеты.

— И я боялся людей, которые были в кафе. Всех. Кроме тебя. Во сне ты стоял там… у стойки.

Маврикий медленно, с хрустом в шее, обернулся. Его взору предстала пустая стойка: засиженный жирными мухами прилавок, шипящая ядовитым паром кофемашина. Никого. Пустота, пахнущая озоном. Маврикий повернулся обратно, его голос упал до свистящего шёпота:

— Я видел во сне, что там, у стойки… тебя трясёт от ужаса, Гена. Ты, со всеми своими шрамами и пушками, был напуган до смерти. И так было в обоих снах. И мне казалось, шум в кафе становился громче, ввинчиваясь в живот тошнотворной вибрацией. От того, что тебе было страшно, мне стало ещё страшнее… — Маврикий попытался улыбнуться, но в глазах его были тени ужаса. — Но потом я понял, что это… Оно! Там! Я видел это сквозь кирпичную стену. Там, на заднем дворе, у гниющих мусорных баков… стояло Оно. И это не мафия, Гена. Не братки с заточками из подворотни. Это — нечто иное.

Маврикий впился взглядом в невозмутимое лицо рептилии.

— Я вижу эту тварь сквозь кирпич. Вижу эту морду… У Оно вместо глаз — огромные чайные блюдца с нарисованными мишенями. Из них течёт липкая, чёрная киноплёнка, заливая асфальт. А уши… они неестественно огромны, Гена. Они покрыты хронопропиленовыми макаронами, которые стекают вниз, как плавящийся на солнце пластик. Оно не двигается. Оно просто есть. Оно — сама метафизика кошмара.

Гена замер. Он не шевелил даже кончиком хвоста. Время в кафе словно превратилось в гудрон. Маврикий уставился на свои дрожащие лапы.

— Представить не могу, что бы со мной было, если бы я увидел это существо в реальности. Здесь. Сейчас.

Воцарилась тишина, прерываемая лишь тиканьем часов на стене, которые, казалось, отсчитывали секунды до детонации реальности. Маврикий жалко, и как‑то по‑детски, попытался улыбнуться.

— Вот так.

Гена не знал, где заканчивается бред и начинаются показания свидетеля, но его инстинкт ищейки заставил его встать.

— То есть… ты притащил меня сюда, чтобы проверить, нет ли его там?

— Я хотел убить этот кошмар, — Маврикий придвинулся почти вплотную, обдавая крокодила запахом отчаяния. — Думал, если выйдем и увидим, что там ничего нет, пустоту… сон сдохнет.

— Что ж, — Гена поправил шляпу, проверяя вес кобуры под мышкой. — Ясно. Идём.

Финал сцены

В глазах Маврикия вспыхнул первобытный, животный ужас. Он плёлся за Геной к выходу, как приговорённый к электрическому стулу. У стойки Гена задержался на мгновение, чтобы швырнуть мятую купюру на прилавок. Маврикий замер за его широкой зелёной спиной, беззвучно шевеля губами — то ли проклиная этот день, то ли молясь на неведомом языке стёртых воспоминаний.

Они вышли из относительной прохлады «Тили‑Вилли» в удушливый, плавящийся воздух бульвара. Гул бульвара стал невыносимым, он как бы сверлил виски стальным сверлом с победитовым наконечником. Они медленно начали обходить здание.

Ржавая стена. Гнилостный смрад от переполненных мусорных баков. Воздух дрожал и искрился помехами, как старый телевизор. Маврикий шёл на полусогнутых лапах, вжимаясь в плечо крокодила.

Внезапно из‑за угла, из густой, неестественно плотной чёрной тени, медленно выползло Оно.





Мишени вместо глаз. Чёрная киноплёнка. И хронопропиленовые макароны, свисающие с ушей твари. Маврикий издал короткий, захлёбывающийся всхлип — звук лопнувшей струны в пустом концертном зале. Его сердце просто отказалось продолжать пульсацию в одном мире с этой тварью. Скунс рухнул на грязный асфальт, как тряпичная кукла‑марионетка с отрезанными нитями.

Гена застыл. Лапа рванулась к внутреннему карману за ПМ, но потом он увидел, что произошло со скунсом, и наклонился к нему.

Фигура в тени медленно, с механической грацией покойника, подняла руку и, бесшумно уползая, скрылась за стенкой бака.

Гена опустился на колени рядом с Маврикием. Он приложил когтистую лапу к шее свидетеля. Пульса не было. Было лишь быстро остывающее тепло жизни, которая не выдержала столкновения с изнанкой реальной жестокости.

Гена поднял тяжёлый, налитый свинцом взгляд на угол стены. Там никого не было. Только пожелтевшая старая газета «Правда» лениво колыхалась на ветру, заметая следы того, чего официально в науке никогда не существовало.

Операция «Золотой фантик»


Мелкий дождь за окном агентства превратился в мелкую ледяную пыль. Гена и Чебурашка сидели под конусом тусклого света, планируя захват. На дубовом столе, вперемешку с окурками и гильзами, лежали пять искусно сделанных фантиков. Золотая фольга на картоне блестела так хищно, что могла выманить из ада самого дьявола, не говоря уже о жадной лисе.

— План простой, как выстрел в упор, — Гена постучал когтем по карте, залитой пятнами старого кофе. — Берем «Хонду Фит» в прокате. Маленькая, незаметная, как грех. Ставлю её в слепой зоне за углом от банкомата, там, где тени склада сжирают свет. Сам ложусь в засаду. В три часа ночи ты, Чебурашка, выходишь на сцену. Роль — наивный простачок, решивший поиграть с судьбой.

Чебурашка кивнул, его огромные уши в полумраке казались крыльями летучей мыши.

— А если Алиса не клюнет? Если почует запах подставы?

— Клюнет, — хмыкнул Гена, проверяя затворы наручников. — Она на золото идет как мотылек на горящую лампу. Главное — выманить их из норы.

Три часа ночи. Час волка.

Улица была мертва. Единственный фонарь у банкомата мигал в агонии, выхватывая из темноты капли дождя. Гена затаился за ржавым металлическим боксом, чувствуя, как бетонный холод пропитывает чешую. В кармане ждали наручники — холодная сталь, жаждущая запястий.

— Пошел, — скомандовал Гена.

Чебурашка, кутаясь в потрёпанный плащ, побрел к кинотеатру «У одноглазой Молли». У входа, окутанные дымом дешевого табака, ждали они. Лиса Алиса в плаще цвета свежей крови и кот Базилио в клетчатом пальто, которое скрывало не одну заточку. Базилио лениво выстукивал тростью по асфальту ритм чьего-то наивного сердца.

— Глянь-ка, Алиса! О-о-о, кто это у нас выполз на свет? — прохрипел Базилио, и голос его полоснул по тишине, как ржавая пила. — Маленький пушистый клиент с золотишком в кулаке!

Алиса выдохнула струю ядовитого дыма прямо в лицо Чебурашке.

— Пять золотых фантиков, малыш. Это запах твоего успеха или твоего приговора?

— Вы... вы меня знаете? — Чебурашка играл свою роль идеально, его голос дрожал от фальшивого страха.

— В этом городе все знают всех, Буратино, — Лиса сделала шаг вперед, и запах ее дешевых духов смешался с тяжелым запахом озона перед грозой. Она улыбнулась, обнажая слишком острые зубы.

— Я не Буратино. Я Чебурашка.

— Какая разница? У вас, наивных, один и тот же взгляд смертника, который верит в хеппи-энд. – прохрипел Базилио.




Хватка Алисы была стальной. Они взяли его в «коробочку» и привели к банкомату, который мерцал болезненным зеленым светом: «ВВЕДИТЕ ДЕПОЗИТ».

Чебурашка дрожащей лапой засунул пять фантиков в щель. Экран мигнул. «Ошибка!». В этот момент из тени, как первобытный кошмар, вырвался Гена.

— Полиция! Руки за голову! — рявкнул крокодил, и сталь наручников клацнула на запястьях Алисы раньше, чем она успела вскрикнуть.

Базилио подскочил, его единственный глаз расширился от ужаса.

— А... это... у нас там молоко убежало! — взвизгнул кот и метнулся к своей машине.

— Он большой любитель молока, хотя по морде видно, что предпочитает виски! — крикнул Гена, но Базилио уже рвал с места, обдавая детективов облаком едкого дыма и запахом жженой резины.

Скоростная трасса. Путь в никуда.

«Хонда Фит» мчалась прочь от города. Алиса, скованная и злая, лежала в багажнике. Чебурашка меланхолично чистил апельсин, глядя на проносящиеся мимо огни. Вдруг двигатель зачихал, издал предсмертный хрип и заглох. Машина остановилась на третьей полосе, посреди бескрайней темноты.

— Бензин кончился, — Гена тяжело положил голову на руль.

— Кто кончился? — переспросил Чебурашка, отправляя дольку в рот.

— Топливо, Чебурашка. 92-й. Это октановое число. В баке ноль. Кукуем.

В салоне повисла тяжелая пауза.

— Гена, а изюм бегает? — вдруг спросил Чебурашка, глядя в темноту за окном.

— С чего ты взял?

— Да Шапокляк угостила кульком... сказала «изюм». А он на зубах хрустит и разбегается в разные стороны.

— Это были тараканы, малыш, — усмехнулся Гена. — Век живи — век учись.

Через полчаса к окну наклонилось лицо, освещенное фонариком. Младший сержант Шпулькин, инспектор ДПС, смотрел на них так, будто они нарушили законы здешней вселенной.

— Почему стоим? Нарушаем?

— Бензин кончился, командир, — хмуро ответил Гена.

— И изюм тоже кончился, — добавил Чебурашка из своего угла.

Шпулькин вскипел. Его кокарда гневно сверкнула.

— Какой изюм? Вы мне голову не морочьте! У вас тут ДТП назревает, а вы про сухофрукты!

— Признайтесь, сержант, — Гена прищурился, глядя Шпулькину прямо в душу. — По глазам вижу, вы любите изюм. Потихоньку, скажите мне на ушко. Никто не узнает.

Шпулькин замялся, оглянулся на пустую трассу и шепнул:

— Ну... люблю. Грешен. Но про ДТП забудьте. Сейчас залью вам 92-го. Только про изюм — никому ни слова.

Через десять минут «Хонда» снова катилась по шоссе.

— Чудак этот Шпулькин, — заметил Чебурашка. — Хорошо, что он багажник не проверил, — Гена поправил зеркало заднего вида, в котором отражалась связанная Лиса Алиса. — Иначе нам пришлось бы объяснять, почему наш «изюм» одет в красный плащ и чертовски злится.

Игра шла на грани фола, но в этом городе по-другому не выживали. Где‑то вдали, за горизонтом, уже брезжил рассвет — серый, холодный, но всё же обещающий новый день. День, который принесёт новые загадки, новые опасности и, возможно, новые ответы.

Солнце, которое не кончается


Крокодил Гена смотрел в окно и видел телефонную будку. Солнце в этом городе не прекращалось — оно жарило с небес, как раскалённая плита в аду. Лужи на асфальте пузырились, испаряясь за минуты, а тени от деревьев дрожали в мареве горячего воздуха, словно пытались оторваться от земли и сбежать в прохладу сточных канав.

Гена сидел у окна, сдвинув поля шляпы на затылок. Пот стекал по его чешуе, оставляя солёные дорожки, похожие на следы улиток на сухом камне. В зубах была потухшая трубка — не для дыма, а для веса, чтобы челюсть не сводило от несказанных слов. Она помогала держать лицо. Лицо зверя, который видел слишком много света, выжигающего истину до белых пятен. За этой трубкой скрывалось всё: шрамы жизни и взгляд, застывший как горячий бетон, в котором больше не осталось ни капли влаги.

На входной двери, едва удерживаясь на одном ржавом гвозде, висел плакат: «Сборка, разборка и смазка пистолета ПМ».

«Опять Чебурашка учит матчасть», — подумал Гена, скользнув взглядом по схеме ударно-спускового механизма. В этой жаре мысли были слишком тяжёлыми, чтобы облекать их в звуки.

— Гена, — раздался тихий голос из шкафа картотеки. Там, среди папок с нераскрытыми делами и пожелтевших газет, служивших подстилкой для вещдоков, сидел Чебурашка. Его огромные уши вздрагивали от каждого гула проезжающей машины, ловя эхо плавящегося города.

— Гена, «АДД» — это про добро? Шапокляк нашептала мне, что это про АД.

Гена выпустил воображаемое облако дыма и посмотрел на свои когтистые лапы, серые от пыли. — В этом городе, малыш, — проговорил он хрипло, — «добро» — это просто слово. Как «солнце». Оно слепит, оно выжигает, но оно никого не греет.

Чебурашка смотрел на ядовитые блики, пляшущие по стёклам, на клетку с попугаем, который по какой‑то зловещей иронии окончательно был переименован в Хмыря. Мысли Чебурашки были тягучи, как патока в разбитой банке:

— Несмотря на этот жаркий день, Гена, мы не должны быть теми... что из Ада.

Чебурашка вздохнул и придвинул к себе сломанный карандаш. Он был «мозгом». Гена был «мускулами». Вместе они были оркестром, играющим похоронный марш в полдень.

Внезапно дверь распахнулась, впустив волну раскалённого воздуха, пахнущего раскалённым железом. Следом материализовалась Шапокляк. Запах дорогих духов настиг их позже — тяжёлый, сладковатый, смешанный с запахом мокрой шерсти вспотевшей крысы Лариски.




Она замерла на пороге, не снимая шляпки и вуали, несмотря на дикую жару. В этом слепящем свете она выглядела как бледная поганка, никогда не видевшая солнца, прячущаяся за своим дорогим макинтошем. Призрак из старого немого кино — но не нуарно‑чёрного, а выцветшего, пересвеченного, будто плёнку забыли на подоконнике на целую вечность, а потом проявили.

Чёрная вуаль не скрывала её глаз — в них горел лихорадочный, сумасшедший блеск. В руках она сжимала лаковую сумочку, туго набитую чем-то тяжёлым, похоже пончиками. Из кармана её шёлкового плаща выглядывал острый нос Лариски. Крыса лихорадочно что-то жевала. Гена присмотрелся: это был вещдок — розовый пончик, подозрительно похожий на те, что любил один коп из Спрингфилда.

Лариска облизнулась и деловито вытерла лапки о подкладку дорогого плаща.

— Детективы, — голос Шапокляк был сухим, как песок пустыни, в которой хоронят лишних свидетелей, — вы тут сидите и ничего не знаете!

Гена даже не шелохнулся. Чебурашка выглянул из шкафа, прижимая к груди апельсин.

— Чего не знаем? — спросил он, сползая с полки и устраиваясь в своём углу среди пустых кофейных стаканчиков и газетного мусора.

— Я видела их, — Шапокляк перешла на хриплый шёпот. — Ваших двойников. Чебурашку с безумным взором и крокодила с отёкшими глазами, который вовсе не рептилия, а мужик с надписью «Крокодил» на рубашке. Они разгуливают по городу под этим проклятым солнцем. Они ведут себя так, будто они — оригинал, а вы — лишь брак на монтажном столе.

Чебурашка вздрогнул. Уши поникли. — Двойники? Но как…

— Это кино‑мафия, — отрезала Шапокляк. — Так вы берётесь за это дело?

— Какое дело? — нахмурился Гена.

— Сядьте им на хвост. Киномафия без хвоста не бывает! Раскопайте, кто стоит за этой подменой. Кто снимает эти фальшивые жизни в «Бездне Розовых Снов».

В комнате повисла тишина. Только стрекот сверчка под чайником напоминал работу счётчика Гейгера в радиоактивной зоне. Чебурашка и Гена переглянулись. Это была «другая» Шапокляк, хотя отличить её от прежней было невозможно — как два кадра одной и той же плёнки.

— По рукам, — наконец сказал крокодил. — Пятьдесят апельсинов в день плюс расходы на солнцезащитные очки. Обоим. И половина авансом — в этом городе никто не верит на слово даже дамам с крысой.

— Согласна, — сказала польщённая Шапокляк. Слово «дама» вошло в неё мягче, чем «старуха».

Когда дверь захлопнулась, попугай Хмырь внезапно выпрямился. Его жёлтый глаз уставился в пустоту.

— Жора, пилите гири! — внезапно выдохнула птица.

Чебурашка вздрогнул: — Гена, ты слышал?

— Они золотые! — добавил попугай и замолчал.

— Он что‑то скрывает, — сказал Гена, глядя на птицу. — Но он унесёт свою тайну в могилу. Не отчаивайся, сынок. Нам он не нужен. Нас ждёт другая работа.

Гена поправил шляпу, но в глубине его зрачков на мгновение промелькнула тень — настоящая, холодная тень из того мира, где вечно идёт дождь.

— Не знаю, Чебурашка. Но мне кажется, мы только что подписались на встречу с самими собой. И один комплект двойников, из нас явно лишний в этом кадре.

За окном солнце продолжало выжигать асфальт, превращая его в чёрную реку, а где‑то вдали прозвучал отдалённый звон — будто кто‑то перевернул песочные часы, и время, пахнущее озоном неоновых реклам и кровью потерпевших, начало свой неумолимый отсчёт.

Расщепление реальности


Утро не принесло облегчения. Небо над городом затянуло свинцовыми тучами — тяжёлыми, как намокший бетон. Гром рокотал где‑то в подворотнях, будто голодный пёс, загнанный в угол. Капли дождя стучали по стеклам агентства монотонно, неумолимо — словно кто‑то невидимый отсчитывал последние секунды до неизбежного финала.

Чебурашка потянулся за плащом. Его лапы заметно дрожали. Снова идти к газетному киоску — вдруг сегодня он снова закроется? Но Гена остановил его, положив тяжёлую холодную лапу на плечо. От этого прикосновения по спине пробежал неприятный озноб, какой бывает при виде трупа, который внезапно открыл глаза.

— Газеты пишут о прошлом, малыш, — пробасил крокодил. В его зрачках отразился мертвенный блеск синего ключа, который он сжимал в лапе. Казалось, металл слабо пульсировал, подражая биению сердца. — А нам нужно заглянуть в будущее. Идём к «Голубой розе».

Они вышли на улицу — прямо в эпицентр шторма. Молнии полосовали небо, на мгновение превращая город в негатив старой плёнки: чёрные дома на белом фоне, силуэты деревьев, застывшие в судорогах. Ветер свистел в ушах, швыряя в лицо мокрую грязь и обрывки старых афиш, будто предупреждая: «Назад дороги нет».

Трансформаторная подстанция стояла в переулке, как монолит. Граффити с голубой розой казалось живым. Лепестки, казалось, дрожали, а стебель извивался, пытаясь задушить замок. Чебурашка мог поклясться: секунду назад роза смотрела на него. Её лепестки сложились в подобие лица — печального, как вырезанный кадр из детских сказок.

— Ты уверен? — прошептал он.

— Нет, — честно ответил Гена. — Но мы зашли слишком далеко, чтобы оставаться зрителями.

Он вставил ключ Джонни Вонки. Синий металл вошёл в скважину, как нож в масло. Щёлчок — и сама ткань реальности с треском надломилась.

За дверью не было гудящих трансформаторов и запаха трансформаторного масла. Вместо них — тяжёлые, как запекшаяся кровь, бархатные шторы. Они слабо колыхались, хотя воздух в комнате был неподвижен и тяжёл, как в склепе. Пол, выложенный чёрно‑белым зигзагом, уходил в неизведанное, прячась под красными водопадами штор, вызывая тошноту и головокружение.

В воздухе витал густой запах кофе и жжёной киноплёнки. На стене висели часы с обратным ходом — их стрелки бежали назад, стирая прожитые минуты. В центре, в глубоком кожаном кресле, сидел маленький человечек в строгом костюме. Его движения были дёргаными, дискретными, как при перемотке испорченной плёнки. Губы не совпадали с произнесёнными словами — казалось, его озвучивал кто-то другой, из соседней комнаты.




— Вы пришли вовремя, — произнёс он. Голос звучал замедленно, но смысл ввинчивался прямо в мозг. — Но время — это плоскость, которую кто‑то залил чёрным кофе.

Чебурашка почувствовал, как шерсть на загривке встала дыбом. Он хотел закричать, но звук застрял в горле. В этот момент молния ударила прямо в крышу подстанции. С потолка посыпались искры, запахло озоном и паленой плотью. Тьма накрыла их, а когда свет вернулся — комната исчезла. Остались только голые кирпичные стены и удушливая пыль.

Чебурашка ощутил, как что‑то щёлкнуло в черепной коробке. На мгновение он увидел два мира одновременно: серую подстанцию и кровавые шторы. Затем всё схлопнулось.

— Галлюцинация? — Чебурашка почесал в затылке. Казалось, он вытер холодный пот. Его лапы ходили ходуном. — Или… нас стёрли?

— Или предупредили, — мрачно ответил Гена, пряча синий ключ. Металл стал ледяным. Крокодил посмотрел на напарника, и в его взгляде Чебурашка прочитал уверенность в чём-то большем.

Они вышли наружу и замерли. Город был тем же, но душа его изменилась. На стене подстанции больше не было изящной голубой розы. Там красовалось грубое, мясницкое граффити: Чебурашка с безумным оскалом перепиливал бензопилой зелёного телепузика. Краска казалась свежей — по замыслу художника, она текла вниз, оставляя липкие следы, похожие на кровь. Чебурашка взглянул в глаза своего двойника на рисунке. В них не было ничего, кроме снов и забытого счастья.




Кинотеатр «У одноглазой Молли» всё так же мерцал неоном. Но напротив него, как опухоль, вырос куб из тонированного стекла: КИНОСТУДИЯ « БЕЗДНА РОЗОВЫХ СНОВ».

Афиша кинотеатра через дорогу кричала:

«ЧЕБУРАШКА 2: ПОСЛЕДНЯЯ КРОВЬ» Режиссёр — Адам Пипидастер Слоган: «Белорусская ушастая овчарка — зомби‑киборг или ваш новый страх?»

Чуть ниже, золотыми буквами: «В роли Чебурашки — непревзойдённый Чебургениум. Сегодня в 3:00. Ночной сеанс.».

— Это уже не смешно, Гена, — пробормотал Чебурашка, чувствуя, как реальность уходит из-под ног.

— А когда в этом городе было смешно? — хмыкнул крокодил. Он взглянул на часы. Не хватало ровно одного часа. Красный вигвам сожрал кусок их жизни, не подавившись.

Гена поднял воротник плаща.

— Идем, Чебурашка. У нас сеанс в три. И не забудь, что билеты на него продаются в один конец.

Глава 5

Сделка с космическим монстром Монтием


Ресторан «Черный кадр» больше походил на склеп, где вместо покойников хранили несбывшиеся мечты киноделов. Воздух здесь был таким густым от сигаретного дыма, что его можно было резать мастихином. На стенах в агонии тусклого света корчились постеры: Шварцнеггер в фетровой шляпе, заляпанной дождем, и Сталлоне, прижимающий холодную сталь к виску — иконы жанра, потерявшие веру.[ Читать далее... → ]

Глава 4


Проект «Голубая роза»


На следующее утро город выглядел так, будто у него было тяжелое похмелье. Солнце пробилось сквозь смог, но его свет не согревал — он лишь обнажал то, что тьма услужливо скрывала ночью. Чебурашка шел по тротуару, минуя лужи, в которых тонули отражения рекламных щитов.[ Читать далее... → ]

Глава 3


Синий ключ и шепот «Силенсио»


Дождь за окном перешел в глухой, монотонный гул, отрезая агентство АДД от остального мира. Чебурашка сидел в углу, кутаясь в промокшую шерсть. Его била крупная дрожь — не столько от сырости, сколько от липкого чувства, что город начал переваривать его, как тот ржавый банкомат.[ Читать далее... → ]

Глава 2


Кинотеатр «У одноглазой Молли», или Билет в один конец


Чебурашка шёл сквозь дождь, сжимая в лапе пять золотых фантиков. Они казались тяжёлыми, будто отлиты из свинца. Капли били по спине, стекали за шиворот, но он не замечал. В голове крутилось одно: «Задание лёгкое. Задание по мне».
[ Читать далее... → ]

Глава 1


Дождь, который не кончается


Крокодил Гена смотрел в окно и видел телефонную будку. Дождь в этом городе никогда не прекращался. Он барабанил по стеклам, превращая огни парковых фонарей в размытые желтые пятна.[ Читать далее... → ]

Мурзик, не отрывая взгляда от золотых облаков, задумался. Кофематик подтолкнул его локтем:
— Ну что, загадывай желание!

Атлангер терпеливо ждал, его могучая фигура отбрасывала тень на весь ресторан.

— Я хочу, — начал Мурзик, — чтобы Макс Ларин был свободен. Чтобы он вернулся к нам из плена трёх сестёр, в своём лётном костюме, здоровым и невредимым.

Атлангер улыбнулся:
— Желание благородное. Будет исполнено!

В этот момент в ресторане раздался громкий хлопок, и перед друзьями появился Макс Ларин в своём фирменном лётном костюме. Он выглядел свежим и отдохнувшим.

— Ребята! — воскликнул он. — Как же я рад вас видеть! А где…

— Не волнуйся, — перебил его Мурзик, — мы всё объясним. Но сначала нужно помочь сёстрам.

Атлангер взмахнул рукой, и в центре зала появился плюшевый зайчик-энерджайзер, который тут же начал прыгать и крутиться.




[ Читать далее... → ]

Обыденное утро в энергоблоке меж-звёздной станции Лунный Свет. Сташила рассматривал карту станции, сделанную им в незапамятные времена, планируя новый план спасения Макса.

Кофематик подключился к энергоблоку, заряжал аккумуляторы и тестировал местное оборудование.[ Читать далее... → ]

Через час Страшила вернулся, почему –то в синем комбинезоне, вместо своей любимой шубы. Все уселись за столиком в энерго-отсеке. Страшила начал речь.




- Три девицы сидят в главном отсеке. А Макс Ларин – в большом беличьем колесе крутит динамо-машину, электроэнергию вырабатывает. Сёстры нарядили его в костюм розового зайчика, кормят ватрушками с вишнёвым компотом, и зовут его новым зайчиком – энерджайзером.[ Читать далее... → ]

Когда путники дошли до энергоблока станции, Страшила вдруг поднял палец вверх и глубокомысленно произнёс:

- Хороший привал, однако, никогда не помешает.

Из двери энергоблока появилась кучерявая голова папуаса.

- Друг Чунга-Чанга, бери винтовку и смотри за обстановкой. Если что, докладывай. – сказал Страшила.



Кофематик активировал свой диагностический режим:
— Фиксирую аномалии в энергосистеме. Советские выключатели всё ещё функционируют, но дают нестабильный ток освещения.

Страшила Мудрый присел у аварийного генератора, проверяя свой древний компас. Мурзик и Кофематик устроились рядом, прислушиваясь к гулу систем жизнеобеспечения станции.

— Тут такое дело, — начал оленевод, поправляя свой меховой воротник, — станция живёт своей жизнью. Искусственная гравитация работает через раз, однако сегодня работает, а освещение мигает в такт с потолочными вентиляторами.

- Это опасно? – спросил Кофематик.

- Так и было! – ответил Страшила.

- Так, мы идём за Максом Лариным? – спросил Мурзик.

- Привал, однако! – сказал Страшила и добавил: - Сёстры поставили много ловушек на космического моржа. Просто так не пройти. Пойду в разведку, однако. А вы, пока выпейте чаю с клубничным вареньем, вместе с Чунга-Чангой.

И Страшила отодвинул стенку вентиляции, вполз туда на четвереньках, после чего исчез в её недрах. Его не было видно, но если прислушаться, можно было услышать, как он там перемещался.

Мурзик думал: «Как там без нас поживает Андерсон? И где сейчас пират Билли Бонс?»

Подкрепившись чаем с клубничным вареньем, он незаметно уснул. Ему снился Билли Бонс, который ухмыляясь смотрел в монитор. Через монитор он наблюдал за сёстрами. Потом он повернулся к Мурзику тихо произнёс:

- У каждой переборки есть уши… Но дело не в этом, сэры. Вы не пожалеете, это просто изобилие…

Мурзик и Кофематик на космокатере подлетели к станции Лунный Свет. заметили блики в иллюминаторах. Но это ни о чём не говорило. Шлюз Лунного света принял космических путешественников в автоматическом режиме. Все системы работали нормально. Когда шлюз закрылся, Мурзик и Кофематик обнаружили космокатер Ларина. Ничего необычного. Но Ларина там не было. Он, видимо, пошёл за паяльной лампой в космическую рубку. Но куда?

Мурзик и Кофематик медленно продвигались по коридорам станции «Лунный Свет». Высокие потолки и бирюзовые переборки с причудливыми узорами создавали странное, почти гипнотическое впечатление. Робот-официант то и дело останавливался, чтобы протереть несуществующие пылинки с панелей управления.

— Здесь так тихо, — прошептал Кофематик. — Словно станция вымерла.
[ Читать далее... → ]

Мурзик сидел в кресле пилота, разглядывая панель управления. Корабль «Андерсон» казался ему огромным и чужим. Всё здесь было не так, как на его родном «Навигаторе». Даже запах кофе, который источал местный робот-официант с надписью «Кофематик» на стальном корпусе,раздражал чувствительный нос кисирлайдера.

«Навигатор» на связи молчал — связь с базой прервалась ещё при входе в зону аномалии. Оставался только Кофематик-3, который методично протирал пятна на стойке бара.

— Кофематик, — позвал Мурзик, — мне нужна помощь.

Робот повернулся к нему, его глаза-датчики засветились.




— Приветствую, пассажир Мурзик! Желаете кофе? У нас есть эспрессо, американо…

— Нет времени на кофе. Капитан Ларин пропал, и мне нужно добраться до станции «Лунный Свет». Где здесь шлюз?[ Читать далее... → ]

Чукотский потомственный оленевод Страшила мудрый был не злой. Он мог быть очень даже добрым, если б не папуас по имеи Чунга-Чанга. Страшила подолгу думал: «А что изменилось бы, если б он не встретил папуаса?» Бесконечные, ветвящиеся дорожки Времени столкнули их лбами на этой Меж-Звёздной Исследовательской Станции "Лунный Свет". Страшила иногда вспоминал их первую встречу. О чем говорил тогда папуас? Кажется о квасе. Вроде как у них жара сейчас и очень душно. Не мешало бы пару кружек кваску пропустить. Странный он какой-то, папуас… На МЗИС какая может быть жара? Страшила тогда ему чуть не врезал с ноги. Сдержался правда. Какая к чёрту жара? Глядя на довольную лоснящуюся морду папуаса, чукотский оленевод явно желал его разозлить. - Ты, того , этого… не мешай. Белого медведя, однако иду ловить. Некогда квас пить, извиняй сосед! Так и жили они на МЗИС, супы да каши из тюбиков выдавливали, по отсекам в невесомости плавали, да «чужих» отстреливали. «Чужие» - это космическая зараза такая – она вроде сусликов. На камбузе этих «чужих» как тараканов – видимо-невидимо. Кто их знает, может «чужие» и были космическими тараканами. Чем они питались – не понятно! Кто-то Страшиле рассказывал, что людьми они питались. Но кроме чукотского оленевода да папуаса, на станции никого больше не было. Где «чужим» кормёжку-то брать? Да и оленей на станции никак не было.

- Мы стартуем прямо отсюда из этого сада! – сказала Эльза.
- А в саду благодать, пахнет мёдом и сиренью! – пропела Вилина.




Три сестры начинали свои каникулы с предстоящего путешествия на воздушном шаре.
Блондинка Анна называла себя Вилиной, брюнетка Лиза называла себя Эльзой, а рыжая Элла называла себя Элеонор.[ Читать далее... → ]

Глава 1. Тихая обитель и Лунный свет

Планета "Тихая обитель" встретила дождём. Космолёт, на котором путешествовал инопланетянин Мурзик требовал замены масла, и планета как раз была заправочной, где можно было заправиться всем чем угодно. Инопланетянин был похож на кота. И если бы вы встретили его, то подумали что это обычный говорящий кот из породы лунных котов. Но у кисирлайдера Мурзика был роскошный хвост, острые когти, необычный синий окрас, и потому он выгодно отличался от лунных котов бело-лунного цвета.



[ Читать далее... → ]

- Фамилия потерпевшего? - спросил оперативник Василий Окунев.

- Марчелло. - ответил представительной мужчина в самом расцвете лет.

- Имя? [ Читать далее... → ]

Передача "Из жизни приведений" на Рен ТВ с Василием Вилкиным.[ Читать далее... → ]

Был чудесный предновогодний день.
Пятачок, наряжал ёлку, развешивая на ней лего – челов, у дверей своего дома. Доставая из коробки очередного лего – чела, он поднял голову и увидел не кого иного, как Винни-Пуха.[ Читать далее... → ]