Друзья, здравствуйте! Прочти пожалуйста статью. Идет сбор средств на создание и установку памятника Александру Башлачеву!
https://vk.com/@echomsk-pre...

Прости нас, Саша. Ты был бы рад, потому как твои песни становятся не нужны.

Сегодня день рождения Саши, Александра Башлачёва, СашБаша.

Всё когда-то заканчивается. Саша был бы доволен - пришло время, когда его песни стали не нужны.

"Я хочу дожить, хочу увидеть время, Когда эти песни станут не нужны" ,.........-  сказал поэт в своём стихотворении (песне) об осенних дождях в чистом поле. Видимо, пришло такое время.
 

"...Век жуем. Матюги с молитвами. 

Век живем - хоть шары нам выколи. 

Спим да пьем. Сутками и литрами. 

Не поем. Петь уже отвыкли мы.... - от Александра Башлачёва.................................".............................................................Траву кушаем, век на щавеле

Скисли душами, опрыщавели.

Да еще вином много тешились

Разоряли дом, дрались, вешались...." - от Владимира Высоцкого.  Это о ком говорят ПОЭТЫ??? О нашем поколении или о сегодняшнем поколении???? 

Александр Башлачёв(1960 – 1988)


 – всего 28 лет….. – всего 67
стихотворений:


-  раннее творчество      - 10


- 1983 год                          - 10


- 1984 год                          - 18


- 1985 год                          - 12


- позднее творчество      - 17



«……. Я знаю, зачем иду по земле. / Мне будет легко улетать……»........Саша говорил о том, что будет рад, если его песни (стихи) забудут. Забываем, значит - жизнь улучшается. Значит: ".


Сложи моё небо крестом

И гвоздями забей..."

".........Век жуем. Матюги с молитвами. 

Век живем - хоть шары нам выколи. 

Спим да пьем. Сутками и литрами. 

Не поем. Петь уже отвыкли мы........."     Эх, Александр!!!  Поэт-нерв.....
 

Я недавно начал читать Александра Башлачёва. Он мой современник, мой земляк из Вологодской области. Я ещё мало что понимаю, но одно понял - ЖИЗНЬ дала этому человеку большой дар ПОЭТА, спрессовав в неполные 28 лет.  Я верю в то, что он просил у ЖИЗНИ дать ему всё и сразу. ОН получил это и , видимо, когда понял, что всё получил и всё выполнил, то вышел в окно с глухим стоном.  Печально мне это сознавать. Я сравниваю двух ПОЭТОВ нашей области - Рубцова и Башлачёва -  в этом сравнении приведу их строки о нашей России.     Рубцов :  ".....Россия! Русь! Храни себя, храни!...."         Башлачёв :   "....Россия, бедная Россия!   Как часто мы с тобой вдвоём       Ломаем руки от бессилья     И водку пьём......".      Очень тяжело читать СашБаша  -  не сразу всё воспринимаешь, не сразу доходит его объёмная мысль до меня.     Но когда доходит  -  берёт удивление   -  как мог парень из Череповца в возрасте чуть за 20 лет  в середине 80-х годов 20 века выразить такое????       "......Вы всё между ложкой и ложью   /   Мы всё между волком и вошью......".    Меня потрясает его выражение виденного мира, окружения, его творчество.  Я читал чьё-то сравнение о том, что после Высоцкого он второй из таких ПОЭТОВ.  С уважением к создателям и участникам группы - Сергей из Вологодской глубинки.

СашБаш (Башлачев Александр)
Александр Башлачев. Я не знал, как жить... (стр.160-161)
(журнал "Мы", #2, 1990)
https://vk.com/id4135898
взято тут
спасибо, Александр Большаков

А.Башлачев Все будет хорошо (45 оборотов)   
А.Башлачев Время колокольчиков
Винил отличного качества. Кому интересно, пишите.

интересный факт-в композиции Хендрикса All along the watchtower-когда мне было 15 лет пытался перевести эту фразу-ничего не получалось,пока не услышал в 92-м Имя Имен со словами - "Шабаш,всей гурьбою на башню".Вот так очень просто Башлачев перевел эту строчку-думаю он был потрясающе эрудирован и чутье подсказало перевод.(хотя вроде бы специально английский он не учил).зы.в этой же композиции сразу стало ясно,кто звенит золотыми ключами-пальцами-либо Джимми либо Боб.

У Башлачева есть совершенно уникальное свойство: когда, казалось бы, ты настолько низко пал и изуродовал себя, что надежды для тебя нет, он каким-то непонятным образом помогает вспомнить, что у тебя есть человеческое достоинство. И дает надежду. Т.е. глядя в него, как в зеркало, ты ощущаешь собственное уродство, тебе становится невыносимо стыдно, но при этом ты понимаешь, что для тебя не всё потеряно. Всё ущербное и убогое в тебе как бы отделяется, как что-то ненужное, противоестественное, а в том, что осталось, ты узнаешь себя. По сути он играет роль совести.

СКОРБЛЮ,,,,!отец русского рока,настоящий ПОЭТ!
 

Тимашева МаринаТеатральный критик, журналист, обозреватель радио "Свобода" по вопросам культуры. В 80-е годы публиковалась в ленинградских и московских самиздат-журналах, посвящённых року, а также в газетах "Экран и сцена", "Советская культура" и других. Подруга и организатор концертов Башлачёва в Москве.
24 августа 2006
Москва
МТ: Москва. 1985 год. Мне в руки попадает самиздатовская рукопись, то есть просто несброшюрованные бумажки, напечатанные на машинке. Книжка "Время колокольчиков". Автор неизвестен, подписи нет, пробую выяснить, никто не говорит. В Москве ходят слухи, что это написал некий молодой историк, Илья Смирнов. Ситуация понятная, потому что рок-н-ролл ещё запрещён и люди конспирируются, как умеют. Я предпринимаю, надо сказать, в первый и последний раз в жизни, недюжинные усилия, чтобы найти человека, который написал эту книжку. Как это всегда бывает, осуществляется встречное движение. Я работала в Научно-исследовательском институте культуры, и мы вели совместную тему с Ленинградским государственным институтом театра, музыки и кинематографии (тогда он так назывался, ЛГИТМиК). В наш институт приехал человек из ЛГИТМиКа и он обещал организовывать нам семинары с разными интересными людьми. Звали этого человека Борис Периль, и Боря устроил лекции Ильи Смирнова. Самое смешное, что когда он организовал эти лекции, я на них не ходила.
Лекции – это что значит? Это значит, что после рабочего дня сотрудников института в принудительном порядке заставляют оставаться и что-то слушать. А кто такие сотрудники института? Это люди, это просто тётки, нормальные тётки, как правило, с авоськами, у которых дома дети плачут, мужья дожидаются. Естественно, эти лекции им нужны как рыбе зонтик.
Однако, на следующий день или через день, когда я появилась в своём любимом институте, эти самые тётки меня обступили и с невероятным воодушевлением стали рассказывать, что у них был некий Илья Смирнов, и что жалко, что меня не было, что после лекции они не хотели расходиться и его ещё два часа пытали. Из этого я сделала вывод, что Боря Периль знает Илью Смирнова, и попросила Борю организовать мне встречу с ним.
Я просто сидела и смотрела на этого человека, слушала, как он говорит, и понимала, что человек, который это говорит – автор книжки. Но на прямой вопрос он, естественно, не отвечал.
Так мы познакомились с Ильей Смирновым, и в какой-то момент всё-таки он раскололся. Мне лично он сказал, что книжку написал он и, стало быть, он знает всех героев своей рукописи, в том числе, Александра Башлачёва.
Я о нём ничего до этой книжки не знала, но в ней же есть развёрнутые цитаты или целые стихотворения. Не нужно, мне кажется, быть человеком очень большого ума, чтобы понять, что ты имеешь дело с каким-то невероятным поэтическим событием.
В 1986-м году я собираюсь ехать в Ленинград в Рок-клуб, где проводится очередной фестиваль. Я прошу разрешения у Ильи Смирнова, что если вдруг увижу там Александра Башлачёва, то сошлюсь на него, передам ему привет от Ильи, чтобы была возможность вступить в диалог. Зачем мне нужен был этот диалог, я, честно говоря, совершенно не понимала, но было интересно.
Я приехала в Ленинградский Рок-клуб, и в первый же день, идучи по фойе... какой-то неструганный паркет... мерзкий ДК... не помню, как он назывался, серый, бетонный, как подводная лодка, всплывшая посреди города. Всё уже заплёвано к этому моменту, бычки, окурки валяются, и из какого-то угла мне навстречу выходит человек. Кто-то толкает меня в бок: "Ты интересовалась Башлачёвым? Вот – Башлачёв!"
Увидев его, я знакомиться с ним решительно расхотела, потому что я была хорошей девочкой из хорошей московской семьи, более или менее интеллигентной, и не общалась ни с какими уркаганами. А то, что вышло из угла, живо напоминало мне... не то, чтобы я когда-нибудь в жизни видела, но в кино... какая-то послевоенная урла: маленькие, худосочные, с фиксой на переднем зубе, с чёлками, тяжело лежащими, закрывающими половину глаз. Он ещё был в тельняшке, в каких-то малопотребных джинсах и в кедах. Ну, в чистом виде то, что по кино у меня ассоциировалась с послевоенной шпаной. Я испугалась. То есть, если бы я вечером встретила его в подворотне, думаю, сердце моё разорвалось бы от страха, несмотря на молодость и некую физическую крепость. Я не стала к нему подходить и ничего ему передавать.
Вечером, однако же, всех пригласил к себе в гости Борис Периль – тот самый, которому я обязана этой историей. Он жил очень близко от Московского вокзала, на улице Жуковского. Большая ленинградская квартира, дворы-колодцы. Я тогда не очень хорошо знала Ленинград. Не могу сказать, что люблю его, я его боюсь. До сих пор боюсь. Производили впечатление эти подворотни, эти колодцы-дворы, эти парадные... Но большущая квартира, и после концерта туда пришли все, кто только мог. Пришёл Боря Гребенщиков после концерта с огромным букетом цветов. Просто огромным, ванна была заполнена розами, которые мы туда сложили, чтобы они не сдохли к утру. Пришла половина группы "Аквариум", пришёл Витя Цой... Ну, короче, очень много было людей, и в какой-то момент появился Саша Башлачёв.
Надо сказать, что, как правило, музыкантов всё-таки приходилось просить что-нибудь попеть. Кокетство – неотъемлемая вещь даже для самодеятельного артиста. А Сашу даже особо никто не просил, просто кто-то сказал: "Сашка, попоёшь?" Он тут же взял гитару и начал петь.
Я говорю совершенно честно, что никогда больше, притом, что я профессиональный искусствовед и театровед... я видела великие театры... великие театры, но никогда больше ничто не производило на меня такого впечатления. Такого странного впечатления. С одной стороны, ты не то, чтобы понимал, но чувствовал на уровне животного ощущения, что этот человек – гений. Что то, что от него исходит, это – гениальные стихи. С другой стороны, его было очень страшно слушать. Даже не столько в тот момент, когда ты его слушал, сколько, например, ночью. Я не могу сказать, что была очень впечатлительной, но я не спала вообще всю ночь, находилась в странном полудремотном состоянии, всё время, независимо от своего сознания, пробовала вспомнить последовательность строк. А я же слышала их один раз, как это было возможно?! У меня всё время крутилось в голове, например, "... я иду на звон струны из твоей косы...". А дальше как было? "... мы облучены", "... мы обречены"? Что-то такое, но я не могла вспомнить.
Бывают у людей такие сны, которые их мучают. Когда человек что-то пробует сделать, но не может. У каждого бывает. Человек пробует залезть на дерево и не может этого сделать, пробует перепрыгнуть через скакалку и не может, пробует вспомнить и не может. Такие сны изматывают. Это был такой сон. У меня в голове всё время крутились обрывки строк, но вспомнить дальше я не могла, мучилась страшно. Плюс эти строки ещё превращались в какие-то образы в голове, и эти образы были тоже изнуряющими.
То есть утром я проснулась вообще никакая, и единственное, что можно было с этим сделать – это снова слушать. Ну, а что ещё? Или читать, чтобы, по крайней мере, вспоминать легко в следующие бессонные ночи.
Дальше я, естественно, с Сашей уже просто познакомилась, передала привет от Ильи. Впрочем, могла бы и не передавать, так как он был добр, по крайней мере, ко мне.
Дальше началась история наших отношений, а сводилась она, в основном, к тому, что Саша, когда приезжал в Москву, звонил. Он сам звонил и, например, говорил, что он в Москве. Дальше я, естественно, спрашивала, есть ли ему где жить, и если нет, то милости прошу, и когда у него не получалось договориться с кем-то другим из наших общих друзей, то он приходил ко мне, оставался иногда на ночь, иногда на неделю. У меня однокомнатная квартира, и мы там спали втроём или вчетвером в одной комнате (у меня тогда был первый муж). Днём Саша или уходил, или, если не уходил, сидел на кухне, курил, пил чай или минеральную воду.
Почти никогда не пел, и просить его об этом казалось странным. Не знаю, почему, но как-то странно.
Потом я стала ходить на концерты, которые организовывал Илья Смирнов или кто-то из его друзей. Потом мне пришла в голову мысль, что можно и у меня дома такие же квартирные концерты проводить.
Я не знаю, насколько это теперь понятно, но вот, есть однокомнатная квартира, более или менее раздолбанная. Туда приходило порядка сорока человек, потому что, если позвать меньше, то... ну, сколько с человека можно было взять денег? Ну, по рублю могли скинуться, мы же нищие были. Тогда получалось сорок рублей. Если человек сыграет хотя бы три концерта в месяц, по сорок-пятьдесят рублей, тогда получается сто пятьдесят рублей. Ставка младшего научного сотрудника в то время была 90 рублей. То есть на эти деньги можно было жить. Небогато, но можно. Поэтому если ты позвал двадцать человек, то мало денег собрал.
Мы брали за вход по рублю. Это называлось "частная предпринимательская деятельность". В Уголовном кодексе даже была такая статья. Если людей накрывали на том, что они собирали деньги и платили так называемым "самодеятельным музыкантам", то это могло плохо кончиться для всех и однажды плохо кончилось для рок-группы "Воскресение", а если конкретно, для Алёши Романова, одного из трёх лидеров.
Соответственно, мы собирали деньги под полой, а потом отдавали Саше. Считали, что у человека был стол, дом, кров, чай. Ну, вот так вот он ездил взад-вперёд, так вот мы с ним общались.

ЛН: Он уже был тогда непререкаемо авторитетным автором в рок-сообществе? Или к нему ещё не относились, как вы говорите, как к гению?

МТ: Мне кажется, что уже был. Я не могу сказать, что мы между собой это как-то обсуждали, но, по крайней мере, уже было понятно, что...
Про Парфенова мы тогда, естественно, ничего не знали, он ещё не был звездой, а Троицкий уже был звездой. Он освещал западную рок-музыку в журнале "Ровесник", если мне не изменяет память, он очень хорошо ее знал, и ему дозволялось иногда об этом писать и высказываться, с какими-то поправками на время. То есть, он был фигурой вполне авторитетной, к тому же, одним из родоначальников московского рок-самиздата, редактировал журнал "Ухо".
Артём Троицкий привёз Сашу в Петербург, и очень его рекомендовал. Артём Троицкий был другом всем питерским рок-музыкантам, и они прислушивались к его мнению. Соответственно, к этому моменту его уже слышал Гребенщиков и уже говорил о нём весьма одобрительно. А Боря – умнейший человек. Когда разумный человек говорит, как ему можно не доверять?! Понятно, что у него есть вкус, он что-то в этом разбирается.
Дальше Башлачёва Троицкий привёз в Москву и показал его Градскому. Зашёлся Градский.
А Градский человек очень специфический, и, как правило, всех ругает, что играть не умеют, петь не умеют. Понятно, что, по сравнению с Градским, они действительно петь не умеют. У него музыкальное образование, прекрасный голос. Саша Башлачёв тоже не умел играть на гитаре, по крайней мере, в тех категориях, в которых мыслил Градский. И голос его не тянул на исполнение партии Звездочёта в "Золотом петушке" на сцене Большого театра, которую пел Градский. В общем, легко было ожидать, что Градский это отвергнет, но Градский имел дело с выдающейся литературой и замечательной поэзией. При этом, он сам очень интересный автор текстов и одарённый... поэт, не поэт, но, во всяком случае, человек, который пишет стихи к песням. Кроме того, он же пел целые циклы на стихи Саши Чёрного и так далее. То есть, вкус к поэзии у него, видимо, безукоризненный, насколько я могу об этом судить, и тут ему отказала чуткость исключительно к музыкальной стороне дела, потому что Градский тоже зашёлся, забегал и тоже заговорил о Башлачёве. И это было немало: Артём Троицкий с одной стороны, Градский с другой, Гребенщиков и петербургская музыкальная рок-общественность с третьей – это было существенно. Плюс, конечно, рукопись Ильи Смирнова, которая тоже очень повлияла на восприятие. По крайней мере, на то, что люди хотели Сашу услышать.
Дело в том, что эта московская среда была очень интеллигентна. Это не были маленькие дети, которые только тусовались по подворотням и пили. Да, тусовались. Да, пили, но практически все были с очень хорошим образованием, с высшим образованием. Очень много читали тогда. Говорят, что теперь это прошло, не знаю, не могу судить, но тогда мы все были очень начитанными людьми. Это была жизнь, которая, в какой-то степени, заменяла собой реальную.
Поэтому любой вменяемый человек, который видел на бумаге текст "Времени колокольчиков" или любой другой песни Башлачёва, сам себе внутренне произносил если не слово "гений", то, по крайней мере, что встретился с чем-то... таким значительным, что он теперь уже может считать себя счастливым только потому, что он этого человека видел и имел возможность его слышать.
Я не знаю, был ли он именно авторитетом, потому что это сложно. Авторитет – это тот, кому влезают в рот, слушают каждое его слово, подчиняются всякому повелению и так далее. Во-первых, Саша был не склонен никем повелевать. Во-вторых, по-моему, никак не был склонен навязывать свою точку зрения. Вообще, он был довольно осторожен в оценках, когда его о чём-то спрашивали. В-третьих, в тот момент, когда я его застала, я слышала очень много воспоминаний его друзей по Череповцу, которые его знали прежде. Они говорили, что он был очень весёлый, что он организовывал всякие дурацкие выходки, коленца выкидывал, это вы и без меня знаете – как он на какой-то день рождения пришёл в одних трусах и в тулупе. Валенки и трусы, он там какого-то гопака, грубо говоря, давал, потрясая свердловских богемных женщин.
В общем, рассказывали, что он был склонен к каким-то таким коленцам, что он был вообще остроумным, весёлым, живым, озорным. Я уверена, что это соответствует действительности, потому что, во-первых, зачем этим людям врать, а во-вторых, это видно по некоторым ранним стихам Башлачёва. "Слёт-симпозиум районных городов" или "Подвиг разведчика". Понятно, что автор остроумный, живой, весёлый, хулиганистый, вполне нормальный и всё такое прочее. Но когда я его увидела, он уже, видимо, был совершенно в другом состоянии и расположении духа. И не могу сказать, что когда-нибудь ему удавалось меня рассмешить или даже развеселить. Вообще не могу сказать, что он был словоохотлив. Я очень хорошо помню, что мы могли с ним сидеть на кухне четыре-пять часов, просто пить чай, курить и всё. Молча. При этом я почему-то боялась с этой кухни уйти, потому что тогда получалось, что он позабыт-позаброшен, что я его оставила в совершенном одиночестве, и он тоже никуда не уходил.
Он не испытывал потребности в том, чтобы разговаривать. А что надо, чтобы человек стал авторитетом? Он должен сказать: "Люди, слушайте меня! Делайте так-то, поступайте так-то. Вот это хорошо, а вот это плохо". Он себе таких вещей не позволял.

ЛН: Он не обязательно должен говорить, может быть просто признан.

МТ: Это важное слово – "признан". Мы же были тогда совсем молодые, Мне было двадцать шесть. Саше, соответственно, меньше. По крайней мере, точно, что все, кого я знаю, все и сразу понимали, что перед ними – великий русский поэт. Это точно. Что перед ними человек, который заслуживает уважения...
Бывают такие люди, которые талантливы, умеют делать то-то и то-то, но они противные и неохота с ними общаться. Чем ближе ты их узнаёшь, тем гаже становится. Даже к их творчеству ты относишься всё хуже и хуже. А тут ты имел дело с умным, образованным, очень внутренне строгим и к людям строгим человеком. Это не в оценках проявлялось, но всё-таки было видно, что круг людей, с которыми он хочет общаться, разговаривать, сидеть, небольшой. Было видно, что он – добрый человек, что он никому, действительно, не желает зла. Что он – деликатный человек, и если ты говорил, что по каким-либо причинам не можешь организовать ему концерт или что не готов, чтобы он на этой неделе у тебя жил, это никогда не становилось поводом для каких-то обид.
Мне кажется, что все люди, которые его знали, были счастливы... Мы, конечно, этим не хвастали, не кичились, но внутренне я была ужасно горда, что могу его слушать, что могу с ним молча сидеть, что я допущена до него. Не могу этого даже объяснить толком. По-моему, мы просто все гордились тем, что он есть, очень были счастливы и внутренне понимали, что даже если больше уже ничего не будет, то это – оправдание всему, что происходило. В смысле, так называемого "русского рока", если принять это условное обозначение.
И мы все очень боялись за него. Я, например, всё время за него боялась. Что-то уже было в этих стихах и песнях в манере, в какой он эти песни исполнял, такое...
Многие люди расскажут, что, во время концерта у него с пальцев капала кровь. Он пользовался медиаторами время от времени, а время от времени почему-то не пользовался, и он бил по струнам так, что разрывалась, лопалась кожа, и капли крови летели в разные стороны. Все руки были окровавлены.
Ну вот, было такое ощущение, что... Я не могу слово подобрать. Я очень много раз в своей жизни пробовала подобрать слова, но не могу. Он пел как-то неистово, исступлённо.

ЛН: То есть, было чувство приближающегося конца?

МТ: Было такое чувство, что с ним что-то может случиться в любой момент. Было видно, что человек совсем себя не щадит, не жалеет. Что когда он начинает всё это петь, то он не поёт как обычный, обученный человек. У актёров это называется "закреплением". Играя роль, только первый раз актёр должен испытывать какую-то эмоцию, а дальше он просто фиксирует способ проявления этой эмоции на сцене и больше ничего. Чувствовать он не обязан, хотя зритель будет думать, что он продолжает что-то переживать.
У Саши этого абсолютно не было, никакого закрепления. Каждый раз казалось, что эта песня не была записана заранее, а что она в эту самую минуту не поётся, а, я бы сказала, выхаркивается.
Когда он в одной из своих песен спел "... Как горлом идёт любовь. Лови её ртом...", там же напрашивается другая рифма – горлом кровь должна идти. И всё время было такое ощущение, что у него песни идут горлом, на самом деле, как кровь. Точно. Всё время было ощущение, что человек мучается, когда поёт. Я не могу этого объяснить. Для того, чтобы спеть эти песни, ему нужно себя мучить, нужно заниматься самоистязаниям.
Настя Рахлина где-то говорила, что он, в общем-то, не любил эти концерты, старался от них как-то увильнуть, но просто нужны были хоть какие-то денежки, поэтому он и соглашался. У меня было ощущение, что он занимался самоистязанием, самобичеванием.

ЛН: Это ощущение усиливалось по мере приближения февраля 1988 года?

МТ: От того, как он пел – нет, не усиливалось. Просто, когда его видишь уже в десятый раз, это воспринимается как-то иначе, потому что первый раз тебя самого как на электрическом стуле колотило, а потом ты уже понимал, что это так, и сам к этому привыкал, как ни странно. Но дело в том, что это ощущение усиливалось в других вещах. Во-первых, изменялись стихи, которые он пел. Они становились всё менее логичными. Конечно, это нужно изучать с книгой, чтобы всё было чётко, но поначалу у него были жанровые песни. В любом случае было ясно, что они как-то восходят к Галичу, Высоцкому, к этому типу бардовской песни. Там есть жанровые зарисовки с философским смыслом, но всё-таки там есть логика, история, сюжет. Как в "Подвиге разведчика", как в "Хозяйке", которая уж совсем не весёлая песня, но всё-таки есть сюжет: некто, мужчина, пришёл к женщине, что-то ей сказал, она ему ответила, потом получилось так-то и так-то, после этого проснулся с таким-то чувством. То есть это развивающаяся история. У него было немало таких песен. А потом всё дальше, дальше и дальше ты как будто уже имел дело просто с образами. С системой образов, которые ты сам ни в какой сюжет, ни в какую логическую последовательность связать не мог. Они всё равно производили на тебя невероятное впечатление.
Когда я это слушала, у меня в голове как будто взрывались атомные грибы. Они такие красивые, но страшные. Красиво, но очень страшно, потому что понимаешь, к чему это приводит. И каждый раз, когда он пропевал какую-то одну фразу, например: "... Я пойду смотреть, как твоя вдова в кулаке скрутила сухую грудь" – у меня в голове сразу делался атомный гриб. Я не могла точно понять, кто эта "вдова", почему "сухая грудь", почему "уронила кружево до зари", почему "отнесу ей постные сухари". Но, в конечном счёте, это было совершенно неважно, потому что сами эти образы создавали настроение, приводили в определённое состояние, и состояние это было абсолютно трагическим. То же самое "Имя Имён", предположим. Сложная, большая вещь, цепочки ассоциативных образов.
В ранних песнях, по-моему, этого не было, но с каждой минутой или оно всё больше усиливалось, или я взрослела, что-то уже понимала, больше обращала на это внимание.
То есть, мне кажется, что было понятно, что что-то происходит, но не потому, что менялась манера исполнения, а потому, что то ли мы начинали пристальнее за этим следить, то ли действительно он играл в одном концерте всё больше песен такого рода. Во всяком случае, мне кажется, что менялись сами стихи, менялся тип человека, который их пишет.

ЛН: Складывалось впечатление, как будто он разочаровывался, как будто что-то прибавляло больше чёрных красок в его оценку того, что происходит вокруг?

МТ: По части объективной реальности, думаю, что нет. Но у него иногда бывали очень странные высказывания. Я ни в какую мистику не верю, вообще ни во что это не верю, поэтому мне чудно даже это воспроизводить, но что было, то было. Тут мы с ним друг друга не понимали, я просто слушала и молчала. А что мне было делать? Смеяться же невозможно.
Например, был один разговор, о Чернобыле. Саша говорил о том дне, когда взорвался реактор. Он рассказывал, что в этот день сидел с друзьями на какой-то даче под Питером, там было очень красиво, был жаркий день, пели кузнечики, трещали сверчки, пели птички, всё было чудесно, голубое небо, и вдруг он услышал звук трубы. Стало понятно, что он имеет в виду Апокалипсис, что он слышал звук архангеловых труб, что он понял, что наступает конец света. И именно в этот момент, как потом оказалось, в Чернобыле рванул реактор.
Вот такие вещи он всё время говорил, очень часто и по разным поводам. Я у него, например, спрашивала, почему в Питере так много всякой андеграундной культуры, гораздо больше, чем в Москве, и она принимает какие-то другие формы. Хотелось найти какое-то объяснение. Он вот так посмотрел на меня... На фотографиях это видно, у него были такие большие, широкие, голубые глаза. Детские, в каком-то смысле, ясные, очень ясные, как у ребёнка. Он посмотрел этими детскими глазами и вдруг говорит: "Ну, как же ты не понимаешь?! Этот город стоит на болотах, и там внизу всё гниёт, и крысы на своих длинных хвостах разносят эту инфекцию, это гниение, по углам, и там, в углах, вспыхивают очаги культуры".
Как образ это очень красиво, но если ты будешь напрягаться как искусствовед, то это, конечно, никакое не объяснение. Однако если вспомнить, что потом тот же Гребенщиков написал про Питер: "Неотпетый мертвец сел на плечи ко мне", – то же самое. Вот такие вещи он всё время говорил. Это было очень странно.
Я повторяю, из-за этого мне лично было иногда сложно с ним общаться, потому что я человек довольно рациональный, у меня есть базовое искусствоведческое образование. Я, в принципе, должна уметь что-то разложить по полочкам, в разговоре я должна, как минимум, понимать язык, на котором говорит мой собеседник, а здесь я вроде язык понимала, но... то ли он на самом деле так думает, то ли он так шутит, но выражение лица у него не шутливое.
Потом мне навсегда запомнился разговор по поводу Янки. Когда появилась Янка, я ему что-то сказала: "Она похожа на тебя, только баба". А он сказал: "Ну, и что ты не понимаешь?! Я же бабью песню украл". Я выкатила огромные глаза в абсолютном недоумении. "Ну, вот лежала песня на столе, но это была бабья песня, а я её украл". Не знаю, как это объяснить. С одной стороны, это очень красиво, это как-то на тебя действует, ты чувствуешь, что он хочет сказать, но объяснить, перевести на какой-то язык не можешь. Очень странно было. Я повторяю, может быть, с другими людьми он вёл себя как-то иначе. Я правда не знаю, но со мной он, по преимуществу, молчал или разговаривал о чём-то несущественном, рассказывал странные истории во множестве, в которые не было никакой возможности поверить, но я запоминала, потому что трудно не запомнить такие рассказы. Ты их воспринимаешь не как историю, а как какое-то зрелище. Ты видишь, как крысы с этими хвостами куда-то бегут, что-то тащат, как в американском фантастическом фильме какие-то люди копошатся по углам. Какие-то картинки запоминались из этого текста.

ЛН: Не припомните какие-то ещё его странные высказывания?

МТ: Какие-то вещи я не могу рассказывать. Если Настя захочет, пусть она рассказывает. Всё это вместе – очень странные ощущения: конец света, он слышит трубы, он украл чьи-то песни. Он мог сказать "взял", но нет, он говорил "украл". Это же грубое слово, а он не был вором абсолютно точно. Эта манера исполнения... Видно же было. И не должен человек сутки сидеть с другим человеком, который ему приятен, и просто молчать. Я имею в виду не ссору, не конфликт, а просто приятен тебе человек, ты его видишь в кои-то веки раз и просто сидишь и молчишь. И понятно, что он тебе приятен, потому что ты не уходишь, но, при этом, вы не разговариваете.
Но самым странным был, конечно, последний концерт, который проходил у меня дома. Сначала был концерт в ДК МЭИ, на большой сцене, а потом уже у меня дома.
Мы с Ильей Смирновым придумали хитро. Тогда ещё не очень можно было проводить рок-концерты. Боялись все, кто занимал какие-то должности... У нас как у театральных критиков в ДК Энергетического института была такая акция, "Лефортовские игры". Тогда появилась возможность показывать самодеятельные театры. Половина этих театров были профессиональными, просто с их репертуаром трудно было показывать что-то официально, но они уже начали подниматься, потому что был 1987 год, и стало можно как-то их показывать. Вот, на сцене ДК МЭИ мы проводили "Лефортовские игры", раз в год устраивали слёт самодеятельных театральных коллективов.
В результате мы очень подружились с директором Дома культуры Энергетического института, Юрой Дубовицким, теперь он возглавляет какую-то очень крупную сеть компьютерных магазинов, "Белый ветер" или что-то такое, я не поручусь. Но он тоже был совсем молодой и не такой трусливый, как большинство закалённых кадров. И мы придумали сделать такой абонемент, "рок-театр", то есть он мог прикрыться словом "театр", а на самом деле мы с Ильёй Смирновым устраивали в большом зале большого Дома культуры концерты рок-музыкантов, самых разных, хороших, талантливых исполнителей.
И был какой-то день, когда Сашка сказал, что он приедет в Москву, а в Доме культуры как раз был концерт, и мы его принялись уговаривать.
Он большую сцену ой как не любил. Были считанные разы, когда он вообще поднялся с гитарой на большую сцену. В чём дело – не знаю. Ладно, как-то мы его уломали, я до сих пор не понимаю, как, но почему-то он на это согласился.
Зная Сашину "любовь" к публичным большим выступлениям вообще и к выступлениям на большой сцене в частности, мы до последней секунды не были уверены ни в чём. А вы представляете себе: анонсирован концерт Александра Башлачёва. Там не просто пришли люди, там смертоубийство, потому что иначе, как на квартире, никто его послушать не мог. Значит, ждём, ждём... В последнюю минуту он всё-таки появляется. Что бы мы делали, если бы он не появился, я даже боялась думать. Появляется. Гитару, говорит, забыл. Ладно, ищем гитару. Находим. У кого-то, где-то, кто-то недалеко живёт, едет, берёт гитару. Хорошо. Ремень не подходит, потому что человек, чья гитара – высокий, и ремень очень длинный и не перекрепляется. Саша всё-таки выходит с этим на сцену. Есть видеозапись, выглядит это всё анекдотично: на сцене стоит очень маленький, худосочный, чахоточного телосложения мальчик, в клетчатой байковой рубахе, софиты, жара дикая, и примерно на уровне колен у него висит гитара. Ему неудобно, он всё время то плечами поводит, то пробует вместе с грифом тянуть ремень. В общем, видно, что он страдает, но продолжает выступать. Дальше, ему нужен медиатор. Медиатор он почему-то тоже не взял. Посмотрел у себя в карманах: нет. Он говорит: "Медиатор" – это тоже слышно и видно на записи. Сколько людей оказалось в зале с медиатором, я даже не могу сказать. Было такое впечатление, что весь зал хорошо подготовился, и все, по крайней мере, мужчины положили в нагрудные карманы медиаторы. Желание дать ему свой медиатор было таково, что мы даже не знаем, сколько всего их ему досталось.
В результате он концерт отыграл, но всё это было очень странно, потому что вообще-то, он был дисциплинированным человеком, то есть гитару он не забывал, ремень приносил, медиаторы, когда были нужны, тоже всегда у него оказывались. Тут было очень странное ощущение, что он пытается как-то этого избежать концерта при помощи какой-то уловки, что он не хочет своих уж совсем подводить под монастырь, но хочет, чтобы как-нибудь этого концерта не было. Как будто нарочно он всё забыл, чтобы потом мог сказать, что забыл, а мы ничего не смогли бы найти.
Закончился всё-таки этот концерт. Не знаю, что там было с Ильей, но я была фактически в предынфарктном состоянии, потому что до этого концерта я ужасно боялась... Ну, бог его знает, зал очень большой, люди очень разные, вдруг кто-нибудь что-нибудь крикнет, например: "Шизгару давай", – как они это любили делать, когда им не нравилось выступление. Или ещё что-нибудь в этом роде, "Летку-енку пой", или свистнет кто-нибудь, или засмеётся тогда, когда не надо смеяться, и что-нибудь из этого выйдет для Саши боком. У меня всё время было ощущение, что любая ерунда может плохо обернуться, плохо на него повлиять. Короче, просто не помню, я что-то говорила, просила зрительный зал...
Я не могла прямо сказать: "Я вас прошу, я вас умоляю, просто сидите и слушайте, не свистите, не хлопайте невпопад, не кричите ничего... я за него очень боюсь". В принципе, надо было сказать именно так, но он же за спиной стоял. Поэтому я какие-то дурацкие слова говорила, но, по-моему, люди понимали.
В общем, закончился концерт, потом выясняется, что когда он на этот концерт ехал, он где-то потерял шапку или оставил её. Шапка была, по-моему, меховая, они с Настей её купили незадолго до этого, а меховая шапка – это же дорогая покупка, она стоила, сколько концерт, сорок рублей. Все были очень расстроены, потому что куплена новая дорогая шапка, Сашка её потерял, а он вдруг стал шутить. Вот это был, пожалуй, первый раз, когда я услышала, как Саша шутит, и мне это не понравилось, потому что он сказал: "Снявши голову, по шапке не плачут". Перефразировал. А потом что-то ещё сказал в этом же духе и даже сам смеялся. Но мне в этот момент уже стало до такой степени не до смеха, что уже все его самые трагические песни на фоне этого юмора казались очень даже шутливыми и детскими.
Дальше он сказал, что хочет у меня играть ещё один квартирный концерт. А мне это было в лом. На следующий день я должна была рано утром улетать на самолёте в командировку по своим театральным делам. Плюс он позвонил буквально за день, то есть было ещё и трудно найти людей с деньгами, плюс я была смертельно простужена. Я ему говорю: "Саш, я не хочу, потому что, во-первых, я простужена, во-вторых, мне уезжать, в-третьих, где я тебе людей найду?! Давай я с кем-нибудь из ребят договорюсь, не в моей квартире, но устроимся". И в первый раз в жизни он вдруг как-то странно и капризно сказал: "Нет, хочу у тебя!"
Отказать ему я не могла. Это было решительно невозможно. Полагаю, ни для кого было невозможно. И я, чихая, кашляя, сморкаясь, обзвонила всех людей, собрали мы 40-50 человек в однокомнатную квартиру.
Представить это теперь сложно, сидят люди в три ряда, на коленях друг у друга, на плечах. Там 19 метров комната и 40 или 50 человек. Саше нужно какое-то выделенное место, нельзя же, чтобы кто-нибудь на его носу сидел. Соответственно, ещё мебель, места мало, мало жизненного пространства, и я ушла на кухню. Во-первых, было слишком мало места и надо было посадить кого-нибудь, а во-вторых, я боялась, что начну сморкаться, чихать и вообще испорчу всё.
Он начал, как водится, с более или менее ранних песен, улыбался, даже что-то говорил, а потом я с кухни слышу, что он начинает петь что-то, что я вообще никогда не слышала и не видела в написанном виде. А пел он песню "Когда мы вдвоём".
Я не знала, что у него такая песня есть. К этому моменту он уже давно новых не писал, но воспринималось это, как новая песня. И поёт он в такой последовательности: сначала "Когда мы вдвоём, я не помню о том, на каком мы находимся свете. Всяк на своём. Но я не боюсь измениться в лице, измениться в твоём бесконечно прекрасном лице. Мы редко поём, но когда мы поём, поднимается ветер и дразнит крылом. Я уже на крыльце". Он довольно часто из одной песни переходил в другую без остановки, просто перебором показывал, что вроде начинается следующая песня, но не останавливался, поэтому это воспринималось как что-то единое. И вот ровно через такой гитарный перебор он начинает петь "Ванюшу", и дальше, на выходе из "Ванюши", без остановки, поёт "Посошок". И я понимаю, что эта последовательность песен мне не нравится. Она мне очень не нравится. Потому что в ней есть логика.
То есть, сначала человек пишет прощальное письмо кому-то, потом он рассказывает историю смерти, а потом поёт про посошок, про отпевание, про загробную жизнь. И когда он ушёл (потому что мне утром улетать плюс я ещё инфекционно-заразная, он к кому-то ещё пошёл ночевать), и когда он ушёл, там ещё осталось два человека: Илья Смирнов и мой бывший муж. Я сказала, что мне это всё очень не нравится, потому что у меня такое впечатление, что я как будто вижу, что человек умирает, что он говорит о том, что умирает и со всеми прощается. Они мне говорят, что ты не первая, кто так думает, что кто-то уже так говорил, у кого-то уже было такое впечатление, что человек движется к смерти, а ты ничего не можешь сделать. Приятель ответил тому человеку: "Ну что можно сделать, ты же не остановишь поезд, даже если ты ляжешь на рельсы?" Они мне тоже сказали что-то в этом роде: "Марина, перестань", – что даже, если это так, что можно сделать?! И вообще, скорее всего, это просто случайность.
Надо сказать, что с тех пор прошло очень много лет, и я до сих пор жалею, что я не... Но я не знаю, что я могла сделать на самом деле. Я же не знала, чем это всё кончится, не знала, что он уедет в Петербург, и через какие-то считанные дни мне скажут, что он выбросился из окна. Я не знала, но всё равно предчувствие было у меня очень сильным. Наверное, надо было становиться на пути движущегося поезда, хватать Сашу за ноги, говорить, что я не поеду в командировку, что я его никуда не выпущу, просто сидеть с ним. Для этого нужно было иметь больше человеческого опыта, больше понимать, но человек ведь не может многое знать, не знает, что произойдёт.
Я вернулась из командировки, раздался телефонный звонок, мне позвонил Сергей Каменцев, с которым Саша очень дружил и часто у него останавливался. Сережа потом был одним из организаторов мемориального концерта памяти Башлачёва в Лужниках. Сейчас он живёт в Америке. Вот он мне позвонил и сказал, что Саша выбросился из окна. Сам он после этого куда-то сорвался и поехал, а Анжела [жена Сергея Каменцева] приехала ко мне, потому что находиться в это время друг без друга, остаться одним в этой ситуации было совершенно невозможно и очень страшно.
Потом я все время думала и думаю, что я виновата. А с другой стороны, я же не понимала, что с ним.
Когда он уже погиб, я рассказала про его смерть одному своему приятелю, который был врачом-психиатром, и показала ему журнал "Театральная жизнь", в котором опубликовала статью про рок-музыку с Сашиной фотографией.
Это – отдельная история, и стоила она мне, надо сказать, крови и нервов, потому что они сократили статью, которая должна была занимать два разворота в журнале, напополам, и остался один разворот. Я думала, что на одном развороте будет фотография Бори Гребенщикова, а на втором – Саши Башлачёва, а они уже всё смакетировали, и остался только один разворот. Сашиной фотографии не было, поместили только фотографию Бори. Я не смогла ничего доказать, объяснить, я вцепилась руками в этот макет, в который наклеивали фотографии, оторвала фотографию очень мною любимого Бори Гребенщикова (Боря меня простит) и приклеила туда фотографию Саши Башлачёва, потому что с Борей в этот момент всё было более или менее в порядке, а с Сашей – нет.
Вот я показала журнал с фотографией своему приятелю. Он говорит мне: "Очень странное выражение глаз, такое тяжёлое. В общем-то, это характерно для клинической депрессии". Я говорю, что этого не замечала, а он меня спрашивает: "Ты помнишь, что происходило в последний раз, когда ты его видела?" Тогда я рассказала, что он очень странно шутил про эту шапку, я сейчас не вспомню, но была пара-тройка таких шуток. Он говорит: "Если бы ты, Марин, тогда мне сказала, что тебе так страшно, боязно, что человек такой-то и такой-то, такие-то стихи пишет, так-то выглядит, то я бы тебе сказал, что это состояние называется "иронической депрессией" и, как правило, предшествует попытке суицида".
То есть, как я понимаю, врачи-психиатры это знают. Но, во-первых, мы этого не знали, во-вторых, даже если бы я была изо всех сил учёной, что бы я сделала? Я бы что, повела его к врачу-психиатру? А как бы я его повела к врачу-психиатру? Я бы сказала: "Саша, с тобой что-то неладно. Ты плохо себя чувствуешь, давай-ка сходим с тобой к доктору". Саша бы мне сказал: "Мариночка, Мариночка..." – и на этом бы весь разговор кончился. Никуда бы он не пошёл. А что, насильно, в советскую психиатрию, чтобы тебе вернули куколку? "Полёт над гнездом кукушки"? Я не знаю. Честно, не знаю. Может быть, лучше, если бы вернули куколку, но живую. То есть, может быть, человек больше не мог бы петь и писать стихи, но он был бы живой. Но тогда, мне кажется, сделать ничего было нельзя. Может быть, я себя оправдываю, но мне кажется, что сделать ничего было нельзя. Для этого нужны были другие знания, другое понимание ситуации, и нужно было предпринимать какие-то действия. Добровольно он бы, конечно, никому не сдался, и ничего принудительно сделать было, естественно, невозможно, потому что мы всё-таки люди, а не звери.
Вся эта болтовня Славки Задерия (которого я люблю, он классный человек и замечательный артист и автор текстов замечательный) про то, что Саша употреблял наркотики... Я не знаю, может быть, он и курил марихуану, но её все курили, когда удавалось где-то добыть. Курили косяк на 20 человек, по две затяжки. Это же смешно!
Сколько я видела Сашу, а я много его видела, он даже почти не пил при мне. Только один раз напился и его тошнило. А потом ещё один раз я все же видела Сашу очень "веселого". Это было в Черноголовке, он там выступал, а вечером организаторы подвезли молодое яблочное вино собственного изготовления. Оно пьется как сок, а потом ноги заплетаются. Саша пошел в таком состоянии на берег черноголовского пруда и стоял там, в темноте, в беленьких трусиках, пел рок-н-ролл, якобы, на английском языке. На самом деле, он пел просто на птичьем, то есть занимался звукоподражанием. Это было ужасно смешно, но по пальцам можно перечесть случаи, когда он был в подпитии. Другие это делали, извиняюсь, довольно регулярно и с утра до тёмной ночи.
Никогда в жизни он при мне не употреблял никакие наркотики, и никогда в жизни я не видела признаков того, что он зависит от каких-то веществ. Всё это абсолютная ерунда и неправда.
А если он когда-то что-то где-то принимал, так здесь каждая вторая собака что-то когда-то где-то принимала, но жива и бодро ходит. То есть в это я не верю.

ЛН: Джоанна Стингрэй организовала съёмки выступления Саши у Гребенщикова, после которого она брала у Башлачёва интервью. У неё была идея вытащить его на американское телевидение, и, в частности, она задала ему вопрос: "Как вы думаете, поняли ли бы вас американские телезрители?" Башлачёв тогда ничтоже сумняшеся сказал, что да, поняли бы. А как вы думаете, поняли бы?

МТ: Честно говоря, думаю, что нет, потому что... Скажем, я называю имя "Джим Моррисон". Я называю его не просто потому, что он очень хороший поэт и не потому, что он плохо кончил, и не потому, что я его тогда любила, и с каждым годом моя любовь к нему нарастает. Любовь к кому-то отменяется, а к этому человеку, вернее, к его музыке, к тому, что он делал, она всё усиливается. Его очень любил Саша Башлачёв, поэтому я его и назвала.
У меня был видеомагнитофон. Мой бывший муж очень рано, в начале 80-х годов купил видеомагнитофон. Тогда это ещё была большая редкость в Москве. И у меня был фильм Джона Шеппарда "The Doors". Там фрагменты больших концертов Моррисона и какие-то маленькие интервью. Например, Моррисон едет на концерт в машине, а автор фильма сидит рядом и снимает.
Саша каждый раз, когда ко мне приходил, сразу говорил: "Марин, поставь Моррисона", и каждый раз он исправно смотрел этот фильм. Я не знаю, сколько раз он его видел у меня, полагаю, он это делал ещё и у других людей, где у него была возможность.
Да, мы с ним ещё видео смотрели, потому что у меня были фильмы. Естественно, их нигде больше не было, только у редких счастливчиков, обладателей видеомагнитофонов.
Так вот, я очень любила и люблю Моррисона. Я знаю английский язык, но мне никогда в жизни не приходило в голову поинтересоваться, что, собственно говоря, этот человек поёт. То есть я была уже совсем взрослая, когда я поняла (и то, благодаря обширному цитированию Борей Гребенщиковым), что фраза "What have they done to the earth" спета Моррисоном, что "This is the end, my only friend" – это Моррисон. А в принципе, когда мы были молодыми, никто, может быть, за исключением Бори Гребенщикова, Миши Науменко, Артёма Троицкого, не слушал, что они поют. Мы слушали, в общем, звук. То есть меня не интересовало, что пели "The Beatles", что пел Мик Джаггер, что пели "Led Zeppelin", что пели "Pink Floyd", всё равно. Это действовало как музыка, как звук.
Но когда я уже стала взрослым человеком, когда я стала читать самого Моррисона, я прекрасно поняла, сколько я при этом теряю. Сколько бы ты ни видел этого человека и сколько бы ты ни слышал звук, ты теряешь при этом поэта.
Моррисона окружала компания очень сильных музыкантов, которые писали замечательные мелодии, кажущиеся сложными, но на самом деле со второго раза ты можешь взять и спеть любую из этих песен... "People Are Strange" со второго раза ты сможешь спеть сам.
У Саши Башлачёва не было никаких музыкантов, никаких аранжировок, никаких хороших инструментов, никаких прекрасных динамиков и усилительной аппаратуры. У него не было никакого умения играть на гитаре, это же не называется "играть", правда? У него не было голоса, никаких вокальных данных. У него не было "шоуменских замашек", которые у Моррисона присутствовали в полном объёме.
Моррисон производил на всех женщин очень сильное эротическое действие, насколько я помню, а Саша, по-моему, не производил. Его песни не были психоделией, которая сама по себе такая туманно-наркотическая и приводит к какому-то помутнению сознания. Саша же просто пел про страдания, про то, что очень болит. Ты же не садист, который испытывает припадки эротического вдохновения от того, что другому человеку больно, что он страдает. Значит, всё дело было не в подаче, а в сашиных текстах.
Всё дело в словах, а для того, чтобы понять Сашины слова, нужно самому быть очень образованным человеком. Я имею в виду, если ты действительно хочешь понять, а не примерно, приблизительно. Там же обширнейшие цитаты, явные отсылки к каким-то людям, которые жили до него, к тому же Высоцкому. Иногда это просто прямо: "Триптих. Посвящение Владимиру Высоцкому". Иногда не прямо, но ты это слышал. Пусть даже не прямая цитата, но ты всё равно понимаешь, с какой линией развития русской поэзии это связано, смотришь на Сашины стихи и понимаешь: а, чёрт, вот это из Мандельштама пришло. Это не цитата, но ты понимаешь, как он разговаривает с Мандельштамом, как он разговаривает с Сашей Чёрным, с кем-то другим, кто был до него, это очень существенно.
Кроме того, там огромное количество идиом, которые ты не можешь понять, даже будучи славистом. Иностранцы, которые прекрасно знают русский язык, специально занимаются русской словесностью, русской историей (у меня очень много таких друзей) этого не понимают. Чтобы понимать, надо очень хорошо знать идиомы и русский фольклор, при этом ещё понимать, каким образом меняется идиома от того, что он с ней придумывает. "Святых на Руси только знай – выноси" – это же игра с привычным оборотом, который, благодаря какому-то дополнению, превращается в абсолютно необычный. "Как твою сестру кроют..." Слово "кроют" в русском языке – что? "Кроют матом" можно сразу подумать. "... кроют сваты в тёмную в три бревна". Это же чудовищно сложное построение даже для русского человека, потому что ты должен знать, что "кроют" кровлю, "сваты" – это люди, которых засылают сватать, "в тёмную" – бьют, "в три бревна"... Что они делали с этой сестрой на самом деле? Мы же с вами тоже не можем понять, но из-за того, что мы понимаем каждую часть по отдельности, складываем всё вместе, не умея расшифровать, и всё же понимаем, что делали они с ней что-то очень страшное.
"Присело Солнце с пустым ведром". Ты должен знать, что пустое ведро в русском суеверном сознании означает беду, горе. Что встретить бабу с пустым ведром хуже, чем чёрную кошку. А тут – Солнце садится с пустым ведром. Это тебе не тётенька на улице, это целое Солнце садится с пустым ведром. Это к какой беде? Какого масштаба?! Человек не обязан над этими всеми смыслами думать, в человеке, который является носителем языка, всё это уже есть. Пусть он не понимает, но усваивает эти сложные переворачивания идиом, превращения традиционных фраз.
То же самое – "Мы идём на звон струны из твоей косы". Ты должен сказать "мы обручены", потому что, вроде бы, это про любовь, но "мы облучены". "Задуть" можно "свечу", а не "часы". Чтобы это понять, нужно очень хорошо знать русский язык.
То есть, мне не кажется, что Саша мог произвести впечатление на каких-то иностранцев. Джоанна Стингрэй – другое дело, она жила в России, интересовалась роком, дружила с музыкантами, была замужем за Юрой Каспаряном. Ей многие люди о Башлачеве говорили. Вообще, для того, чтобы сюда приехать и этим заниматься, уже нужно иметь специальный тип психики.
Для того чтобы Башлачёва поняли на Западе, нужно было придумывать музыкантов, писать аранжировки, делать цвет, свет, шоу. Это, вкупе с колоссальной энергией, которая была заключена в этом человеке, может быть, подействовало бы на эмоциональном уровне. А просто человек с гитарой – что?
Владимир Высоцкий. Вот – простое сравнение. Тоже маленький, страшненький, с нечеловеческой энергией абсолютно взрывного типа, но он ещё и профессиональнейший актёр, который каждую свою песню выстраивал на актёрских штучках-дрючках, всё было продумано. И когда Марина Влади привезла его во Францию (а Марина Влади во Франции – это фигура, это выдающаяся французская актриса, неземная красавица, между прочим), она что, просто поставила его с гитаркой петь?! Как же! Оркестр наняли! "А под горой стоит...", целую цыганщину развели. Может быть, кому-то это нравится, мне лично нет. Но вот что нужно было! Нужна была Марина Влади, Театр на Таганке, который уже гремел по всему Западу как диссидентский, антисоветский, они ездили, спектакли смотрели, Высоцкого уже видели Гамлетом, Галилеем. Марина Влади – знаменитая, красивая, богатая... Но всё равно им нужен оркестр! Притом, что песни Высоцкого намного проще, чем Сашины, их можно перевести хотя бы подстрочником, а Башлачёва переводить – как Маяковского. Ну, что мы переведём? Мне кажется, что нет, это невозможно.

ЛН: То есть Башлачёв – исконно отечественное достояние, которым невозможно поделиться?

МТ: Ну, если бы кто-то, причём очень великий переводчик, из такой породы, которые переводят Пушкина или Маяковского...
Да и этого было бы недостаточно. Нужно было делать ещё академический комментарий к сборнику стихов, чтобы люди, которые понимают поэзию, но не чувствую каких-то образов, не понимают их происхождения, могли ещё что-то посмотреть. Тогда, мне кажется, люди, знающие и любящие поэзию, понимали бы, что они имеют дело с великим русским поэтом. Но таких людей вообще в мире сколько? И никто этого не делает, задача чрезвычайно сложна.
В любом случае, всё равно люди бы только оценили его. Эта маленькая группа людей, которые любят поэзию, склонны читать иностранных авторов, пусть даже в переводе на родной язык, они оценили бы его только как поэта, а как рок-музыканта или какого-то музыканта, мне кажется, что нет. Может быть, Джоанна лучше знает, всё же сама иностранка.

ЛН: А какие ещё фильмы Саша любил смотреть?

МТ: Вообще всякое кино. Но дело в том, что у меня не было плохого кино, я же специалист, к сожалению.
Тогда, правда, ничего нельзя было посмотреть. Некоторые фильмы Федерико Феллини можно было увидеть только на видеокассетах.
Теперь вам это трудно даже объяснить. Что-то показывали на закрытых просмотрах. Но какое Саша имел отношение к закрытым просмотрам?!
По-моему, ещё в 1989 году был процесс, когда людей, у которых нашли дома "Дневную красавицу" Бунюэля, посадили по обвинению в распространении порнографии. У меня было много Боба Фосса, я очень его люблю. И не только "Кабаре", которое теперь часто показывают по телевизору, или "All That Jazz", который тоже показывают по ночам. У меня, скажем, был фильм "Ленни", чёрно-белый, снятый Бобом Фоссом с Дастином Хоффманом. Я считаю, что это лучшее, что сыграл юный Дастин Хоффман. История одного совершенно реального человека, конферансье... Тогда ещё не было даже такого определения, позже появился такой термин, "one-man show", когда один человек что-то рассказывает, разговаривает с публикой в маленьких кафешках, в кабаре.
Этот парень, Ленни Брюс, которого сыграл Дастин Хоффман, очень смешно и живо рассказывал совершенно невесёлые и очень умные истории. Плюс к этому он ещё всё время норовил нарушить табу, выругаться матом, за это его всё время привлекали к судебной ответственности, он вечно платил шальные штрафы и потом умер от передозировки.
Вот этой совершенно реальной фигуре посвящён фильм "Ленни". Фильм, правда, потрясающий. Его Саша тоже очень любил.

ЛН: Ещё, насколько я знаю, он любил "Того самого Мюнхгаузена" Марка Захарова, правда?

МТ: Ужасно любил старые советские фильмы, но он их мог посмотреть без моей помощи, потому что они были в телевизоре и везде, а со мной он смотрел то, что называется классикой мирового кино. Бергмана, вот это вот.
О, я вдруг вспомнила, что ему один раз очень не понравилось. Группа "Вежливый отказ" решила устроить шоу. Они вообще тогда, поначалу, были к этому склонны. Тогда у них в составе были ещё совершенно другие люди, не было такого сильного крена в джаз, который появился потом.
К этому шоу они привлекли человека, которого звали Гор Оганесян. Очень красивый, фактурный, я бы сказала, молодой мужчина, который сам какие-то тексты писал. Они пели песни на его тексты, плюс он читал стихи со сцены. Так они и выступали.
На одном таком концерте они пели песню, которая называется "Merde", то есть "Дерьмо" в переводе с французского. Чистый экспрессионизм. И Гор где-то набрал сырого мяса, говядины, и разбрасывал её на сцене, со сцены. Эта говядина валялась, грязная вся.
Вот это на Сашу произвело гнетущее впечатление. Он был совершенно возмущён. Он говорил, что это невозможно, на это тошно смотреть, как можно так делать, чтобы людей тошнило. Я очень хорошо запомнила, что один раз увидела явно отрицательную его реакцию.
Ещё я помню, в этот момент уже появлялись организации вроде "Общества "Память"". Я сейчас не вспомню, так они уже назывались или ещё нет, но, по крайней мере, они были с сильным националистическим, русским духом. И я помню, что в какой-то момент мне стало очень боязно, что они Сашу тоже построят под свои знамёна. У Саши вся поэзия, тексты, стихи были так прочно заквашены на чём-то своём, родном, сермяжном, почвенном, и мне казалось, что первый человек, которого они должны начать к себе тянуть, будет он, потому что уж куда как выгодно. И что-то я ему на этот счёт сказала. Он просто от меня отшатнулся. Буквально отшатнулся. "Ты что, Марин?" Я повторяю, он никогда складно не говорил: "Да ты что?! Как ты можешь?! Как можешь это допустить?!"
Общий смысл его отшатывания был такой: как я вообще могла поверить, что кто-нибудь посмеет даже подступиться к нему с таким предложением.
Человека же не спасает ни образование, ни талант, он может быть абсолютным гением и при этом расистом, ксенофобом и всякой пакостью.
Вот Достоевский – великий писатель, а что думал про поляков, про евреев, про католиков, это ж страшно воспроизвести. Но тогда я поняла, что, по крайней мере, Саша Башлачёв – интеллигентный человек не в смысле его образования или воспитания, а просто в смысле глубокой внутренней культуры, которая действительно никогда до этой беды не доведёт. Но беда пришла с другой стороны.

ЛН: Песня "Время колокольчиков" стала гимном той эпохи и названием летописи Ильи Смирнова. А что это за образ такой, как вы считаете? Это время, территория, идеология?

МТ: Мне кажется, что я не объясню лучше, чем у него написано, потому что эта песня довольно ясная и в ней многие вещи сказаны прямо. Однако мне ещё кажется, что это было самоуничижение. Потому что более или менее понятно, что он считал, что в такое время, в такую эпоху, в той стране, в которой он находился, в том состоянии, в котором он был, человек не может быть очень значительным, не может делать что-то такое, что сразу бы людей подняло, за собой повело, что-нибудь этакое.
В принципе, мировая культура знает такие эпизоды и события. Сразу после премьеры пьесы "Рюи Блаз" во Франции начинается революция. Фактически она начинается уже в театральном зале.
Были такие эпизоды, примеры и у нас. Маяковский. Представить себе революцию без Маяковского?!.. Я ни в коем случае не укладываю Маяковского в революцию, я бесконечно его люблю, но просто как представить себе революцию без голоса Маяковского?! Это уже не революция, это – недоразумение, грубо говоря. Тогда человек действительно мог выйти на трибуну и что-то такое сделать, чтобы люди ему повиновались.
Раздаётся удар колокола, и вся деревня, весь город бежит к нему. Люди знают, что значит тот удар колокола, а что этот: что это – пожар, а это – общий сбор. Колокол звонит, народ его слышит, сходится в одном месте и все оказываются едины. Саша, наверное, считал, что в тех жалких условиях, в которых мы оказались, это совершенно невозможно, что он и другие такие, как он, могут быть только колокольчиками. Он же не случайно носил на груди колокольчик, который бился и звенел, когда он играл.

ЛН: Один колокольчик или три?

МТ: Когда как, у него были разные версии. Ещё у него на руке была такая штучка, кожаный браслетик с кругленькими бубенчиками. И потом эта тема колокольчиков: "Ну что там у тебя звенит, какая мелочишка?.. Душа звенит". Видимо, он считал, что ничего больше, чем маленькие колокольчики... Но, если их много, тогда, может быть, что-то получится.
Я не знаю, что он думал, но в любом случае в этом было какое-то самоуничижение. Да, действительно, от того, что он пел, никто никуда не пошёл, никто ничего решительного не сделал, но он же и не звал, с другой стороны. Может быть, он и это имел в виду. Потому что Маяковский во многих своих стихах прямо призывал к определённому действию. А Саша? Никогда. Было понятно, что он что-то любит, а что-то не любит. Это было понятно. Более того, "Вой гобоев ГБ в саксофонах гестапо" – это было понятно очень хорошо. "Абсолютный вахтёр" – было понятно, что он это не любит. Но он никогда никого никуда не звал.
Не знаю, мне кажется, что он имел в виду очень большое пространство, на котором голос человека не может быть расслышан.
Но всё-таки он не был совсем колокольчиком. Колокольчик – это что-то лёгкое, серебристое, в общем-то, приятное.

ЛН: А на что он больше похож? Он – колокол?

МТ: Тоже нет. Потому что колокол – это пожар, "горим" или "все люди в храм". В любом случае, он куда-то тебя зовёт. Нет. Саша был похож на великого русского мыслителя и великого русского поэта. У меня нет представления о нём как о чём-то неодушевлённом. Он был похож на маленького, тщедушного, некрасивого, с фантастически ясными голубыми глазами, длиннорукого, страдающего великого поэта.
На очень хорошего человека был похож. Никогда не видела у него злости. При этом жёстким он мог быть.
Я сейчас вспомнила, как один наш общий знакомый стал его очень хвалить, говорить, какой он гений и какой он великий, что, мол, когда Саша поёт, "они" даже его понять не в состоянии, что это примерно как метать бисер перед свиньями. А тот спрашивает: почему метать бисер перед свиньями? Потому что быдло, они неотёсанные, необразованные. Мне самой было противно, я не люблю такое отношение к людям, но, ладно, они разговаривают, мужской разговор, пожалуйста. А Саша спокойно посмотрел на него своими ясными глазами и говорит: "Да ты – фашист".
Он мог прямо очень... и с человеком они больше не общались. Тот очень обиделся, потому что одно дело, когда человек в запальчивости говорит, а тут было так спокойно-спокойно: "Да ты – фашист".
Жёстким он очень мог быть. Но, как раньше говорили, строгий, но справедливый. Ни разу не видела, чтобы он несправедлив был.
Ещё он Настю очень любил. На них было так приятно смотреть. Она была маленькая, театроведческий факультет ГИТИСа, ещё только училась, студентка.
У неё были тяжёлые темные длинные-длинные волосы, чёлка, она была чем-то похожа на хиппи. Она не красилась, а тогда все молодые женщины красились очень обильно и обширно. И вот Саша её очень любил. Он говорил "Н-а-стенька".
У людей, которые приехали с Урала, очень специфическое интонирование и очень странное произношение буквы "а". Я не могу это воспроизвести, но они её буквально поют, чётче выделяют, хотя считается, что это в Москве буква "а" ударная. У москвичей она ударная, но короткая, а Саша её как будто пел. И слова, которые эту букву включали, у него очень красиво получались, будто он напевал: "М-а-риночка" (с ударением на первом слоге), "Н-а-стенька", "ж-а-лел". Он очень любил слово "жалел" и произносил его с упором на первом слоге, как старорусское. "Ты же меня пож-а-леешь?"
И он так на неё смотрел своими глазищами.
Он погиб, когда она была беременна, и он это знал. Я долго себя истязала вопросами: "Как же он так мог? Она же маленькая, ей девятнадцать-двадцать лет, ребёнок совсем, беременна. Вообще непонятно, что с ребёнком будет. Как же он так?. Если бы, предположим, он никого не любил и его никто бы не любил, если бы он не был связан нитями с жизнью, – но он же был. Я всё это видела. Они никогда не прикидывались, он не просто говорил "моя любимая", "милая", – но было видно, что человек вообще не хочет от неё отходить. Они были вместе, как будто это было одно существо. Это же всё очень хорошие эмоции. Почему они его не остановили?"
А потом, когда он умер, мы вообще не знали, что нам делать. Потому что это чувство (оно и теперь часто меня посещает, и не меня одну)... было ощущение, что жизнь кончена. Не его, моя! Почему – не могу объяснить, но как будто она кончена.
Вот существует у человека его предназначение. Ну, допустим, оно существует (в моменты трагедии человек начинает думать о том, что он обычно отрицает). Если это предназначение существовало, то на что? На то, чтобы я окончила институт и написала 288 театральных статей?! Это смешно! Ну, правда, родила ребёнка. Это важно, это существенно. А что-то ещё было? Было – то, что в какой-то момент я могла обеспечить Саше хотя бы одну ночь под крышей, то, что могла собрать сорок рублей, могла просто с ним посидеть. Иногда кажется (повторяю, действительно, не мне одной), что смысл моей жизни был в том, чтобы какую-то короткую часть его существования, по возможности, сделать менее отвратительной или менее болезненной. Поэтому и было ощущение, что жизнь кончена. Думать ни о чем было вообще невозможно.
Я теряла людей и до, и после, и людей из моей семьи, близких, друзей, молодых, которые погибли при разных обстоятельствах. Очень много среди них было людей значительных, актёров, которых я обожала, любила, знала и так далее, но такого со мной не было никогда, я довольно уравновешенный человек, умею себя держать в руках, но я выла, выла настоящим волком, в голос. Мне было чихать на то, что там соседи, что блочный дом, что всё это разносится на 16 этажей. Со мной такого никогда больше не было.
Повторяю, это не было только моей реакцией. И было ощущение, что всё кончено. Невозможно было жить без него, а его не было. Я занималась какой-то дурью: брала и от руки переписывала его песни, чтобы эта связь как-то существовала, чтобы её продлить. Потом Настя Рахлина с Анжелой Каменцевой переписывали его песни и сделали этот сборник его стихов, "белую книгу" [Александр Башлачёв. "Стихи". M.: "Х.Г.С.". 1997].
Вот мы это всё переписывали. А когда переписываешь, ты же ещё внимательней. Эта песня "Поезд №193"... он переделывал немножко слова, "... поезд Свердловск-Ленинград и назад..." на "... поезд туда и назад..." Все ответы были даны. Вот я кричала: "Как, Саша? Как ты мог? Как Настя? Ты же её любил, она тебя любила. Как же ты не подумал о ней?!", а он уже, видимо, ни о ком не думал. Читаешь текст песни, а там написано: "И даже любовь не поможет сорвать стоп-кран".
Я не знаю, почему у него написано: "Трудно ямы долбить, мерзлозём коловорот не берёт", – но когда мы его хоронили, был жуткий холод, лютый. Я понимаю, что Ленинград, Петербург – противный климатически город, но такие лютые холода в Москве и в Питере редко бывают. Было минус тридцать железно. И на самом деле, они не могли продолбить яму для его могилы. Ну не брал, действительно, коловорот мерзлозём.
Почему февраль. Ну не потому же, что Пастернак написал, а ещё почему-то. Почему так дико сошлось?
Почему "В казарме проблем – банный день"? А он же тогда ночевал у Жени Каменецкой, которая была официально его женой. Он у неё ночевал, и они собирались утром в баню. Сказали, что ложимся, а утром идём в баню. А когда они проснулись, его уже не было. Почему "банный день, промокла тетрадь"??? Почему "будет легко улетать"? Я не знаю. Он сначала написал, потому что так чувствовал, или наоборот, потом уже придерживался сценария, который был им написан. Я не знаю.

ЛН: Сейчас появилось несколько фильмов и передач о нём. Впервые, наверное, с момента его ухода из жизни. "Смертельный полёт", "От винта", серия "Еловой субмарины" Липницкого и "Как уходили кумиры". Как вы относитесь к этой тенденции? Нужно показывать его по телевизору или люди должны сами приходить к его творчеству?

МТ: Я считаю, что нужно, потому что, сколько ты ни рассказывай людям, рассказ – это одно, а то, что люди видят – совсем другое. Людям бывает сложно воспринимать что-то в режиме компакт-диска, на слух. Иногда им кажется, что Саша однообразен в смысле не мелодики, но ритма. Есть люди, которые не могут вот так сесть и слушать. Я это допускаю. А картинка всегда облегчает жизнь, ты видишь и с этим человеком как-то отождествляешь себя, тебе становится проще слушать, это – облегчение некоторых задач.
Я думаю, что обязательно надо снимать, потому что есть люди, которые о нём ещё не знают, но могли бы узнать. Я имею в виду не только молодых людей, но и старших, которые о нём тоже вполне могут не знать. Они увидят, поймут, что было что-то значительное, кому-то ещё об этом расскажут. Я понимаю, что это никаким образом не воскресит Сашу и ему не поможет, но они хотя бы купят компакт-диски или купят книжки или купят те же самые фильмы, и, например, сын Саши, Егор, получит какие-то отчисления и Насте будет немножко легче материально.
Мне кажется, что это надо показывать. Единственное, что я каждый раз очень боюсь того, что будет, как с Высоцким они сделали в последнем фильме, который студия Манского произвела: что нет никакого поэта, нет никакого певца, а есть наркоман, наркоман, наркоман, который принял столько-то доз героина тогда-то и столько тогда-то. И главное, я понимаю, что это, может быть, и правда, только я не понимаю, как этот тяжёлый наркоман, которого они описывают, за три месяца до смерти сидит в "Кинопанораме" и два часа отвечает на все вопросы, поёт все песни, и ни в чём не ощущается его психическое расстройство. Этого, извините, не может быть, как они это описывают. Они называют такие дозы героина, смешенные с алкоголем, что человек вообще ничего не должен соображать.
Хорошо, пусть он был наркоман, наркоман, наркоман, но какое мне, в конце концов, дело?! Я-то помню его другим. Я помню, как он Гамлета играл, как он играл Хлопушу в "Пугачёве", я помню, как он стоял на сцене, как он пел и так далее.
Я очень боюсь, что будут делать такие фильмы, потому что многие к этому склонны.
Ещё раз повторяю, я Славу Задерия люблю, он хороший мужик, просто хороший мужик. Чего он это лепит, я не знаю. Даже если бы это было так, и что? К этому, что ли, сводится Башлачёв? К тому, что он наркотики принимал? Что, в 1983 году он тоже наркотики употреблял, когда все эти песни написал? Какие наркотики, тогда про них вообще никто не знал! Смешно. Тогда пили портвейн и вермут "розовый

Привет,братишки и сестрёнки!
Кто знает мастера Прошку,(Прохора?),который "сработал" колокольчики СашБашу?
Знаю наверняка,что песенный Прошка - человек реальный!!!
Я искал его всюду,влоть до севера Урала,но найти не смог.
Кто его знает,позвони по тел. 8 906 310 24 91
разговор к нему еасть.
Жму ваш лапы!
митька

Привет! Ищу смелых парней,которые отправятся со мной(мне 28 лет) в Череповец и Питер(старые рок-клубы).Пишите,если есть жажда приключений. 

Всех с Днем Рождения СашБаша!
Поэты должны оставаться живыми....

В поэтическом мире Александра Башлачева. Часть II

Реальный мир в первобытном сознании был нереально зыбок. Тогда даже камень представлялся живым… Тогда к самому солнцу можно было обратиться с просьбой. И верилось, что оно услышит. Миром правила неистребимая магия – тысячелетиями выработанный «подход» к вселенским силам.

В своей песне Саша просил о спасении – звезду.

Звезда – хранительница человеческой жизни… Читаем у известного фольклориста прошлого А. Н. Афанасьева это замечательное предание о звездах. Искра небесного огня загорается при появлении человека на свет. Сказочные Пряхи, Девы судьбы, начинают ткать нить новой жизни, а конец ее прикрепляют к появившейся звезде. Крепка ли будет эта нить? Когда придет ей срок порваться, и звезда, упав, возвестит о чьей-то смерти?

Упадет звезда поднебесная.
Угаснет свеча воска ярого –
Не станет у нас млада царевича…–
поется в народной песне.

Непрочна готовая в любую минуту порваться жизненная нить. Все больше на ней связующих узлов – воспоминаний о трудностях и несчастьях. В одной из песен Башлачева есть и об этом строка:

Но как хочется жить,
Не меньше, чем спеть,
Свяжи мою нить в узелок!

Порой, как сетью, опутывает человека нить судьбы. Слишком много бывает на ней узлов…

Башлачев жил в постоянном напряжении. Гнёт, несвобода, оцепенение («то ли спим, то ли нет, а и не поймешь нас – ни живы, ни мертвы») были для него источником боли. Наверное, поэтому в каждой своей песне он наедине со смертью.

В «Посошке» – с глазу на глаз. В этой песне метель плетет в кружева пеньковую пряжу. Кроит белый шелк для посмертной рубахи. Страшная – сырая – метель, дьявольское кружение темных сил, как у Пушкина в «Бесах».

Тяжел и опасен путь навстречу смерти, уход из мира живых. В этом скорбном путешествии человек сдержан и молчалив…

Эй, налей посошок,
да зашей мой мешок:
на строку по стежку,
а на слова по два шва…

Огоньки блеснут у последней заставы, и горячий штык часового поднимет входящему веки. Зловещ этот страж – хозяин царства мертвых. Он может лишить человека последнего пристанища, превратив в скитальца.

А ты меня не щади, срежь ударом копья,
но гляди – на груди повело полынью,
расцарапав края, бьется в ране ладья…

Кто он, этот неведомый, к кому обращена песня-мольба? Светлый христианский бог, снисходительный к людским слабостям и награждающий добрых? Грозный ли царь тьмы? Сама ли Смерть, то Лихо, которое заказано будить? Мудрый народный разум остерегался поминать словом беду. «Сказал бы словечко, да волк недалечко…» Несчастье можно было и накликать.

И запел алый ключ,
закипел, забурлил,
завертело ладью
на веселом ручье…

…Древний обряд погребения. Царь руссов отправляется в последний путь в ладье. «Подошел ближайший родственник, зажег деревяшку и пошел к вытащенному из реки кораблю. Потом пошли люди с кусками дерева и с каждым из них лучина, которой они зажигали сложенные перед кораблем дрова. И принимается огонь за корабль, за мужа, за палатку и за все, что в ней. И превращается корабль в мельчайший пепел. Потом они построили на месте этого корабля нечто, подобное холму, водрузили в середине его большую деревяшку, написали на ней имя этого мужа и царя руссов и удалились» (Ибн-Фаддан. «О руссах». 922 г.)

…Гигантские погребальные курганы высились посреди степи. Бывало, придавали им форму огромной ступни: словно, выросши в размерах и оттолкнувшись от земли, отправлялся обитатель кургана посланцем к небу – за теплом, светом, дождем. Небо было тем «космосом», то есть «порядком, миром, ладом», где неизменный закон правил светилами и извечным годичным циклом.

Это было время поражающих воображение космических обсерваторий и фантастически-причудливых представлений о мире, человеке и Вселенной.

Тогда же, наверное, и родилась идея бессмертия. Предки были много мудрее нас, окончательно порвавших связь с породившей человека землей. Древние знали: не может быть конечно человеческое существование, как бесконечна – в смене времен года, умирания и воскрешения – природа. Поистине, это было вполне материалистическое решение проблемы жизни и смерти. «Возносимые с огнем с земли на небо частицы умершего попадают затем разными путями – со светом, воздухом, дождем – в тела живущих людей, т. е. обретают новое существование, вливаются в новый цикл бытия», – читаем в книге археолога Ю. Шилова «Звездные тайны курганов».

Песни Башлачева обладают парадоксальным свойством: неся неизменное ощущение гибельности, каждая из них отмечена печатью высокой умиротворенности. Они словно освещены изнутри – надеждой на возрождение.

Как у великого философа Гёте: «Смерть для жизни новой…» И когда Башлачев писал:

Но завтра – утро. Все сначала
Заплетать на тонких пяльцах
недотрогу-нить, –
он знал, что его песни помогают другим выжить.
Чтоб кому-то полегчало…

…Когда-то человек, взяв в руку первобытный резец, высек на камне подобие «елочки». Оказывается, этой елочкой был увиденный в поле колос. Прадеды мыслили категориями конкретного, видимого мира, и животворящий колос, отдающий земле свои семена, входящий в непрерывный круговорот обновления, стал для них символом бесконечности жизни. Испещряя «елочками» стены каменных гробниц, люди боролись с небытием. А древнейшие мистерии «погребения зерна» служили «школой космического бессмертия» (это замечательное сравнение взято из книги К. Кедрова «Поэтический космос»).

Первобытным зрением и колос виделся иначе: как община, содружество, где каждое зернышко – человек. А в небе, как в зеркале, отражалась земля, и зернами становились звезды. Помните: «Все небо с общину»?…

Башлачев жил предельно яркими ощущениями древних:

Глянь, небо какое!
Собрать с неба звезды пречистой рукою,
Смолоть их мукою
и тесто для всех замесить.
А дальше известно: меси свое тесто,
да неси свое тесто на злобное место,
пускай подрастет на вожжах…

Поразительны эти созвучия Башлачева. Они дают слову объем, создавая второй, третий, четвертый план. И «лобное место» становится «злобным» – зловещим вдвойне. «МУкой, не мукОю все приметы засыпает…» МУка – мукА – родство этих слов невозможно постичь умом, корни звуковых ассоциаций – в подсознании. Наверное, внутри словесного ряда «зерно – молотьба – мельница – мука – печь» и кроется разгадка смертельной боли песен Башлачева. Сухими дровами – своими словами, своими словами держи в печке пламя, да дракой, да поркой – чтоб мякиш стал коркой, краюхой на острых ножах…

Песни Башлачева прошли сквозь очистительную стихию огня.
…В особом, исключительном перед другими странами положении находилась лесная и деревянная Русь: по словам С. В. Максимова, она вся, как неугасимый костер, никогда не потухает совершенно… В ужасе и трепете душевном поклонялись наши предки могущественной силе огня. Это тот огонь, который, по древнему преданию, призвал к бытию первого человека, возжег в нем пламя жизни.

Этим огнем горели ритуальные костры, через которые прыгали в таинственную купальскую ночь.

На этом огне сгорел мятежный протопоп Аввакум.

Не отсюда ли неизбывно тревожное состояние русской души? Та страсть, выходящая за границы возможного, которая живет в каждой песне Башлачева. Особенно в этой – «Пляши в огне». В ней сквозь каждую фразу просвечивает славянский миф…

Весело ли, грустно
да по Руси по руслу
течет река.
Ой, как течет река в облака,
да на самом дне
мечется огонь,
и я там пляшу в огне!

«Русь – русло – река». Массу ассоциаций рождает этот ряд. В образной памяти оживает поэзия, та, о которой писал замечательный ученый-фольклорист А. А. Потебня: «Вся область народной магии и обрядности оказалась рудою, где блещет золото неподдельной поэзии». «Русь – русло – река»… Ученые отрицают родство столь созвучных слов, но как глубинна их возможная связь!

Страна и река издавна в народном сознании сливались в единое целое: так, «шлемом испить Дону» значило покорить донскую землю. Река была и почитаемым источником жизни, «водой-царицей». И местом скорби: на берегу ее каялись и оплакивали близких. Она была и печальным потоком богатырской крови, и, конечно же, не случаен этот башлачевский образ в «Петербургской свадьбе»: «Из раны бьет Нева в пустые рукава…»

«Как течет река в облака»… Здесь река – неостановимое время, которое у Башлачева не бесстрастно. Оно горит палящим огнем и сжигает человека изнутри.

Раз уж объявился в аду,
Так ты пляши в огне!..

Но как часто этот огненный поток времени застывает, скрываясь под броней льда:

Я молюсь, став коленями на горох,
Меня слышит бог, Никола, лесная вода,
Но сабля ручья спит в ножнах из синего льда…

Входя в «зимний» мир песен Башлачева, невольно вспоминаешь: «В подвалы слов не раз сойдет искусство, держа в руках свой потайной фонарь» (С. Маршак). Любая песня – это замкнутый мир, в котором захватывает дух от тревоги. И все время ждешь, что вот-вот тьма раздвинется и откроется светлый простор с рождающимся где-то вверху глубоким звуком:

Имя имен
взято ветром и предано колоколам…

Так бывает в старых сказках, когда их героям приходится пройти сквозь трещину горы Кощеева царства, «войти в одно ушко и выйти в другое», побывать в дупле и чреве кита. Чтобы, как сквозь узкое горлышко песочных часов, из настоящего пробраться в другое время, в другое измерение. Порой приняв другое обличье. Это ведь тоже из сказки о перевоплощении – у Башлачева:

Перекрести нас
из проруби да в кипяток…

Саша, наверное, лукавил, говоря, что не знает, о чем «Грибоедовский вальс». Эта песня о том, как трудно побывавшему по ту сторону реальности вернуться на поверхность настоящего. Маленький человек Степан Грибоедов, заблудившись в лабиринтах времени, решил остаться там, в пригрезившемся мире.

Он смотрел голубыми глазами,
Треуголка упала из рук,
И на нем был залитый слезами
Императорский серый сюртук…

В песнях Башлачева свой отсчет времени. Прошлое – настоящее – будущее словно слиты воедино. Как в Древе жизни: корни – ствол – крона. Трагичен этот образ – Древа жизни – в песне «Ржавая вода»:

Но ветки колючие
обернутся острыми рогатками,
да корни могучие
заплетутся грозными загадками…

«Когда лес рубят, его рубят на корню, т. е. корни всегда остаются в земле. Они могут тлеть сотни лет, могут смешаться с землей, но они остались – корни этих деревьев…» – размышлял Башлачев в одном из интервью. Мощные силы корней, силы Истории таинственно определяют ход событий.

Отчего же Древо Башлачева лишено кроны и столь безысходны «острые рогатки» будущего? «Было ясно, как он кончит. Другого конца у него не могло быть по всему – по жизни его, по тому, как он ко всему относился… Никто не мог его остановить», – вспоминают друзья. Загадка смерти Башлачева – загадка его «корней».

Это был удивительный человек. Он признавался: «Понимаете, самое главное, когда человек скажет: „Ты спел, и мне хочется жить", мне после этого тоже хочется жить». Башлачев так и не смог «выжить», но одну из своих последних песен он назвал «Все будет хорошо». Откуда же эта светлая одухотворенность песен, написанных в предчувствии конца?

Пала роса. Пала роса.
Да сходил бы ты по воду, мил человек,
мил человек…

Кажется, что эти строки, завершающие одну из последних и одну из самых «зашифрованных» песен Башлачева «Имя имен», несут ключевой – для всего им написанного – смысл. В них – тысячелетняя вера: роса, эта земная влага, посылалась небом как всерождающие зернышки ЖИЗНИ… Может быть, Саша постиг древнюю истину, что человек не уходит навсегда и, уходя, обязательно вернется?
«Смерть для жизни новой…» «Посошок», «Вечный пост», «Зимняя сказка», «Имя имен» – как загадочные курганы посреди степи реальности. Но, как в каждом насыпанном над погребенным кургане древние оставляли выходы-лазы в сторону весеннего солнца, так в любой песне Башлачева есть прорыв из закольцованного времени – к космическому свету…

Имя Имен
вырвет все то,
что до срока зарыто.
В сито времен
бросит боль и былинку,
чтоб истиной к сроку взошла…

Галина Фролова, "Нева", 1992

Александр Башлачев. Стихи и песни


 
      Москва - Ленинград 1988
 
С О Д Е Р Ж А Н И Е


 
ВРЕМЯ КОЛОКОЛЬЧИКОВ                                   ...... 3
ЛИХО        (авт.)                                    ...... 5
МЕЛЬНИЦА        (авт.)                                ...... 6
НЕКОМУ БЕРЕЗУ ЗАЛОМАТИ        (авт.)                  ...... 8
ЗИМНЯЯ СКАЗКА        (авт.)                           ...... 10
ПЕТЕРБУРГСКАЯ СВАДЬБА                                 ...... 11
ВСЕ ОТ ВИНТА !        (авт.)                          ...... 12
СПРОСИ, ЗВЕЗДА        (авт.)                          ...... 13
ВЕЧНЫЙ ПОСТ        (авт.)                             ...... 14
ИМЯ ИМЕН        (авт.)                                ...... 16
ТЕСТО                                                 ...... 18
ХОРОШИЙ МУЖИК                                         ...... 20
ХОЗЯЙКА                (авт.)                         ...... 21
СЛЕТ - СИМПОЗИУМ        (авт.)                        ...... 22
ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА        (авт.)                       ...... 24
ГРИБОЕДОВСКИЙ ВАЛЬС        (авт.)                     ...... 27
В ЧИСТОМ ПОЛЕ - ДОЖДИ                                 ...... 29
ПЛЯШИ В ОГНЕ        (авт.)                            ...... 31
СЛУЧАЙ В СИБИРИ                                       ...... 32
ВЕРКА, НАДЬКА И ЛЮБКА                                 ...... 34
Слыша В.С.Высоцкого / триптих /        (авт.)         ...... 36
НОВЫЙ ГОД        (авт.)                               ...... 38
ПРЯМАЯ ДОРОГА        (авт.)                           ...... 40
РАШИД + ОЛЯ                                        ...... 41
ГАЛАКТИЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ                                ...... 42
МУЗЫКАНТ                                        ...... 43
КОРОЛЕВА БУТЕРБРОДОВ        (авт.)                        ...... 44
ТРАГИКОМИЧЕСКИЙ РОМАН        (авт.)                        ...... 45
"О, как ты эффектна при этих свечах!" (авт.)        ...... 46
"Сегодняшний день ничего не меняет." (авт.)        ...... 47
МИНУТА МОЛЧАНИЯ        (авт.)                                ...... 48
ДЫМ КОРОМЫСЛОМ        (авт.)                                ...... 50
ЧЕРНЫЕ ДЫРЫ        (авт.)                                ...... 52
"Мы льем свое больное семя"                        ...... 54
РЫБНЫЙ ДЕНЬ        (авт.)                                ...... 56
НЕ ПОЗВОЛЯЙ ДУШЕ ЛЕНИТЬСЯ                        ...... 57
П А Л А Т А   N 6                                ...... 58
ЧАС ПРИЛИВА        (авт.)                                ...... 59
ВЛАЖНЫЙ БЛЕСК НАШИХ ГЛАЗ                        ...... 60
ПЕСЕНКА НА ЛЕСЕНКЕ                                ...... 62
ОСЕНЬ        (авт.)                                        ...... 64
РЖАВАЯ ВОДА        (авт.)                                ...... 65
ПОЕЗД                (авт.)                                ...... 66
ПОХОРОНЫ ШУТА        (авт.)                                ...... 68
ЕГОРКИНА БЫЛИНА         (авт.)                        ...... 70
НА ЖИЗНЬ ПОЭТОВ        (авт.)                                ...... 74
АБСОЛЮТНЫЙ ВАХТЕР                                ...... 75
ПЕРЕКУР                                                ...... 77
KAK ВЕТРА ОСЕННИЕ (авт.)                        ...... 78
КОГДА МЫ ВДВОЕМ        (авт.)                                ...... 79
РОЖДЕСТВЕНСКАЯ        (авт.)                                ...... 81
ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО   (авт.)                        ...... 82
ВИШНЯ                                                ...... 83
"Сядем рядом, ляжем ближе."                        ...... 85
КОГДА МЫ ВМЕСТЕ                (авт.)                        ...... 87
ВАНЮША        (авт.)                                        ...... 89
ПОСОШОК        (авт.)                                        ...... 93
"И труд нелеп, и бестолкова праздность..."         ...... 94 
 
 
 
Сори но здесь почему-то нельзя поместить всё хотя лимит количества символов не указан так что есть такое собрание у меня полностью к тому же толковое с дополнениями и сносками если текст песни ранее отличался и есть несколько вариантов четверостиший. Также есть тексты его песен с аккордами и тоже здесь не помещаются.Если кому интересно стучим в личку могу сбросить на почту. 

Б.Юхананов: Интервью с Александром Башлачевым. 1986
Это интервью имело конкретную цель.  Оно было  записано  весной
1986 года для спектакля "Наблюдатель",  который был задуман как
роман о рок-музыканте. Было написана пьеса, и потом она пошла в
такую своеобразную  творческую  разработку  внутри  работы  над
спектаклем. Автор этой пьесы -- Леша Шипенко, и я как режиссер.
Мы вместе работали надо этой темой. Там много всего было сдела-
но. Как раз в это время Саша часто бывал в Москве,  и я решил с
ним встретиться, чтобы накопить звуковой и одновременно смысло-
вой документальный материал для этого  спектакля.  Кроме  того,
была идея,  что Саша будет участвовать в нем... Мы  встречались
в основном ночами, бродили...
     Он был  в очень светлом и прекрасном состоянии.  Его внут-
ренние вибрации были в тот момент,  как мне кажется, на пределе
-- очень позитивны,  и свет шел очень сильно. И вот мы решили у
Андрюши Пастернака в студии ВТО сделать очень качественную  за-
пись с  ним,  а потом с Борей Гребенщиковым специально для этой
работы, чтобы обработать материал и как бы матрицу собрать. Это
не интервью для газеты,  не интервью для журнала,  это парадок-
сальная такая вещь -- интервью для спектакля.  Фактически очень
оригинальный жанр оказался,  ну и по-своему совершенно магичес-
кий.
     В частности,  мы спрашивали про смерть, потому что сам сю-
жет спектакля -- миф. Центральный миф заключался в том, что му-
зыкант исчерпывает  в  себе  музыку и жизнь.  И это я спрашивал
напрямую у Саши,  чтобы получить возможность аранжировки  самой
темы. И получилось так,  что это интервью углубилось в процессе
самого разговора совершенно неожиданно для нас и вышло  на  до-
вольно предельные темы,  не запланированные ни нами, ни Сашей и
не относящиеся к актуальным моментам нашего бытия в это  время.
Тем самым, я считаю, что это интервью как бы оказалось всем нам
продиктованным. Вот этот способ нашего разговора  оказался  нам
продиктованным, я абсолютно в это верю, если говорить серьезно.
     Спектакль был сделан.  Саша умер. Я оставил это интервью в
спектакле. Оно  целиком  идет как фонограмма на протяжении всех
пауз. Все перерывы,  все паузы спектакль жил в квартире.  Спек-
такль, надо признаться, не родился, т.е. он был сделан, игрался
в форме последней репетиции, но в последний момент нам пришлось
уйти из театра Васильева, и получилась такая странная и по-сво-
ему драматичная рифма ко всей этой истории,  записанная там. Он
принял на себя во многом темы, которые обсуждал в себе сам этот
спектакль.
                                           Б.Юхананов
 
 
--------------------------------------------------------------
     Б.: Если   говорить   о   явлении   субкультуры,   явлении
рок-н-ролла...  По всей стране,  в каждом городе есть свой кол-
лектив,  который  что-то  делает.  И удивительно -- нет плодов.
Растут деревья,  все что-то выращивают, поливают, и практически
нет плодов.  Явление рок-музыки -- гигантское явление, все зах-
лестнуло, волна за волной идет. Плодов никаких, три-четыре име-
ни, может быть, пять-шесть.
     И эти люди, на мой взгляд, исключают явление рок-культуры.
Они не поддерживают его -- просто исключают, зачеркивают, пото-
му что оказывается,  что все остальные занимаются беднейшей  по
содержанию и нелепой по сути деятельностью.  Почему? Потому что
люди не задают себе вопроса "зачем?",  люди задают себе  вопрос
"как?".  Да как угодно, в каких угодно формах! Но они постоянно
уходят от вопроса "зачем?".  Потому что стоит только задать его
себе,  как оказывается,  что король-то -- голый.  Его даже чаще
вовсе не оказывается.  Мы путаемся в рукавах  чужой  формы  без
конца.
     Я подхожу к музыке безусловно с точки зрения литературной,
с точки зрения идеи, цели прежде всего. И, вероятно, я все-таки
отвечаю себе на вопрос "зачем?".  Это главный вопрос. А на воп-
рос  "как?"  можно отвечать без конца.  И любая форма прекрасна
там, где она должна расти, где у нее есть корни.
    Каждую песню надо оправдать жизнью. Каждую песню надо обя-
зательно прожить.  Если ты поешь о своем отношении к любви, так
ты  люби,  ты не ври.  Если поешь о своем отношении к обществу,
так ты так и живи. А все остальное -- спекуляция. Спекуляция на
чужих формах,  до которых дошли твои старшие товарищи,  доехали
до каких-то вещей,  до каких-то оборотов, и вот ты тоже начина-
ешь тянуть это дело.  Зачем?  Это все соблазн, великий соблазн.
Конечно,  когда какие-то люди так  здорово  все  делают,  хэви,
хард,  все что угодно...  Действительно интересно,  и все гото-
венькое.  И на готовенькое люди идут.  Но нельзя оправдать сла-
бость мелодий,  текстов,  идей или отсутствие их полнейшее тем,
что это якобы рок-поэзия, якобы рок-культура, и вы в этом ниче-
го не понимаете, это совершенно новое явление. Если это искусс-
тво... хотя "искусство" тоже термин искусственный. Искус... Ес-
ли это естество, скажем так, то это должно быть живым. И с точ-
ки зрения естества, авторского естества, не выдерживает никакой
критики большинство групп,  которые я, например, вижу в Москве,
хожу вот на концерты. В Ленинграде точно так же, в других горо-
дах  -- тем более,  потому что провинция у нас не понимает,  не
чувствует своей души, своих особенностей. Как весь этот русский
рок  так называемый до сих пор не чувствует своей души,  своего
назначения, своей идеи.
     Я в Сибири,  например, встречаю безусловно талантливых лю-
дей, которые не понимают сути своего таланта и пытаются его об-
лечь в чужие для них формы. То есть они шлифуют свой талант, но
совершенно не те грани,  они вычесывают его.  Их  слепит...  Их
слепит то, что привлекает их в западной музыке. Но каждый чело-
век индивидуален.  Каждый человек -- удивительная личность  сам
по себе, если он пытается понять свое место и поставить себя на
это место.
     Вложить свою душу,  а не чужую,  не заниматься донорством,
пить чужую кровь и пытаться пустить ее по своим  жилам.  Ничего
хорошего из этого, как правило, не выходит.
     У нас сложная ситуация в музыке. Если бы мы были обеспече-
ны студиями, возможностью выпускать пластинки, возможностью пе-
реводить идеи в продукцию... Но это другой вопрос.
     Ю.: Но это связанные вещи.
     Б.: Да,  это такая сложность,  которую,  на мой взгляд, не
удалось  преодолеть  никому.  Либо  тебе тратить энергию на то,
чтобы что-то купить,  чем-то зарядиться,  либо...  Или тебе  на
сторублевом "Урале" что-то делать,  или на акустической гитаре.
Такая проблема.  И получается как-то или одно,  или другое.  Мы
постоянно лежащие боксеры. Как только пытаемся привстать, опять
посылают в нокдаун.  Но это  не  нокаут.  Раз  кто-то  пытается
встать, до нокаута еще далеко, и, наверное, нокаута не получит-
ся никогда. В рок-музыке еще достаточно много пороха, я бы даже
сказал,  сырого пороха, который еще нужно сушить. А чем сушить?
Чем угодно,  своими словами,  сухими дровами.  Вот. Понять, чем
его сушить. А без него пуля опять же не полетит.
     Ю.: Ты призываешь вернуться к чему-то изначальному?
     Б.: Я  призываю вернуться,  но по спирали.  В нашей музыке
сейчас происходит процесс, сходный с тем, что происходило в му-
зыке западногерманской или в музыке любой страны,  не говорящей
на английском языке.
     Те молодые люди -- поляки,  или венгры, или западные немцы
-- точно так же реагировали на рок-музыку, как и мы. Но при ус-
ловии, что им было легче это делать. Среда располагала к этому,
они не встречали трудностей, барьеров. Вернее, барьеры были, но
только творческие.  Они сталкивались только с творческими проб-
лемами.  У нас же,  прежде чем добраться до творческих проблем,
нужно ой-ой-ой через какую трясину продраться.
     И, может быть, не стоит тратить силы на то, чего мы никог-
да,  вероятно, не достигнем. Собственно, суть пока не в формах,
а в содержании.  И надо просто возвратиться к  содержанию.  Рок
тоже  родился  не  с усилителем "Фендер" в рюкзаке.  Он родился
точно так же.
     Ю.: Заново родиться?
     Б.: Ну да. Мы еще даже не родились. То, что мы делаем, это
еще не рождение, это эскизы, попытки, макеты. Эмбрионы.
     Ю.: Но на пути к творчеству,  о котором ты говоришь,  явно
возникает социальный фактор, и он нам очень сильно мешает...
     Б.: Безусловно,  мешает. Правда, чувствуется иногда теплый
ветерок, это радует, но это...
     Ю.: Политика пряника и палки.
     Б.: Да, политика одного пряника и пяти палок, я бы сказал.
     Ю.: И этот социальный фактор ведет к вторичности,  к Запа-
ду...  Почему они играют Запад?  Это же и социальный фактор да-
вит.
     Б.: А вот,  по-моему, наоборот. Фактор запретов должен на-
толкнуть на мысль,  что не стоит.  Если мы не можем делать так,
как на Западе, -- хотя бы по формам, -- то и не стоит этого де-
лать. Надо найти содержание свое и вложить его в совершенно но-
вые,  иные формы.  Как это произошло в Западной Германии -- они
сначала тоже стали подражать,  играли на английском языке те же
вещи, что и Битлз, и Роллинг Стоунз, и вся эта плеяда. Потом --
перешли к технологии наивного перевода.  То же и у нас,  и  это
был  прогрессивный шаг -- технология наивного перевода,  пели о
том же,  о чем пели за кордоном,  только по-русски --  пытались
перевести чуть-чуть ближе, находить свои эквиваленты, что ли...
Поют там о жизни в Чикаго, а мы о жизни в Чикаго петь не будем,
мы будем петь о жизни в Москве.  Но это все равно не то, это не
жизнь в Москве,  это не жизнь Москвы,  не жизнь наших улиц,  не
жизнь наших площадей. И тем более не жизнь третьей столицы. Вот
есть Ленинград,  Москва, и существует третья столица -- это вся
Россия. И получалась не жизнь третьей столицы, а придуманная, в
общем, жизнь.
     Но это все естественно, это все болезнь роста.
     Ю.: Когда ты говорил обо всех, ты одновременно говорил и о
себе.  Но  ведь  ты не можешь существовать на энергии отказа от
того, что другие не нашли. Значит, ты что-то нащупал.
     Б.: Это смело сказано,  но мне кажется,  что я пытаюсь это
делать.  Я хочу связать новое содержание,  ветер времени, ветер
сегодняшних, завтрашних, вчерашних дней... собственно, это один
ветер. И одно поле. И на этом поле я хотел бы найти свою бороз-
ду,  бросить туда зерно своего представления о тех или иных ве-
щах, происходящих вокруг меня. И чтоб зерно дало росток.
     Конечно, это  не  будет принципиально новая форма,  потому
что принципиально новые формы невозможно придумать.  Это  будет
развитие прежних. Частушка и рок-н-ролл -- я просто слышу, нас-
колько они близки.  Когда я слушаю Боба Дилана,  я слышу в  нем
русскую  песню,  и  не только русскую народную  песню, я просто
слышу в нем корень и вижу, что от этого корня идет.
     Почему негритянская  музыка  нам близка,  мы же никогда не
были в Африке...  Но мы чувствуем, что это естество, что это не
искусство,  что это не придумано.  Главное,  чтобы пела душа. А
там будет видно, какая твоя душа. Ты не думай о том, как это --
петь,  заставь петь свою душу,  и все. Как бы она ни спела, это
окажется верным.  Если она будет брать чистые ноты и ты не  бу-
дешь ей мешать.
     И я не придумываю форм, тут поиск-то нерациональный, раци-
ональный обязательно приведет в тупик.
     Ю.: У тебя есть чувство отпущенного времени?
     Б.: Отпущенного мне времени?
     Ю.: И тебе, допустим.
     Б.: Я бы сказал так. Я бы сказал, что нужно туже вязать ту
нить времени,  ту,  которая связывает каждого из нас со всеми и
со своим временем. Если ты ее потеряешь, то все.
     А собственно,  любой нечестный поступок,  любая спекуляция
ведет к потере.
     Ю.: В чем содержание спекуляции?
     Б.: Содержание в том,  что люди не отвечают себе на вопрос
"зачем?", просто бегут от этого вопроса. Потому что стоит толь-
ко поставить вопрос -- зачем?  -- и все.  Может оказаться,  что
действительно незачем.  Просто незачем, и пора идти домой и за-
думаться.
     Ю.: А с чем связано у тебя это "зачем"?
     Б.: Совершенно с конкретным понятием.
     Ю.: Выговорить эту жизнь?
     Б.: Нет. Жизнь так прекрасна, жизнь так велика, что ее ни-
когда никто не выговорит.
     Ю.: Но разве искусство не бесцельно?
     Б.: Конечно,  нет.  Искусство связано с любовью. Ты должен
делать то,  что ты любишь. Любить то, что ты любишь в этой жиз-
ни,  и об этом петь.  Ты не можешь врать в любви. Любовь и ложь
--  несовместимые  вещи.  Если я люблю,  я стараюсь находить те
слова, которыми мне не стыдно говорить о своей любви.
     Ю.: Но там, где любовь, там же и ненависть.
     Б.: Ненависть -- это особенная любовь. Любое чувство заме-
щано  на любви,  и тот же страх...  Любое чувство так или иначе
представляет из себя ту или иную форму любви.  Ненависть -- это
просто оскорбленная  любовь.  И  нужно петь о любви,  о любви к
жизни... или о нелюбви.  Но факт тот, что ты готов бы полюбить,
да вот,  к сожалению,  пока не можешь. Что-то не позволяет, со-
весть тебе не позволяет любить те или иные вещи, пока они нахо-
дятся в том виде, в котором они находятся. Не стоит мутить воду
в себе.  Любовь -- она может быть сколь  угодно  грубой,  сколь
угодно ненавистью, жесточайшей даже ненавистью, но это не будет
жестокостью. Жестокость только  тогда,  когда  нет  выхода.  Ты
сколько угодно можешь ткнуть человека лицом в ту грязь, в кото-
рой он находится,  вымазать его в том дерьме, в котором они си-
дит. Но  потом  ты должен вывернуть его голову вверх и показать
выход, дать ему выход.  И это зависит от тебя и от  того,  нас-
колько он тебя поймет. Ты обязан говорить так, чтобы тебя поня-
ли те,  на кого ты собираешься повлиять.  Ты обязан делать так,
чтобы поняли тебя и поняли твою любовь. Ты должен заразить сво-
ей любовью людей, дать понять людям, плохим людям, что они тоже
хорошие, только еще не знают об этом.  Я говорю о себе,  потому
что я очень люблю жизнь,  люблю страну,  в которой живу,  и  не
мыслю себе жизни без нее и без тех людей,  которых я просто ви-
жу. Я всех люблю на самом деле,  даже тех,  кого ненавижу. Едва
ли я смогу изменить их своими песнями,  я отдаю себе в этом от-
чет. Но ничего не проходит бесследно. И пусть это будет капля в
море, но  это будет моя капля и именно в море.  То есть я ее не
выпью сам.
     Если я брошу свое зерно, и оно даст всходы, и будет не од-
но зерно,  а -- сколько там в колосе зерен,  десять,  или трид-
цать, или пятьдесят, -- я считаю, что прожил не зря. Это и есть
цель. Я пытаюсь,  слушая свою душу,  не глушить ее и петь  так,
как поется.  И ничего не придумывать!  Это моя беда,  если есть
цель и не поется.  Так бывает, потому что не всегда хватает та-
ланта сочинять музыку,  стихи и заниматься творчеством.  Но это
невероятно вредный предрассудок -- связывать любовь и талант со
сферой искусства.  Все,  что сделано без любви, не нужно жизни.
Ты хочешь делать музыку,  а у тебя это не получается. И тут не-
чего плакать.  Просто  надо  понять,  что это не твое место,  и
найти свое. Не знаю, где, но там, где не хватает честных людей,
а честных людей не хватает везде. Если ты чувствуешь в себе лю-
бовь, ты люби и рассказывай о ней.  Если ты что-то  ненавидишь,
а, как  мы  поняли,  это тоже любовь,  рассказывай об этом.  Но
честно, слушая себя, не пытаясь придумывать какие-то немыслимые
образы, совершенно  самопаловые культуры создавать.  Жизнь есть
жизнь, и она не простит тех, кто думает о ней плохо. Только тех
она не простит. Жизнь свое возьмет. И поэтому мне не нужны пес-
ни, в которых я не слышу любви.  Это пустые песни, даром убитое
время,  даром прожженная жизнь.  Это называется "коптить небо",
действительно сжечь себя,  свои дрова, но сжечь их впустую. Ни-
чего у тебя на плите не стояло,  и ты просто прокоптился. Это и
называется "коптить небо". А небо коптить не надо, его цвет нас
пока устраивает.
     Ю.: А из тех песен, которые ты слышишь, ты хоть где-то на-
ходишь то, что можешь взять?
     Б.: Конечно.  Я очень люблю Бориса Гребенщикова, хотя мы с
ним совершенно разные люди.
     Ю.: Он поет о любви?
     Б.: Безусловно.  Он  поет о своей любви.  А я уважаю любую
любовь. Понимаешь? Любую.
     Ю.: А у Макаревича?
     Б.: И у Макаревича тоже о любви.  И у негров  с  Ямайки  о
любви. Я нахожу это у всех, у кого о любви.
     Ю.: А глум может быть любовью?  В наших корнях та же  час-
тушка, подчас там и глум есть,  и ерничество. В наших корнях не
только любовь и не только ненависть. Или только любовь?
     Б.: Не  существует  чистой  любви во плоти.  Всегда что-то
примешивается.  Невозможно играть на одной  ноте,  скажем  так.
Есть некая доминанта и вокруг нее масса того, что составляет из
себя музыку.  Любовь,  скажем, как тональность. Если задать как
тональность любовь, взять некую верную ноту-любовь, которая бу-
дет единственно верной и определяющей нотой, то все, что вокруг
нее,  -- все это и будет жизнь. Но на одной ноте ничего не сыг-
раешь.  Точно так же как одной  любовью  совершенно  невозможно
жить.  Это определяющая сила, самая великая сила. Любовь в каж-
дом из нас есть любовь к одной и той же жизни.  Но в каждом  из
нас и все, что плюс к любви, что в тебе еще есть. Поэтому можно
долго рассуждать:  глум -- любовь или не любовь.  Это уж  какой
замес,  какое в тебе тесто!  Тесто же бывает совершенно разное,
смотря для чего -- пирожок испечь,  или длины,  или белый хлеб,
или черный. Все это нужно в жизни. Но в основе все равно зерно.
И любовь есть зерно, а все остальное зависит от того, какую за-
дачу ты перед собой ставишь.  И надо понять, какая задача перед
тобой стоит,  какая дорога тебя ведет,  куда тебя дорога ведет.
Она же тебя именно ведет,  ведет за душу. Как тебя мама за руку
ведет, так и дорога ведет тебя за душу. И ты иди, шагай.
     Ю.: Ты хочешь жить по своей дороге.  Скажи,  вот ты сейчас
как затеял свою жизнь?
     Б.: Да знаешь,  я дышу и душу не душу. Я стараюсь не врать
ни в песнях,  ни в жизни, я стараюсь не предать любовь. Это са-
мая страшная потеря -- потеря любви,  любви к миру,  к себе,  к
людям, к жизни.  Я это только обретаю.  Я жил всю жизнь больным
человеком, темным,  слепым, глухим. Я очень много не понимал. И
вот я просто понимаю тех людей, которые занимаются музыкой.
     Ю.: А встречались ли тебе  гении-разрушители?  Которые  на
вопрос: имеешь ли право?  -- могут ответить:  нет,  не имею, но
могу. И разрушает он гениально.  И, может быть, в этом разруше-
нии он открывает какую-то жизнь?
     Б.: Любое разрушение  естественно.  Истина  рождается  как
еретик, а умирает как предрассудок.  И этот предрассудок иногда
нужно разрушать.  Я убежден,  что человек, имеет ли он право на
разрушение или даже не имеет, он наверняка разрушает предрассу-
док. Ни один нормальный человек не станет разрушать ту или иную
истину, не станет топтать росток.  Сухие деревья он будет дейс-
твительно обрубать, чтоб дать дорогу новым.
     Ю.: Он может уничтожить себя как предрассудок?
     Б.: Понимаешь,  в конце жизни каждый уничтожает  себя  как
предрассудок.
     Ю.: Все-таки ты рассказываешь бой. Если он идет... что бу-
дет дальше?
    Б.: Если пользоваться сравнением с боем,  то каждый  нахо-
дится на линии фронта,  буквально,  действительно на передовой.
Каждый музыкант находится так или иначе на передовой.  Но самое
главное --  не  быть слепым и не ждать ни от кого приказов.  Ты
можешь сидеть в окопе,  и все уйдут вперед,  а  ты  все  будешь
ждать приказа.  Каждый должен сам себе скомандовать:  вперед! в
атаку! А для того,  чтобы атаковать,  надо знать,  куда бежать,
нужно знать цель. Видеть реальную цель, которую ты должен пора-
зить. Но, конечно, у всех свои функции, свои задачи -- есть са-
перы панк-рока,  есть гусары,  есть пехота,  есть  истребители,
есть бомбардировщики. И единого фронта быть не должно. И поэто-
му я несчитаю,  что все должны заниматься тем,  чем я или Борис
Гребенщиков.  Таким  образом мы просто оголим остальные участки
фронта. Но речь идет о том, чтобы все-таки держаться этой линии
фронта, видеть пред собой цель и не сидеть в окопе.
     Ю.: Ты хочешь быть с гитарой или с группой?
     Б.: Я не могу решить сейчас,  нужно ли мне создавать груп-
пу. Из кого? Я не могу делать это формально, не в туристическую
поездку собираемся.  Лично у меня нет таких людей,  они ко  мне
как-то не пришли.  Если появятся, я скажу -- очень хорошо, если
придет человек и сыграет так, что я почувствую, что он меня по-
нял душой,  у него душа в унисон с моей. Если получится, я буду
рад, это будет богаче...  Если будут друзья и они будут  любить
то же самое,  значит,  мы будем сильнее. Но я могу петь с гита-
рой.
     Ю.: Мир,  в котором ты живешь,  -- какой он? Или каждый из
нас существует в своем мире?
     Б.: Я  тебе скажу еще раз,  что начал ответ на этот вопрос
год назад.  На этот вопрос нужно отвечать всю жизнь. И человек,
взявший в  руки гитару, начал ответ,  начал беседу с теми,  кто
рядом с ним.  То есть он решил,  что его душа вправе говорить в
голос. Вот,  собственно,  зачем? Затем, чтобы ответить на  этот
вопрос -- "зачем?".  И я буду отвечать на него всю жизнь.  И  в
каждой песне  я  пытаюсь ответить,  и каждым поступком,  каждой
встречей. С утра до вечера, каждый день. Это работа души -- от-
вет на  вопрос,  в  каком мире ты живешь и  каким ты хочешь его
видеть. Ну и давай я еще так отвечу.  Я скажу, что живу в мире,
где нет одной волшебной палочки на всех,  у каждого она своя. И
если бы все это поняли,  мы смогли бы его изменить. Мир стал бы
для каждого  таким  прекрасным,  какой он и есть на самом деле.
Как только мы поймем,  что в руках у каждого волшебная палочка,
тогда она и появится в этом мире.  Это утопия,  казалось бы. Но
за этим будущее.
     Ю.: А скажи, ты мог бы уйти, вот как в этой пьесе... У те-
бя бродячая жизнь сейчас.
     Б.: Да, конечно, я у жизни в гостях.
     Ю.: А ты хотел бы получить вдруг такую дачу с аппаратурой?
     Б.: А кто против?  Никто не говорит о том, что нужно отка-
заться от еды,  от одежды,  надеть вериги и ходить по мукам. Но
какой  ценой?  Вопрос.  Конечно,  я был бы рад,  если бы мне не
пришлось задумываться о том, где я завтра запишу свои песни. Но
раз это не так,  я принимаю все как есть.  Мир прекрасен. Жизнь
прекрасна.
     Ю.: А как тебе кажется, в этой стране вообще возможен рок?
     Б.: Есть формы рок-н-ролла,  блюза, и мы должны вырасти из
них, любим-то мы все равно немножко другое, это естественно, мы
должны петь о том, что любим, но при условии, что время не кон-
чается за границами нашей родины.  Везде один и тот же ветер --
попутный.
     Ю.: Я встречал таких людей,  которые стали играть нью-вейв
до того, как услышали его с Запада. Значит, они могут существо-
вать на этих формах?
     Б.: Но в этих формах, как правило... Пожалуйста, я не спо-
рю, дайте, покажите, но ведь этого не происходит. И, естествен-
но, я делаю вывод, что в этих формах наше содержание не держит-
ся.
     Ю.: То есть нужна какая-то принципиально русская?
     Б.: Это  настолько же принципиально, насколько и нет.  Вот
слово времени,  время говорит свое слово. Там его легче словить
и  назвать его -- дать какую-то форму.  Они дух времени поймали
верно.  И,  конечно,  он нас касается.  Но словили-то они его в
своих формах!  Нам надо тот же самый дух времени словить просто
в своих.
     Ю.: Но ведь дух времени -- это не дух нашего времени.
     Б.: Но почему?
     Ю.: В этой комнате один дух;  если она заперта, дух стано-
вится еще более терпким.  А если мы откроем двери и окна, тогда
дух этой комнаты станет духом улицы или пространства вокруг до-
ма. Но пока это пространство спертое, и дух здесь спертый.
     Б.: Правильно,  все правильно. Но ведь и там, и и там воз-
дух,  все равно любой дух замешан на воздухе. "Дух времени" как
воздух.  Тут все очень спорно. Какова любовь? Кто как представ-
ляет себе любовь,  жизнь, у всех свои комплексы, проблемы, лич-
ные там,  детство трудное... Это все другое дело. Если говорить
о каких-то принципах,  все-таки... Зачем ты играешь музыку рег-
гей, ты живешь в Норильске. Раз ты играешь реггей, так ты давай
снимай с себя тулуп и ходи в набедренной повязке  в  Норильске.
Ты должен прожить песню,  проживать ее всякий раз. Но в паруси-
новой шляпе по снегу,  по тайге никто не пойдет.  А раз не пой-
дет, значит, надо петь песни ушаночки и вот этого тулупчика. Ты
не должен делить себя на себя и песню,  это не  искусство,  это
естество. Для меня вот это -- критерий. Ты не можешь внедрить в
себя инородное тело,  как бы оно тебе ни нравилось. Я бы, может
быть,  хотел,  чтоб у меня вырос хвост. Может быть, мне было бы
удобно отгонять им назойливых мух. Но он у меня не вырастет.
     Кто-то, видимо, рванет вперед, кто-то покажет форму новую,
естественную. Тут мы не должны форсировать.
     Понимаешь, истина  никогда не лежит между двумя противопо-
ложными точками зрения,  они всегда истинны.  Всегда существуют
две противоположные друг другу истины, и каждая из них абсолют-
но верна по-своему.  То, что истина лежит где-то посередине, --
это вздор.  Между ними -- не истина,  между ними -- проблема. И
как только ты ее решаешь, эти две истины примиряются естествен-
ным  образом.  К проблеме сразу возникает контрпроблема,  и так
далее.  Утверждая то или иное положение,  мы просто должны пом-
нить,  что существует контристина,  которая безусловно важна. И
когда я  говорю,  что  мы не должны форсировать намеренно,  это
правильно,  но также правильно и то, что мы должны вести посто-
янный  поиск.  Слушать  свою душу.  И когда мы говорим,  что мы
должны на национальной почве что-то делать,  это так же  верно,
как и то,  что мы не должны. Почему, например, я, русский чело-
век,  терпеть не могу славянофилов?  Потому что любое  фильство
предполагает  какую-то фобию.  А я не в состоянии мириться ни с
какой фобией, я вне фобий. То же самое и с формами. Надо учиты-
вать эти две истины и решать проблемы между ними.  Найти содер-
жание сначала.
     Ю.: Сашка!  А как ты произошел? Я не знаю, как точно сфор-
мулировать, чтоб вопрос звучал не совсем банально...
     Б.: Ясно. Почему я решил писать песни? Да? Или что?
     Ю.: Да, вот как это случилось?
     Б.: А почему человек начинает обычно сочинять песни? Я по-
лагаю,  только потому,  что он живет,  живет, и вдруг понимает,
что ему хотелось бы слушать такие песни,  которых нет.  Или ви-
деть картины, или смотреть спектакль. И человек думает: "Почему
же до сих пор никто этого не сделал?". А потом думает: "А поче-
му бы  мне  не сделать это самому?".  И пытается так или иначе.
Надо трезво просто понимать,  можешь или нет. Если не можешь --
не делай,  найди в себе силы,  это гораздо сложнее.  Вот у тебя
душа вырастет в тот момент, когда ты поймешь, что тебе не стоит
этого делать,  тебе  просто  надо работать с собой -- не книжки
там читать,  а понять, кем ты должен быть. Просто быть хорошим,
добрым человеком,  честным по отношению к своим близким, знако-
мым. Это главное, это просто.
     Если любишь постоянно,  с утра до вечера,  каждую секунду,
это просто то, что дает тебе счастье, дате тебе силы жить, силы
радоваться. И быть нормальным, открытым, честным человеком. Это
единственная вещь,  которая всегда с тобой.  Тебе  должно  быть
стыдно делать  дурной поступок,  потому что любовь всегда с то-
бой, как ты можешь ее обмануть,  глушить в себе жизнь.  Глушить
талант, то, что у тебя болит, то, что тебя беспокоит. Может, ты
боишься понять, боишься почувствовать это, боишься справиться с
собой. А душа-то в тебе болит,  душа-то в тебе говорит:  давай,
шагай, что ты сидишь в своем окопе,  все в атаку идут. А душа у
тебя болит потому, что она чувствует, что она не на месте, и ей
надо найти свое место.  А ты ее глушишь,  не слышишь. А она все
равно не уйдет,  все равно в конце концов раскаешься.  Дай Бог,
чтоб было не поздно,  потому что это трагедия  --  не  услышать
вовремя душу.  У тебя -- душа,  любовь над тобой. И должно быть
просто стыдно. Если всем станет стыдно...
     Ю.: Может  ли  быть в твоей жизни история,  когда свет по-
меркнет?
     Б.: Нет, такого не может быть. Еще раз говорю|: это только
от меня зависит.
    Ю.: Ты уверен в том, что ты его удержишь?
     Б.: Конечно.  Я удержу его в своих  руках.  Потому  что  я
только этим и занимаюсь,  и все мои песни,  поступки направлены
на то,  чтобы удерживать свет,  и они с каждым днем должны быть
все более сильными,  чтобы его удерживать.  Тут не проедешь на-
легке с пустым разговором. Я не верю тем людям, кто не страдал.
И даже тем,  кто очень страдал. Тут вопрос в том, что кровь ль-
ется либо напрасно,  либо нет.  И если даже собственная кровь с
человека льется как с гуся беда, ты ничего не понял в жизни. Ты
не извлек урока, твои страдания бессмысленны. А все через стра-
дание -- когда душа болит, значит, она работает.
     "Объясни -- я люблю оттого, что болит,
      Или это болит оттого, что люблю?"
     Невозможно объяснить -- потому что это одно и то же.
     Ю.: Ты  говоришь  о двух истинах.  А свет и тьма -- это не
две истины?
     Б.: Да,  конечно.  Что такое свет и тьма?  Тут очень легко
можно разобраться. Все, что впереди тебя, -- это всегда свет.
     Сначала ты пройдешь половину пути через тьму. потом ты по-
лучишь ровно столько же света.  Человек не расплачивается ни за
что совершенно.  Не бывает, чтобы человек получил что-то в дар,
а потом ему приходится  за  это  рассчитываться,  отрабатывать.
Ничего подобного.  То,  что человек получил, -- это заработано.
Тень -- она всегда сзади. Если ты обернешься, сзади будет тьма,
а впереди всегда будет свет.  Понимаешь,  о чем речь? То место,
по которому ты идешь, всегда тьма. Свет всегда впереди. Граница
проходит прямо по твоим ногам. Если ты шагнул, ты шагнул во ть-
му, но одновременно ты ее и одолел. Почему любой удар ты должен
принимать как  великий  дар?  Потому  что если меня ударило,  я
должен знать,  что это -- удар судьбы.  И его важно понять. По-
нять, для чего нужна эта жертва.  Любой удар -- тебе в спину, и
не нужно оборачиваться,  выяснять и сводить счеты, не нужно, не
стоит -- ты обернешься, а там тьма. И опять ты вернулся к себе,
к прежнему -- любой отрезок пути,  каким бы светлым он тебе  ни
казался, автоматически превращается в темный, как только ты его
прошел -- ты отбрасываешь тень назад.
     Это дар -- любой удар.  Раз тебя бьет, значит, тебе дается
возможность больше пройти, дальше. А если ты не сделаешь, собь-
ешься с курса,  ты все равно вернешься по кругу на то же место.
В другой ситуации,  естественно,  с другими,  может быть, людь-
ми... Но все равно будешь обязательно пытаться ту же задачу ре-
шить. Душа все равно ведет тебя за руку.  Но ты иногда не пони-
маешь, куда она ведет, и немного сворачиваешь. Это ничего, мож-
но сворачивать.  Тут милосердие.  Как сам себя показал,  ничего
кроме этого не получится, никто тебя не накажет больше.
     Это очень трудно -- всякий раз по одному и тому же  месту.
Как только человек начинает чувствовать боль, он сразу начинает
бояться этой боли.  Это талант, талант-то в нем режется, душа в
нем режется для того, чтобы прорвать себя и ощутить себя частью
целого. Не то чтобы слиться,  а по формуле Я + все,  каждый  --
центр, совершенно индивидуальный, совершенно неповторимый.
     Ю.: Вот ты сейчас рассказываешь движение,  а в этом движе-
нии остаются песни, они этим движением рождаются?
     Б.: Они не остаются потому,  что они входят в чужие  души.
Вот перед  тобой песня.  И раз ты ее понял,  значит,  твоя душа
захватила пространство и стала больше,  то есть душа твоя  рас-
тет. А вот потом,  когда человек поймет, что он не просто инди-
видуальность, данность какая-то, а часть всего, когда душа рва-
нет из тела... Ты поймешь, что ты совершаешь еще один шаг в це-
лой цепи шагов,  поймешь,  что ты часть всего и что  все  будет
хорошо. Только не навреди себе,  живи,  работай,  не думай, что
тебя лифт довезет. Лифт никого никуда не довез. Я же, собствен-
но, об этом пою и буду петь.
     Тут вопрос стоит так:  знает ли истину тяжкий путь  позна-
ния, который  нам предстоит пройти?  В принципе,  каждый из нас
знает эту истину изначально,  эту истину знает душа. И пытается
тебе сообщить каждый день с утра до вечера. А ты должен ее слу-
шать, она тебе все скажет,  все даст,  даст силы любовью. Твоей
же любовью.  Чем больше ты отдашь ей, тем больше будет даваться
тебе -- чтоб больше  отдавал.  Она  тебе  постарается  сообщить
всякими путями. В том числе женщина. Что такое женщина? Это еще
один из языков, на которых с нами говорит мировая душа.
     Ю.: Господь.
     Б.: Ну да. Язык. Один из самых важных Его языков. Он с на-
ми  говорит всякими разными приметами,  все сообщает,  и ничего
лишнего.  Рисунок на этой пачке сигарет для  кого-то  наверняка
сыграет  свою  роль.  Или песня -- сидишь ты вечером и слушаешь
Битлз.  И врубаешься, что песня написана именно для этого вече-
ра, об этом вечере. Разговариваешь ты с человеком, а она совер-
шенно точно попадает в нерв вашей беседы.  Можно даже не разго-
варивать,  а послушать, какие там будут песни дальше, и понять,
чем у вас все кончится.  Это просто многофункциональность.  Это
просто потенциал, который еще раз перевел себя в кинетику, стал
реальным действом. Просто из века в век, из года и год, изо дня
в день общую мировую идею мы переводим в форму за счет таланта.
Талант -- способ перевода.  А если говорить о  программе...  то
когда люди садятся играть в шахматы,  всем ясно,  что игра  так
или иначе кончится матом.  Или если ты сядешь играть с Каспаро-
вым,  проиграешь в любом случае. Это, казалось бы, детерминиро-
вано,  да, исход, результат, да. Но остаются подробности, ты же
сам решаешь, и он решает, какой пешечкой ходить.
     А для того чтобы перевести потенциал,  есть шахматы,  есть
коробка, и мы должны сыграть. Перевели все это, реализовали ку-
сок потенциала.  Все. Но для того чтобы игра шла, кто-то должен
играть белыми, кто-то черными, а иначе все перепутается. И поэ-
тому мы виноваты перед тем, кто вынужден быть плохим.
     Допустим, я хороший, считаю себя хорошим, добрым, честным,
умным вроде Кука.  Все правильно.  Но кто-то ведь  должен  быть
плохим в таком случае.  Иначе как, если все будут хорошими? Это
будет когда-нибудь. И это будет довольно страшно. Но будет.
     Мы виноваты  перед ними,  они виноваты перед нами.  Почему
понятие общей вины -- конечно, только поэтому.
     Надо добиться,  чтобы душа смогла говорить со всеми, чтобы
тебе было что-то дано.  Надо показать,  что у тебя чистые руки,
чтоб тебе можно было что-то вложить. Иначе тебе никто ничего не
вложит, потому что душа откажется, твоя же душа. Она тебя будет
сначала заставлять вымыть руки,  и только потом она тебе что-то
в них даст.  А ты всегда пытаешься что-то цапнуть,  она не дает
-- значит, ты цапаешь чужое, раз она тебе свое не дает. Это ес-
тественно.  Значит,  ты берешь чужое. А чужое в твоих руках ни-
когда не будет живым,  оно сразу мертвеет. Потому что ты только
часть своей души можешь нести вот так.  Живую воду.  А все  ос-
тальное,  что ты будешь где-то там черпать,  будет мертвая вода
из чужих рук.  Душа тебя сначала научит вымыть эти руки,  чтобы
ты был готовым к тому, что она тебе должна дать. И только через
страдание.  Это же очень мучительно осознать вдруг,  что  вроде
как я гитарист,  у меня ансамбль, мы там играем, у нас название
есть,  и нам свистят,  хлопают, а потом понять, что ты дерьмо в
общем-то еще. В принципе, понять -- это не обидно. Это ни в ко-
ем случае не обидно.  Это великая честь для человека -- понять,
что он дерьмо.

Интервью с Дж.Стингрей: 1986
Вопросы задает Дж.Стингрей (перевод Б.Г.). Лето 1986 года.
 
- Что  ты делал, когда был моложе?
- Когда мне было 3 года, я написал первое стихотворение. Вот я с тех пор
  продолжал писать. Есть вещи, которые можно не писать, а есть вещи,
  которые нельзя не писать.
- Каким образом люди знакомятся с твоими вещами, ты из как-то записываешь?
- Нет. Я пою для друзей, там, куда меня позовут. Ну, а другом я считаю
  любого человека, который меня понимает и, я думаю, что друзей все больше...
- Ты что-нибудь записываешь?
- Нет. Я никогда ничего не писал.
- О чем же ты, собственно, поешь?
- О чем... Ну как?.. Russian soul. (Русская душа) О чем?.. О себе!!!
  О себе, в основном пою. То, что внутри (то, что хочу, то и могу петь)?
- У тебя есть влияния русских или западных поэтов, как ты считаешь?
- Как я считаю?..
     Я думаю, что все что мы есть - это, так или иначе, клубок каких-то
  влияний. Влияние любви... Там, где есть любовь... Ну, не зря же люди
  жили... скажем так...
     Это влияет на меня - я (или и) на тысячи и миллионы.
- Что, ты думаешь, люди будут испытывать, когда будут слушать это дело,
  не зная языка? Будут ли они чувствовать? (что-то об американском TV)
- Я думаю, что поймут. Я хорошо понимаю англоязычную народную музыку.
  Я знаю, о чем там поется и у нас один и тот же корень... Я считаю,
  что корень один и тот же. Все дело... в корне.
- У тебя есть какие-либо планы на будущее (надежды)?
- Конечно. У меня не только надежда, у меня есть еще что играть и буду.
- Ты женат? Ты никогда не был женат?
- Нет.
- А ты любишь?
- Любил, люблю и буду любить.
- (что-то о цели)?
- Но цели у меня нет. Какая может быть цель? Потому что любая конкретная
  цель, она предполагает, что человек должен ее немедленно достигнуть,
  поэтому он начинает бежать, не замечая ничего вокруг себя.
- Ты хотел бы стать официальным поэтом?
- Нет. Ну, что значит стать официальным поэтом?.. Я был бы рад, если бы
  мои песни, скажем, записала фирма "Мелодия". То, что я делаю... Почему бы
  и нет. Это означало бы какую-то перемену в том, что вокруг нас, но я
  не верю в это, а в той ситуации, которая есть, я не хотел бы стать
  официальным поэтом.
 
(что-то о предоставившейся ситуации выступить по американскому TV)
- Что бы ты хотел сказать?
- Не знаю... сложно это... Да нет... Мы все живые люди, в общем, не знаю,
  это сложный вопрос. Я знаю, что и там нашлись бы люди, которые меня поняли.
  Там бы нашлись у меня и друзья.
     Америка - это очень далеко, и я туда никогда не попаду. Я рад, что
  живу в России и дай Бог мне здесь умереть.
     Здесь очень весело.
- Тебе нравится, хотелось бы путешествовать?
- Да. Я и путешествую. Конечно, хотелось бы... посмотреть... конечно.
- Представь здесь сейчас друзей. О чем ты хочешь с ними поговорить в
  первую очередь?
- О том, что болит.
 
 
        * * *
 
- Глядя на Вас, не скажешь, что ВЫ тяготеете к западной эстраде,
  увлекаетесь дискотеками и т.д.?
- Видите ли, наш учитель Козьма Прутков учил нас: "Зри в корень". И вот,
  если зрить в корень, корень рок-музыки - это корень человеческой души.
  А мы в свое время не поняли совершенно, что мы запутались в рукавах
  чужой формы. Я хочу сказать, что просто надо поискать корень своей души.
  Мы живем на русской земле и поэтому должны искать корень свой, русский,
  и корень, он даст ствол, а ствол даст ветви, а к ветвям подойдет музыкант.
  Он ветвь срежет, из коры сделает дудочку и будет на ней играть...
  ... Знаете, есть такая пословица: "Простота хуже воровства". И вот я
  понимаю эту пословицу так: если ты не обрел в себе какой-то корень, то
  лучше сначала попробовать что-то украсть, скажем, так - например, на
  себя чужую форму. Потому что твоя простота будет никому не нужна - ты
  ничего не скажешь, если ты пуст. А в чужой форме ты, по крайней мере,
  себя почувствуешь. А потом уже нужно переодеваться. А когда мы
  переодеваемся, то уже нужно видеть, что мы в своей форме, в своих рубахах,
  в своих... в том, в чем есть...
- Как Вас принимают?
- Меня принимают? Я не играю в залах, я играю тем, кто хочет меня слышать...
  Тот, кто зовет меня к себе домой: например, позовет в гости, соберет 20,
  30 человек, может, и 50, я играю, меня принимают хорошо. Понимаете, самое
  главное, когда человек скажет: "Ты спел, и мне хочется жить". А вот когда
  человек говорит: "Мне не хочется жить", - я бессилен.
- А как Вас можно назвать? Раньше были барды... Как Вы себя...
- Как я себя величаю? Я человек поющий. Есть человек поющий, рисующий, есть
  летающий, плавающий. Вот я - поющий, с гитарой.

Интервью в "РИО". КОРНИ ВСЕГДА ОСТАЮТСЯ В ЗЕМЛЕ

       Первый  раз по-настоящему обстоятельный разговор с Сашей
Башлачевым был у редакции РИО весной прошлого года. Потом  наши
пути   пересекались   довольно   часто,  и  этот  разговор  все
продолжался   и   трансформировался,   уходя   от   примитивной
первоначальной  схемы "как ты относишься к...". Однако печатать
его мы не решались: все думалось, вот,  еще  разок  встретимся,
уточним  то,  обсудим  это,  разберемся  с  тем-то  и тем-то...
Разобрались... По-прежнему неясно, как на бумаге  передать  его
уникальную  речь  с  ее  интонационными  нюансами,  игрой слов,
вернее, игрой внутри  слова,  с  очень  необычными  метафорами,
парадоксальными сравнениями и, вообще, всем ее образным строем?
Впрочем, пусть все останется как  есть,  как  зафиксировал  эти
беседы карманный плэйерок, бесстрастный хранитель нашей памяти.
 
АЛЕКСАНДР БАШЛАЧЕВ:
"КОРНИ ВСЕГДА ОСТАЮТСЯ В ЗЕМЛЕ"
 
РИО: Саша, насколько я знаю, ты тоже был журналистом - мне попадались в
     Череповецких газетах твои статьи о РОК-СЕНТЯБРЕ...
АБ:  Да, это моя последняя профессия - перед тем как я, оставив все это дело,
     пришел за наукой в Питер.
РИО: Что (или кто) тебя к этому подтолкнуло?
АБ:  А Троицкий посоветовал.
РИО: Честно говоря, именно от него я и услышал впервые твое имя - это было
     весной года три назад...
АБ:  В общем-то, мы как раз тогда и встретились с ним в Череповце.
РИО: Кстати, в этом городе раньше была очень мощная рок-сцена. Ты не был с
     ней связан?
АБ:  Да, город очень музыкальый, и я был связан с музыкой, но больше как
     наблюдатель. Я не играл ни в одной группе, но общался с ребятами...
РИО: А ты бы  хотел сейчас играть с группой?
АБ:  Видишь ли, сейчас у меня гитара составляет группу. Если бы я играл с
     группой, я бы освободился от гитары, но при одном условии: чтобы
     группа давала мне такой же драйв, какой дает мне гитара.
РИО: С кем именно хотел бы ты играть?
АБ:  Со всеми хотел бы. Например, с Курехиным.
РИО: Ну, это вполне осуществимо, и, что важно, позволило бы выйти за рамки
     формы...
АБ:  Здесь вопрос надо немного не так сформулировать: я хотел бы играть со
     всеми, но играл бы я. Я мог бы войти в состав любой группы (допустим,
     на концерте), но это совсем другая игра...
РИО: Кого бы ты мог назвать из тех, кто работает в близком к тебе
     направлении?
АБ:  А, собственно, что такое направление? Я не знаю своего направления -
     ведь направление как жизнь - его не выбирают. Вот, в Новосибирске я
     слышал группу КАЛИНОВ МОСТ, знаешь ее?
РИО: Ну да.
АБ:  Так вот, эта группа по формам очень близка мне. Но я бы не сказал, что
     она близка мне по какому-то направлению... Что-то у нас не сходится.
РИЩ: А со Славкой Задерием играть не пробовал?
АБ:  У него своя группа...
РИО: А тебе кто, вообще, нужен: аккомпаниаторы или личности?
АБ:  Разумеется, чтобы сами могли работать. т.е. не настолько глупые, чтобы
     им все об'яснять на каждом шагу... Видишь ли, есть несколько типов
     групп. БИТЛЗ - это определенный тип группы, СТОУНЗ - тоже, но совсем
     другой. Есть такой тип, как ДОРЗ, я считаю, это идеал группы. Но в
     каждом из них - свои особенные отношения. Как нет двух совершенно
     одинаковых слов... И какой должна быть моя группа, я прекрасно себе
     представляю... Хотя практически никогда не играл на сцене.
РИО: Так с чего же для тебя начался рок?
АБ:  Сначала надо определить, что такое рок. "Что такое миф?" Некоторые
     полагают, что слово "рок" - это слияние разных мифов...
РИО: ...только поданных в современном изложении?
АБ:  Да, я тоже так считаю. И начинался он... по-разному.
РИО: Ну, хорошо. Есть, например, теория, согласно которой первым советским
     рокером был Высоцкий. (Мы тоже такого мнения придерживаемся). Он для
     нас вовсе не то, что Пресли или Дилан для американцев - единственно,
     что фигуры одного масштаба. но у нас своя музыка. и он всему этому
     придал новый смысл. Человек, которого можно боготворить...
АБ:  А что, у кого-то есть другая точка зрения?
РИО: Кого любишь слушать (если слушаешь вообще)?
АБ:  Как что слушаю?
РИО: Ну, что нравится, что можешь слушать в любое время?
АБ:  А-а-а. Люблю АКВАРИУМ. Просто не представляю ситуацию, в которой он
     может помешать. Когда-то, году в 1981 случилось так (волею судеб, как
     говорится), что я услышал две песни - "Ты дрянь" и "Железнодорожную
     воду". И мне сказали, что это все АКВАРИУМ. Понимаешь? И эти две
     песни не были для меня чем-то разным. Я считал, что это одна группа.
РИО: Пожалуй, с некоторым допущением можно было и у нас предполагать в те
     годы, что эти песни написал один человек.
АБ:  И с тех пор АКВАРИУМ мне не помешает никогда.
РИО: Слушай, а был какой-то толчок, первопричина того, что ты начал петь?
АБ:  Я вообще не думаю, что существуют какие-то разумные объяснения того,
     как это происходит...
РИО: Отсчетный пункт? Первая песня? Первое стихотворение? Или это все было
     в глубине себя, не выходило на поверхность...
АБ:  Скорее всего. Я искал для себя более тесного общения. Понимаешь?
РИО: А как тебе кажется, существует ли русский рок? Именно русский, со
     своим, идущим из древности, поэтическим словом, со своим языком?
     Веришь ли ты в него?
АБ:  Верить в то, что существует, нельзя. И, потом, слово "русский" здесь
     очень неточно: что именно - российский? Советский? Понимаешь, как
     трудно определить само слово "рок", так же трудно подобрать правильный
     эпитет. А отсюда нельзя понять, о чем мы говорим...
РИО: Давай подойдем с другой стороны. Существует ли у нас аналог того, что,
     скажем, в Англии называют роком?
АБ:  Знаешь, давай оставим всю эту путаницу с терминологией и просто
     договоримся, что мы друг друга понимаем. В Англии и Америке рок-н-ролл -
     это дерзкий удел одиночки, а русский рок-н-ролл предполагает партнера...
    Если рок-н-ролл - мужского рода, то партнер должен быть женского.
     Понимаешь? Когда я выступаю, у меня есть некий оппонент - публика,
     кстати, именно женского рода (раз уж мы говорим на уровне лексики
     русского языка). И с этой публикой происходит диалог... Вообще тут
     такая штука: рок-н-ролл американский все равно не мыслим без партнера.
     Если музыкант не воспринимает публику - тогда он играет сам с собой.
     Внутри себя - с собой. На сцене - с публикой... Что интересно: если
     взять западный рок-н-ролл и русский, то тут может подойти такое
     сравнение. Смотри: у них собор венчает шпиль, на котором крест.
     Шпиль, казалось бы, и говорит об игре (между прочим, "spiel"
     по-немецки "игра"! - ред.). А у нас существует купол. Как голова.
     Это что означает?  Что люди, которые не уверены в своей победе, т.е.
     в неком шпиле, они магическим образом воздвигают купол, чтобы убедить
     себя, что они победят. Понимаешь, что я хочу сказать? Люди делают шпиль,
     но они пролетают, потому что в действительности оказывается, что они
     верят не в себя. А неуверенные люди (не то, чтобы неуверенные - просто
     они иначе играют) заранее ставят себе цель в виде купола, и это
     означает только одно: они готовы обрести реальность в войне, в игре,
     в работе... Вот в этом и есть большая разница между Россией и Западом.
РИО: Саша, вопрос с точки зрения филологии: есть ощущение, что у тебя слово
     существует как бы само по себе, вне контекста, т.е. оно вмещает в себя
     гораздо больше, чем оно представляет из себя "внешне", как если бы за
     скромным фасадом прячется огромный дом... У тебя постоянные ссылки на
     внутреннюю структуру слова.
АБ:  Видишь ли, мы ведем разговор на разных уровнях - ты на уровне
     синтаксиса, а я на уровне синтаксиса как-то уже перестал мыслить, я
     мыслю (если это можно так назвать) на уровне морфологии: корней,
     суффиксов, приставок. Все происходит из корня. Понимаешь? Вот, недавно
     одна моя знакомая сдавала зачет по атеизму. Перед ней стоял такой
     вопрос: "Основная религия". Я ей сказал: "Ты не мудри. Скажи им, что
     существует Имя Имен (если помнишь, у меня есть песня по этому поводу).
     Это Имя Имен можно представить как некий корень, которым является
     буддизм, суффиксом у него является ислам, окончанием - христианство,
     а приставки - идиш, ересь и современный модерн. Понимаешь? Я вот так,
     примерно, мыслю - на уровне морфем, а ты - на уровне синтаксиса
     спрашиваешь. Я не могу тебе дать ответ, потому что весь синтаксис в
     твоей голове. У меня тоже, но я не могу.
РИО: Если дело в этом, то как в таком случае ты относишься к тому, что
     твои тексты "снимают" с пленок и перепечатывают? Есть даже
     самиздатовский сборник.
АБ:  Понимаешь, тут такая штука. С одной стороны, может, стоит напечатать
     тексты и подсчитать в них... гласные и согласные, а с другой...
     Если бы кто-то отнесся к этому творчески (как человек, участвующий
     в группе, но не музыкант), как некий филолог, он просто совершил бы
     произвольное членение, а любая фиксация так или иначе неточна. Я сейчас
     разговариваю на языке твоего плэйера. Возникает дискретность. Понимаешь?
     Можно членить эти слова на кодовые приставки: не просто сплошным рядом
     печатать, а подразделять, разбить каким-то образом. Это творческий
     подход.
РИО: Видимо. автор тоже должен в этом участвовать...
АБ:  Согласен. Наверное. Но я этим не занимаюсь. И не хотел бы - боюсь.
РИО: Боишься?
АБ:  Я бы сказал, не стоит. Самому мне не стоит. Может, это позиция эгоиста,
     но я не хотел бы этого делать.
РИО: Тогда это неизбежно сделает кто-то другой и вольно или невольно даст
     иное толкование.
АБ:  Ради Бога. Сразу станет ясно, у кого какой интерес: к Слову или так,
     к общему потоку. Это только кажется, что существует контекст слов,
     на самом деле речь идет о контексте корней.
РИО: Слово как корень?
АБ:  Да-да-да! Возьми хотя бы название города - Питер. В моей голове оно
     читается П и и т е р. Постоянно. Помнишь: "Пиитер, я - поэт..."
     Но это слово для меня связано не с пиететом, а с корнем "пить".
     Это гораздо проще. Я, в основном, стараюсь идти к старым корням. Я
     глубоко убежден, что любой город хранит в себе свою древнюю географию.
     Люди ее не поминят, но она есть. Это очень важно. В одном месте была
     березовая роща, в другом рос столетний дуб, еще в каком-то была топь.
     И они естественным образом связаны с нашим временем. Эта нить -
     что называется, связь времен - никогда не рвалась. Скажем, где была
     топь, там никогда не построят храм. Через 200 лет на месте березовой
     рощи - спокойный район, а где была топь - наоборот, опасный так или
     иначе. А где был дуб - срубили его и построили храм. Самое главное,
     когда лес рубят, его рубят на корню, т.е. корни всегда остаются в земле.
     Они могут тлеть сотни лет, могут смешаться с землей, но они
     о с т а л и с ь - корни этих деревьев. По моему убеждению, это не может
     не влиять на весь ход последующих событий. Главное - корни. Вот если лес
     вырублен, то все корни выкорчеваны должны быть... А ствол и листья -
     это, собственно, объедки дерева.
РИО: А как ты пишешь свои песни?
АБ:  Они возникают из совокупности событий, которые я не могу так вот просто
     перечислить. Но я знаю их и просто принимаю к сведению. В песне можно
     рассказать самому себе о себе все, как есть на самом деле. По этому
     поводу вот, что могу сказать. Мне приходится много путешествовать
     автостопом. И в любой квартире я обнаруживаю, что человек, который
     так или иначе живет в Своем Доме, занимается искусством интерьера
     по образу и подобию... У человека может быть мания его величества,
     ее величества, чьего угодно... В общем, я хотел сказать, что
     единственное искусство (само по себе это слово я просто ненавижу)
     живо только на кухне. Кухня не терпит лишних предметов. Бывают
     прекрасные кухни, просто удивительные, а зайдешь в комнату, и видишь,
     что она вне хозяина, чужая.
РИО: Вот, ты говоришь, что видел много городов - как ты относишься к Москве?
АБ:  Москва... там невозможно просто гулять. Для этого нужно очень хорошо
     знать Москву: проехать три остановки на метро, потом две автобусом и
     только потом можно выйти и сказать: "Я начинаю гулять". Я в Москве
     исходил пешком очень много. А если говорить о корнях Москвы, то у нее
     корень "кау" (так же, как и в Каунасе, где на гербе бык). Москва -
     корова. Точно так же, как Вологда - от корня "влага", дословно
     обозначает "богатырский водохлеб". Волга - то же самое... О Питере мы
     уже говорили...
РИО: И поэтому ты перебрался в Ленинград...
АБ:  Да. Видишь ли, в Москве, может быть, и можно жить, а в Ленинграде
     с т о и т жить.

ПИСЬМА ГОСПОДИНА N ГОСПОЖЕ К



        Однажды,   когда   СашБаш   учился   на  третьем  курсе
Свердловского университета, он  договорился  с  одной  девочкой
сочинять  роман в письмах - просто так, о чем попало. Девочкины
письма не сохранились, а Сашины - вот...
 
 
   Письмо господина N госпоже К, писанное им 9 января нов. ст.
 
   1-79 г. от рождества Христова.
 
   Здравствуйте, сударыня!
 
       Я  думаю,  Вас не удивит получение сего письма, если Вы,
впрочем, не забыли нашего недавнего  уговора.  Признаюсь,  Ваше
предложение  показалось мне несколько странным, но, уверяю Вас,
только поначалу. Ведь цель и вправду весьма  значительна,  если
учесть,  что  наши отделения для корреспонденции в университете
имеют завидное по своему постоянству обыкновение оставаться для
нас  пустыми  --  и  для  Вас,  насколько я понял, это тоже
иногда бывает важно...
 
   Итак, я к Вам пишу. Не знаю, с чего начать, ибо любое начало в  этом
хитросплетении нашего мира является случайным.
 
   Начну с извлечения на свет факта, содержанием которого является сле-
дующее: я Вас совсем не знаю, как  Вы  не  знаете  меня,наши  считанные
встречи носили характер случайный, и в силу этого первая глава  класси-
ческого повествования не должна раскрывать  образ  главных  действующих
лиц, это начнется со второй главы, в которой, надеюсь, Вы  примете  не-
посредственное участие. Будет ли это поверхностным или глубоким  изуче-
нием -- рано судить, увы, мы не властны видеть оглавления, которое  от-
кроется не раньше, чем будет перевернута последняя  страница,  захотите
ли понять меня Вы, захочу ли я понять Вас -- еще раз повторяю, рано су-
дить.
 
   На каком языке говорите Вы, сударыня, окажется ли нужным искать бес-
полезный словарь?
 
   А вообще мне, наверно, будет приятно получать Ваши письма, да, я бу-
ду ждать ответа, в коем не сомневаюсь, уверенный  в  Вашем  бесконечном
благородстве, что Вы успели мне внушить  наряду  с  некоторыми  другими
умозаключениями на предмет Вашей прелестной особы. Сейчас, если мне  не
изменяет память, Вы находитесь во временном отъезде, но как только  ко-
леса Вашей изящной кареты остановятся на брусчатке  перед  университет-
ской колоннадой, как только Вы взбежите по ступеням, войдете в залу  --
обратитесь к ящику и достанете оттуда мое письмо, я думаю, Вас оно тоже
приятно обрадует,-- прошу Вас, не медлите, а самым безотлагательным об-
разом возьмитесь за перо и не забудьте надушить бумагу  Вашими  духами,
очень на это рассчитываю, не казните  меня  уделом  тщетного  ожидания,
пусть ``продолжение следует`` как можно скорее...
 
   За сим вечно к Вашим услугам г--н N.
 
   P. S. Все имеет свою оборотную сторону. Здесь я имею сообщить Вам на
всякий случай свой почтовый псевдоним -- письма следует опускать Башла-
чеву Александру (что касается имени -- здесь возможны вариации).
 
 
   Здравствуй!
 
   Маленькая язычница, мне казалось, что ты приедешь  в  карете,  а  ты
трогала холодные ступени босыми ногами, и духи твои -- роса? Я  услышал
тебя, хотя мой мир и враждебен тебе. Мой мир? Он скучен и сер, и  крах-
мальный воротничок больно врезается в шею. Но участь графа,  согласись,
не самая худшая в этом мире, и поэтому я граф.
 
   Да, забыл предварить свое послание важным, на мой  взгляд,  советом:
никогда не делай  категорических  выводов,  возлюби  многоточие.  Хотя,
впрочем, все мы считаем, что прекрасно разбираемся в людях -- тем  они,
скорые выводы, возведение случайной, возможно, детали в некий  ранг,  и
опасны. И как быть с невольными предубеждениями?
 
   ...Верю ли я в рок? Да я верю в рок, маленькая язычница, как склонен
верить во все мистическое. это объяснить несложно -- одним из самых ве-
личайших мучений (не единственным, впрочем), что я вынужден выносить  в
этом мире -- есть постоянная, хроническая ностальгия  по  чуду,  отсут-
ствие чудес, и бога... и дьявола...
 
   И есть ли во мне хоть капля лжи? Уверяю тебя, того, что  называается
ложью, в моих письмах нет. И не нужно видеть во мне врага, и защищаться
тоже не нужно...
 
   Есть и другой мир, маленькая язычница. Уменя в одной из задних  ком-
нат есть большой, громоздкий шкаф, и я иногда, без  сожаления  расстав-
шись с сюртуком, цилиндром и штиблетами, сняв со стены гобелен и завер-
нувшись в него, ухожу через скрипучие двери гулкой фанерной пустоты  --
выхожу в исчезнувший город, на ощупь прокладываю себе дорогу,  стараясь
не натыкаться на невидимые фонари и деревья, и наконец выхожу  к  гори-
зонту...
 
   Вот он, мой мир! Мир грустный, и веселый, мир ассоциативный,  сейчас
в нем почему-то вприпрыжку бежит ко мне веселый майский дождик, шлепает
по тяжелой и мягкой траве -- разве он грустный, дождик-то? он добрый  и
умный, как дворняжка, он только иногда притворяется плачущим, а  кто-то
верит... Мир рождественской сказки, лунного полета, здесь даже метлы не
нужно, мир часто сюрреалистический, где одним из законов мышления явля-
ется абсурд, мир, который...
 
   И все-таки это одинокий мир. Я не встречал в нем  людей.  Правда,  я
все-таки догадываюсь, что это не только мой  мир.  Изредка  я  встречал
там, на песке, человеческие следы, иногда находил исписанные разной ру-
кой обрывки бумаги, исповеди без начала,  без  конца,  часто  рифмован-
ные... Кто эти люди? И когда они приходили сюда? вернутся ли они, и где
они сейчас?
 
   Я слышу, как шумит где-то вдали водопад. Маленькая язычница, а разве
ты можешь распоряжаться собой? Что же, в таком случае, заставляет  тебя
приходить в холодный, серый и неуютный мир из твоего далекого храма?
 
   Ответь мне, но помни -- тебе не пристало лгать.
 
   ...Где ты живешь -- вот что меня интересует. Может быть, ты, в отли-
чие от , меня,только приходишь в то, что  называется  действительностью
-- действительностью, и никуда от этого не денешься, как бы ни был  ве-
лик аквариум, а жаль. Я все же не могу оставаться в своем мире надолго,
чтобы не сдохнуть на берегу этого теплого, ласкового озера от остракиз-
ма...
 
   Сегодня полнолуние -- и завтра на рассвете я  все  же  отправлюсь  в
путь, и кем я вернусь в тот мир, и вернусь ли?
 
   Выходи и ты в путь, маленькая язычница, авось, и встретимся  где-ни-
будь... Захвати с собой бумагу и пиши мне в дороге  обо  всем,  что  ты
увидишь на своем пути. Можешь наколоть свое письмо на ветку  какого-ни-
будь дерева -- ведь чудеса случаются здесь чаще, чем  там,  или  можешь
положить свое письмо просто на песок, и не пугайся за его судьбу, когда
его подхватит неожиданный ветер... Эти дни я потратил на постройку пло-
та. Широкоствольные дубы удивительно легко  превращались  в  бревна,  а
гибкая лоза крепко переплела их -- готов мой плот,широкий и верный!
 
   Я плыву вниз по реке, у которой еще нет имени. Куда я  плыву?  Разве
это имеет значение, особенно, когда можно направиться в любую сторону?
 
   Мои длинные волосы спутаны ветром, гобелен -- мой парус: мимо плывут
незнакомые берега, незнакомые цветы. Могу растянуться,  подставив  тело
солнцу и слушая в себе просто единственного на всей планете человека --
это сладкое и грустное чувство,-- могу опустить руку  в  быструю  воду,
котрую слепит солнце... Роса? Слезы? Солнечные брызги в моей руке? Кап-
ли дождя? Водопроводная вода?
 
   Это небо исцеляет все раны, это солнце делает прозрачными  все  мас-
ки... Все комплексы -- на дне целиндра, страх расползся по углам шкафа,
здесь -- свобода, нагота тела и слова, и одиночество, заставляющее, му-
чительно щурясь, всматриваться в берега...
 
   Маленькая язычница, появись за поворотом, войди по колено в прозрач-
ную воду -- помаши мне рукой! Я возьму шест, подплыву к тебе -- ты сту-
пишь на теплые пахнущие смолой, бревна плота, появись, если ты не стра-
шишься возможного водопада... И не распни меня если...
 
   Что нужно тебе, маленькая язычница? Появись, я никогда не видел тво-
их глаз...
 
   Мерно журчащая вода баюкает меня...перо вывивается из рук... Я засы-
паю,храм, фрески...река уносит мой плот все дальше и  дальше...затерян-
ный комок перепутанных снов...