Во рту бьется язык. Бьется так, будто подстреленный. Из-за этого трудно

выговаривать слова, уговаривать тебя, дремлющую в красном мареве,

приговаривать проснуться.

Мне страшно прикоснуться к тебе, кто знает, может быть, ты снова заорешь:

"Отвяжись!" или, того хуже, повернешься во сне, путая голоса, тела,

обнимешь меня за шею.

Во рту плавает подобие языка с воспаленными вкусом сосочками. Очень

сладкий медный вкус, словно разжевала пятак.

Уже около полудня, скоро проснутся все остальные, придут, зашумят,

разделят тебя на всех.

Потягиваясь, ты попадешь рукой мне в рот, резко дернешься и скажешь: "не

надо на меня ТАК смотреть", а потом, куря на кухне, пожалуешься, что тебя

"опять положили в одну комнату с этой".

И зря. Никто не виноват. Я сама пробралась к тебе, ориентируясь по

указателям пьяных тел на полу. Знала, что тебе положена отдельная кровать.

Ты - прима.

Во рту разваливается на ломти розовый шмат языка. Будто серая творожистая

жвачка. Это больно. Тем более что я отвыкла говорить за прошедшую ночь,

когда ты так много говорила. Говорила. Говорила. И жадно смеялась.

Иногда смотрела на меня особым хищным взглядом, который раздражает и

волнует сразу. Думала - я боюсь, что ты все им разболтаешь. Но, молодец,

не сказала.

А я и, в самом деле, слегка нервничала. Сама подумай, для чего им это

знать?

Все, чего ты добьешься, если хоть что-то расскажешь, будет скандально и

скабрезно: девчонки скажут, что "давно замечали за мной что-то

ненормальное". Меня перестанут приглашать на вечеринки. возможно,

избавятся от моих услуг в агентстве. Надеюсь, сплетни не дойдут до мамы и

отца, до сестры. Конечно, я не стану оправдываться и мстить тебе. Не

расскажу Сергею, твоему ревнивому муженьку, как ты трепалась у меня в душе

о том, что "он не может толком", как, иногда оставаясь ночевать, бегала

передо мной в короткой синей майке и голышом вертелась у огромного зеркала

в прихожей.

Как однажды ночью сама вкатилась ко мне под простыни и начала целоваться

"по приколу".

И как, наконец., пришла однажды пьяной и злой, разделась донага у самого

порога и потребовала в себя "хваленого лесбийского язычка", который и так

давным-давно принадлежал тебе, дурочка. А после ты сидела на кровати,

замотанная в клетку пледа. Рассуждала о том, что я воспользовалась твоей

слабостью, но ты вовсе не любишь меня, тем более - не хочешь. И, вообще,

полностью отдашься только тому, кто сумеет поцеловать тебя "в самое

сердце". Ты радовалась игрушке-метафоре и все повторяла ее, свернув пятки

под влажную себя, немного ерзая от удовольствия: "поцеловать прямо в

сердце, в самое сердце!"

Нет. Я не стану ничего никому говорить. Из жадности.

Кроме этого у меня остались от тебя долги, угрозы, редкие улыбки, сплетни,

шпильки, слезы. Дешевый антураж чужой неслучившейся любви.

Да. И еще тот самый поцелуй в сердце, о котором ты твердила. В сонное

тихое сердце. Я никогда не видела сердца так близко. Оно было смешным,

трогательным, даже немного любящим меня. Когда я прикасалась к нему ртом,

ты тихо всхлипнула. А твое сердце танцевало в красно-черной мозаике, все

чаще замирая на поворотах. Как жаль тебя будить. Во рту бьется язык,

обдирая спинку о зубы, пачкая небо чужим вкусом.

 
 
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Двенадцать завтраков с Мефистофелем 
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
 

1. 
- Правду ли говорят, мессир, что когда-то все люди были андрогинны, а бог разделил людей надвое. И вот мы бродим по Вселенной, разыскивая причитающуюся половинку? 
- Абсолютно верно, - Мефистофель входил в столовую, вытирая руки полотенцем. На нем был полосатый отцовский халат и мои носки. 
- Интересно, возможно ли мне найти свою половинку. Кто он? Какой он? Должно быть, он мне роднее, чем все сестры и братья? 
- Так-с, сейчас посмотрим, - он извлек из кармана черный электронный блокнотик, пробежал пальцами по кнопкам - Лючано Поричелло, вонючий ланцерони, бродяга и педераст, умер в 1863 году, обожравшись пармской ветчины. Краденой, между прочим, ветчины. Наверное, тоже мечтал найти alter ego. Хочешь, я приготовлю на завтрак зеленый салат, а ты бы пока сбегала в булочную? 

2. 
- Странное ты существо, моя девочка, - Мефистофель ковырнул вилкой ломтик "Рокфора" - тратишься на этот плесневелый сыр, но брезгуешь брынзой. 
Платишь продажным женщинам, но чураешься ласок Возлюбленной. Куришь опиум в притонах, но чистый деревенский воздух вызывает у тебя асфиксии. Свою жизнь ты тратишь на умирание. Странное ты существо... 
- Но, быть может, в отличие от остальных, мне хотя бы умереть удастся наоборот... 
- Кого ты пытаешься обмануть? - он вкрадчиво расхохотался и потрепал меня по щеке. 

3. 
Мы завтракали мороженым с орехами и шоколадом. Мы пили ситро. Мы читали вслух. Мы смеялись. Было редкостно покойно и празднично. 
- Как ты уродлива сегодня! - вдруг сказал Мефистофель, посмотрев не меня поверх очков - Что с тобой? 
Он вынул из кармашка лупу и принялся разглядывать меня самым тщательнейшим образом: 
- Ухо обожжено... 
- Да, потому что она стонала. 
- Левый глаз испорчен кровоподтеком... 
- Да, потому что она была красива. 
- Правый отсутствует вовсе... 
- Да, потому что она усыпляла меня поцелуями. 
- Ребра. Вероятно, поломаны. Плечи в синяках... 
- Да, потому что она ласкала мое тело. 
- Ты только посмотри, что стало с твоими пальцами!!.. 
- Да, потому что она пригласила меня внутрь. 
- Ноздри порваны по краям... 
- Да, потому что она истекала ароматом тюльпанов. 
- Мертвенно-синие губы... 
- Да, потому что к губам она так и не прикоснулась. 
- Эта любовь оставит от тебя руины, старуха. А ведь я - предупреждал! 
- Да. И мне придется рождать для себя иной фасад, заново белить портики и шлифовать колонны. Что же мне делать, мессир!? 
- Это все пустяки. Я раздумываю, где доставать для тебя свежее сердце, живую печень, чистые легкие, сытую кровь? 
- И душу. 
- Вот как!? Ты пользуешься моим расположением, меркантильная сволочь. А где же предыдущие четыре? - Мефистофель сунул в рот ложку мороженого и, дурачась, вспенил его на губах. 

4. Он вытер губы салфеткой и, свернув ее корабликом, сказал: 
- В основе всех ваших подвигов лежит жажда половых наслаждений. 
- Ну, это Вы загнули, мессир. А как же жажда славы? Денег? Власти, наконец? 
- Твои стихи принесут тебе славу, ибо ты сможешь возбуждать множество женщин. Твоя слава принесет тебе богатство, и ты сможешь покупать множество женщин. Твои деньги принесут тебе власть, и ты сможешь покорять множество женщин. 
- Нет-нет, мессир. Мне нужна только одна женщина. Мне нужна моя возлюбленная. И стихи я буду слагать только ей, и только для нее куплю ожерелье из черного жемчуга, и только она покорится мне однажды. Дождливой грохочущей ночью, когда все вокруг будет содрогаться нам в такт!... 
- Эка ты возбудилась! - улыбнулся Мефистофель - Гарсон, пожалуйста, холодного нарзану!! 

5. 
- Я хочу родить. Зачать в самой глубине и выплеснуть на свет. Вы станете отцом моего сына, мессир? 
- Вероятно, мне придется - Мефистофель перемешал овсянку, добавил масла, надкусил бутерброд. 
- Ребенок будет лучшим моим творением. Все стихи, недорощенные мысли покажутся мне мусором. А любовь к нему затмит прошлые раны, романы и увлечения. 
- М-м, кому ты собираешься посвятить лучшее творение? 
- Своей Возлюбленной, мессир. Она не может писать, она не может иметь детей. Я посвящу сына ей. 
Мефистофель рассмеялся в голос, зачерпнул кабачковой икры и с видимым наслаждением вылизал ложку. 
- Почему же Вы смеетесь, мессир? Надо мной? 
- Не над тобой. Но скажи мне, что ты будешь делать с черновиком, если шедевра не получится? И согласишься ли делить славу со мной в случае успеха? 

6. 
- Мессир, скажите, Любить - это ремесло? 
- Угу - ответил Мефистофель, срезая с яблока тонкую ленточку кожуры. 
- ... или талант?... 
- Угу - повторил он снова, и вторая зеленая завитушка упала на блюдце рядом с первой. 
- или гений?... 
- Угу - произнес Мефистофель в третий раз, неуклонно полосуя серебряным ножичком глянцевую обложку. 
- ... и существует ли абсолютный гений в любви?.. 
- Угу - он не поднимал на меня глаз. 
- ... и каков же он? что он?... 
- Хм - Мефистофель рассек плоть. 
- ...если он гениален, то, пожалуй, любое сердце ему удастся согреть, зажечь, оплодотворить, влюбить в себя!.. - я хитро заулыбалась. 
- Что это ты себе вообразила? Гений в том, что ему удастся согреть и оплодотворить, не влюбляя, - он бросил мне в ладони обнаженный плод. 

7. 
Мефистофель ворвался этим утром ко мне в комнату пятнистый и прекрасный, как фавн. Примостился на краешке канапе. Свил ноги гибкой петлей. Достал из сумочки чизбургер и уставился на него. 
- Твой тиран умер вчера. В Венеции. Ешь спокойно, - сказала я ему, улыбаясь. 
- Да, мой бог умер вчера. Теперь тело Вацы не нужно ни голоду, ни душе. - Мефистофель опустился на колени и заплакал, как русалка. 

8. - Вот тебе загадка: в моей жизни было три прекрасных женщины. - Мефистофель, вероятно, только что возвратился с ночной пирушки. Он был откровенен и стариковски-слезлив. - Представь себе, все три умерли от язв. Первая - от язвы желудка, вторая - от язвы на нижней губе, третья - от сердечной язвы. Третья любила меня так сильно, что заболела. Теперь скажи мне, кого из них тебе жаль больше? - Мефистофель крепко выжал в чай лимонную дольку. 
- Конечно же, последнюю, мессир, ведь она?.. 
- Все ясно. Да, она любила меня. А первая была самой страстной, самой сумасшедшей. Она проигрывала себя на скачках. Обожала острую мексиканскую пищу и водку. Она изменяла мне с кубинскими моряками в порту и с 
французскими хористками в закоулках борделей. Иногда мы уходили в поле и лежали, разбросав руки, блуждая глазами в созвездиях. А потом любили друг друга так, что земля подбрасывала вверх наши бедра, пружиня. Она, конечно, не любила меня, - он улыбнулся. - Вторая много курила, пила абсент, читала стихи, сидя в плетеном кресле. Она была манерной особой с ломаными руками. И ее любовники всегда смотрели свысока на меня, на мои стоптанные туфли, бедную одежду. Она втаскивала меня в свою постель и заставляла подчиняться ей, а потом давала мне денег. Она резала себе вены, убивалась люминалом и ждала спасения. Мы много путешествовали: Греция, Египет, Индия. В Индии она и подцепила эту заразу. Уже ничто не смогло ей помочь. - Мефистофель отломил край галеты и сунул в рот. Запил чаем. 
- Не думаю, чтоб она меня любила. Хотела - да, но не любила. 
А вот третья... Та пела мне колыбельные и рисовала мой портрет на стене комнаты. Говорила, что минута, проведенная в разлуке, - мертвая минута. Она всегда плакала, провожая меня на работу, всегда оставалась дома, дожидаясь меня, уснувшего в баре. Даже посвящала мне длинные протяжные стихи. Она называла меня "мужем", и случилось - создала крошечное подобие меня - ребенка. Я часто оставлял ее одну, ибо ей нужно было плакать в одиночестве. Потом ее сердце съела язва любви, и мать с отцом приехали в город похоронить дочь. Скажи мне теперь, кого из них тебе жаль больше? 
- Ну, конечно же, третью, мессир... 
- Баба!... - заметил он мне, перебивая. 

9. 
- Вы не поможете мне, мессир? 
- Да-да. А в чем, собственно, дело? - Мефистофель нехотя оторвался от фруктового салата и посмотрел на меня. 
- Мне нужен яд, мессир. Много яда. Дайте мне в долг, пожалуйста. 
- Помилуйте! Для чего тебя яд? Неужто решила-таки травиться? - он размахивал перед моим носом вилочкой, унизанной долькой апельсина. 
- Нет, мессир. Не травиться, но травить. Я хочу отомстить обидевшей меня, мессир. 
- Ха! Тогда просто полюби ее, дуреха! Любовь окажется сильнее цикуты и разъест столь ненавистное тебе существо, - он потянулся через стол, взял черничное варенье и сдобрил им кусок белой булки. - И пока ты можешь любить, никогда не проси яда взаймы. Даже у меня. 

10. 
Стакан томатного сока с солью, чесноком и перцем. Что может быть лучше? Я облизала губы. 
- Может быть, убив, я пойму смысл мною отнятой жизни? Увижу его на носике пули? 
- Ты только что убила сок. Ни за что, ни про что. - Мефистофель схватил пустой стакан и разбил его о подоконник 
- Я размозжил голову стеклянному баловню. Где же был повод их существования? В чесноке, перце, томатах? Не вижу! Может, он закатился под тумбочку? - Мефистофель обшарил взглядом всю комнату. 
- Помилуйте, мессир! Жизнь человека - не помидоры, и не стекло! 
- Но ведь ты даже не задумалась, чем именно опалил тебе губы последний глоток, правда!? - Мефистофель подошел к графину и втянул ноздрями пряный багровый запах. 

11. - Теперь у тебя только один недостаток - молодость. - Мефистофель добавил в кофе ложку сахара. Плеснул из молочника жирных сливок. 
- Разве это недостаток, мессир? Ведь они влюбляются в мою молодость и превозносят ее до небес. Они сами становятся моложе, постоянно расцветая. 
- Но ни одна из них не захочет поменяться с тобой местами. Неужели ты не замечала, что женщины ухаживают за своими морщинами? Твоя молодость нужна им, как вуаль, за которой другим не разглядеть опыта лица. Но они никогда не расстанутся с возрастом, вот увидишь, - он намазывал медом хрусткий булочный ломтик. 
- Значит, я так смела, мессир, что могу не прятать щек, лба и глаз! 
- Просто ты еще глупа и не знаешь, что у человека нет ничего, кроме собственной истории, чем можно было бы укрыться в гробу. Муслин твоей юности спасает их лица от воров. - Мефистофель говорил, плотно набив рот, истекая янтарем слюны. 
- Эй! Воры! Берите мою историю, мою жизнь! Берите всю! Вы прогадали, мессир, ха-ха! Видите, никто не стремится красть чужое прошлое. 
- Неудивительно. Даже я еще не вижу на тебе лица, - он резко откинулся на спинку стула. Зевнул. Прикрыв губы платком. 

12. 
- ... разве разумный взрослый человек способен убить другого, да еще таким изощренным способом?... - Мефистофель намотал на вилку ломтик яичницы и пихнул в рот - Так ненужно жестоки могут быть душевнобольные и дети с еще неокрепшим мягким мозгом. 
- Но тогда, кто же дети, мессир? 
- Дети и есть те пресловутые "мудрые взрослые". Не потому ли так редко встретишь убийцу-ребенка... - он густо полил сосиску горчицей. 
- Но тогда, кто же взрослые мессир? 
- Не понимаешь? Это старые озлобленные дети с холодцом в головах. Они без устали плодятся, надеясь родить себе подобных, но каждый раз их ждет неудача. Рождаются взрослые, и вместе с ними в детях расцветает злоба и зависть. Не потому ли родители наказывают свое чадо поркой и без устали ругают новое поколение?... - Мефистофель взял с блюдца поджаристую гренку. 
- Но тогда, куда же деваются все взрослые, когда вырастают? 
- Увы, они вырастают в детей. Их шрамы со временем заживают, обиды забываются, мозги наполняются жижей, животы - детенышами. Все идет по кругу. 
- Но я не хочу становиться старым ребенком, мессир!... 
- Тогда спускай штаны. Нужно подновить тебе родительские отметины! - он невесело присвистнул и встал из-за стола.

Яшка Казанова


Вечер. Вечер в камере-одиночке. Заключение было добровольным, никого не

виню. Моя камера находится на 4 этаже блочной девятиэтажки.

Что? Адрес? Не помню. Но все равно - заходите в гости... Это же не

настоящая тюрьма. То есть настоящая ровно настолько, насколько ты в нее

веришь. За окном - дождь. Всё есть, все есть... Тебя - нет. Но ты мне и не

нужна. Зачем? Все равно сегодня последняя ночь моего заключения, потому

что сегодня я в последний раз вспоминаю о твоем существовании. В руках

сжата чашка теплого кофе - одна из уступок тебе. Ты любила холодный кофе,

я - кипящий. Сошлись на жижице температуры парного молока. Ни вашим, ни

нашим. У нас вся жизнь шла по этому принципу. Но сейчас вспоминается

совсем другое... Я прихожу с работы, ты встречаешь меня на пороге,

обнимаешь, целуешь. Потом отрываешься, внимательно смотришь на меня

сумасшедшими серыми глазами и тихо говоришь: "Я тебя ненавижу".

***

С того дня прошло два месяца. Столько же продолжается мое заключение. Я

сама себя на него осудила, сама вынесла приговор, сама переведу его в

исполнение. "Вышка". За убийство.

То response:



волонтерское



Ах, настурции, традесканции.

Дачный домик цветет неистово.

Мы с тобой занимались танцами.

Мы цитировали Вертинского.

Пруд, уставший от посетителей,

В ярких бабочках, в ясных лилиях.

Медальончики с Нефертити, и

Золотые цепочки длинные.

"Отвернись, я поправлю лямочку..."

И от вспыхнувшей вмиг пощечины

Вкус во рту. Непременно яблочный.

"Я влюбилась. Влюбилась? Еще чего!..."

Наши бабушки в чем-то бежевом.

Под столом колено ласкать тебе.

Крем-брюле на десерт. Под Брежневым

Белый стол. Ришелье на скатерти.

Объяснения - мягче пальчиков.

Отношения сплошь на греческом...

Две Сапфо глядят с фотокарточки:

Галя Ганская, Нина Заречная.

Татьяна Зыкина начала писать песни в 99м году. Подруга попросила записать несколько вещей на кассету, отвезла в Екатеринбург и показала своему знакомому джазмену. В это время Таня вела эфиры на ижевском радио под псевдонимом «Баграмян», и кассету со своими песнями подписала так же. Екатеринбургский музыкант заинтересовался материалом и сделал аранжировки первых песен, из которых в 2002м году сложился неизданный альбом «Под бельём».

Спустя год Татьяна Зыкина в Ижевске работала диктором новостей, а в Екатеринбурге диск Тани Баграмян всё так же лежал на студии Драмтеатра, в которой и был записан. Болванка с десятью песнями стояла на полке с другими дисками, пока её не обнаружили музыканты одной екатеринбургской рок-группы; ребята предложили Тане поработать в другом стиле, уйти от приджазованного звука в более гитарный. С этим составом были записаны ещё несколько песен.

Весь материал со временем оказался в Интернете, где его и нашёл Александр Кушнир. В августе 2007 года он организовал первое московское выступление Татьяны, уже под настоящей фамилией. На этом концерте Зыкину заметили представители лейбла REAL records, на нём спустя полтора года выпущен первый официальный альбом «Ощущение реальности».

В Москве постепенно собрался концертный состав. Самый давний и постоянный участник группы – гитарист Павел Мартыненко. Кроме него, сейчас на сцене Татьяне аккомпанируют Оскар Чунтонов (клавиши), Роман Гринёв (бас), Антон Дашкин (барабаны) и Полина Касьянова (бэк-вокал).

моя несчастная девочка. теперь все иначе. и каждое слово искажается в

самой сути своей. моя несчастная девочка. и не несчастная. и не моя.

"она ждала от тебя любви, только любви" - скажет мне назавтра кто-то

седовласый и неторопливый. кто-то с гордым именем "друг". я засмеюсь и

проведу рукой по его руке. он - друг. ему можно простить всякое.

она ждала от меня невозможного. и когда, просыпаясь утром, теплая,

керамически-теплая, выбегала на промозглый балкон. и когда бежала по улице

наперегонки с листьями. и когда смотрела мне в глаза так, что мягкий ток

начинал приятно жечь зрачки. она требовала невозможного: добраться до

самого моего основания, до самого корня.



************************************

- что, и эта тоже?

- да. эта тоже. давно. года три назад. знаешь, как это бывает. случайный

секс.

- знаю. случайный.

- не бери в голову.

- а с той, в клетчатой рубашке?

- это допрос?

- да

- с той, с клетчатой мы прожили вместе полтора месяца. не сложилось.

- что не сложилось?

- все. это был эксперимент, ошибка.

- будет врать!

- не задавай мне дурацких вопросов.

- тогда мне придется молчать.

- все хорошо, кроха. - я притянула ее к себе и поцеловала. она дернулась,

но тут же спешно припала к моим губам. назло себе.



************************************

под потолком - круглая туча дыма. пахнет туберкулезом и еще чем-то.

вороватым, хулиганским, запретным. чай в огромных фаянсовых кружках.

подобие уюта. она непрестанно курит и смеется. я хочу, чтоб все

закончилось, и мы пошли в постель.



- понимаешь, а ведь мне придется красть тебя у них. у них всех. как

puzzle. ты любишь складывать мозаику?

- да. да. - киваю головой, перехватываю ее руку, зависшую над пепельницей

и целую пальцы. палец за пальцем. - кради меня у всех, у кого хочешь. у

меня самой. - глупый бабий бред. набор привычных, незначащих ничего

звуков. в живот летит тупая указка возбуждения.



***********************************

она была со всеми. с каждой. с каждой по одному разу. она помнила их

имена, цвет их волос. все, что так славно похоронила моя память.

у нее не хватало времени на встречи со мной, а я не понимала в чем дело.

трудно было что-то вычленить из ее бредового: "ворую тебя. я целыми днями

ворую тебя..." мне это даже льстило, казалось: девочка помешалась на мне,

просто голову потеряла. в наши короткие пёстрые ночи с ней происходили

превращения. она подолгу рассматривала мое лицо, ощупывала глазами каждый

уголок, а потом, внезапно, бросалась целовать меня. жадно. судорожно.

делала мне больно. извинялась. вскакивала с постели и нагая носилась по

квартире, сшибая в темноте вещи.

"всюду ты, ты! - шептала, вперившись в потолочную трещину - скоро я сама

смогу зачать тебя, выносить и родить. тогда тебе придется жить самой. без

меня. без кого бы то ни было. и, может быть, мы еще встретимся."



************************************

жизнь кажется лысой поляной. вокруг только небо и влажная топь. а мне

нравится. я никогда не ревновала ее к другим. не ревную и сейчас. лишь

томительно жду, что она вернется. запросто. как к незнакомой. как к

соседке. как к забытому письму.

кружавчики

Тосковала по тебе волком.
Все казалось в толпе: вон ты!
И машины считала похожие,
Расстояние чуяла кожей.

А в отеле, в надраенных до одури этажах
Меня назвали почтительно "госпожа".

Этот Питер мне проел нервы:
Город тления, причал нерпы.
Телефончика междугородие:
Ты мне - родинка, ты мне - родина.

Рестораны, меню с начинкой из тысячи блюд.
- Вы не любите рыбу?
- Я? Я Одну люблю

До тебя два дня и две ночи.
Укрываться от тоски нечем.
Сигаретного дыма веночек,
Страхов-снов обильная нечисть.

И в тисках облаков через
Города и поселки - в воздух:
"Ты - спасенье мое, леченье
От смертельной ветряной оспы."

Когда мы увидимся с тобой?
Может быть я буду уже совсем сухой, жухлой старухой с впавшим сухим ртом,бледными глазами? А ты останешься молодой, подвижной, худой. Сверкающей лезвиями лопаток, задыхающейся под чьими-то пальцами. Мы усядемся на задымленной кухне, и я расскажу тебе всю мою жизнь от любви до любви, от ласки до ласки.
Наверное, я буду плакать, - благородным старухам позволяется иногда и всплакнуть, а я намереваюсь стать благородной старухой...
 
Или нет. Не так. Мы встретимся с тобой совершенно случайно. На какой-то узенькой улочке нам будет невозможно разойтись, и, как это обычно случается, мы станем метаться из стороны в сторону, путаясь в бедрах, плечах и ладонях, неловко улыбаться, извиняться, не узнавать, пока твои зрачки не вспорют черные стекла моих очков.
Слушай, давай заранее уговоримся не суетиться в этот момент. Просто пойдем в какое-нибудь маленькое кафе, где ты расскажешь мне всю свою жизнь от любви до любви, от ласки до ласки. Наверное, я буду плакать при особенных встречах совсем не возбраняется всплакнуть, а я собираюсь
встретиться именно так...

Или нет. Не так. Будет огромный город, огромный танцпол. Тысяча мокрых тел, поцелуи, липкие от жара. Влажные растрепанные волосы. И люди, скачущие по стеклянным стенкам мерцающей мясорубки, сложатся в удивительный узор. Твое, вьющееся в ритм, тело окажется близко к моему и, быть может, узнает его, подчиняясь закону притяжения тел. Мы выйдем на прохладное крыльцо выкурить по сигарете, и ты удивишься, что от моей самокруточки дрожит сладкий, почти карамельный запах...
Или нет. Не так. Я буду шататься по древнему, пьяному от времени, краю света, заваливаясь в бары и клубы, разыскивая себе ночную любовь. Мне понравится вывеска на одном здании неоновая розовая лиса поджарая и злая. Я войду в двери, улыбнусь девчонке у входа, неслышно чмокнув губами, пошлю ей воздушную ласку и пройду в крохотный зал с дорогой мебелью, столиками на одного и пепельницами черного с фиолетовыми прожилками камня на столиках. Я усядусь и закажу бокал белого вина, хотя в такое время уже неприлично пить вино, и уставлюсь на сцену, прямо перед собой. И случайно в мозаике обнаженных тел, сосков, растревоженных вхолостую, разгляжу абрикосовую челку и угловатые плечи, и родинку на спине. А потом ты подойдешь ко мне, и я куплю приватный танец долларов за триста, а может даже ночь с тобой - за семьсот. А утром выкурю трубку, повяжу платок на шею и уйду, засунув баксы под подушку, пока ты будешь спать.
Или нет. Не так. Все еще в Питере, куда я нечаянно приеду с Любимой. В 69 , куда я намеренно Ее потащу, мы разминемся у входа в бар. В твоей руке будет жить чья-то узкая ладошка, а у меня на плече разольются Ее волосы.
И мы только посмотрим вдогонку друг другу. Не за чем. Я буду смотреть, как в глубине зальчика твои губы погружаются в чужой мне рот, потом официант принесет пачку Vogue от дамы за столиком в самом углу, и я подумаю гнусную, сухую, мертвую мысль как это глупо...
 
Господи, как я хочу, чтоб тебя любили, что есть силы. Так, как я (ты была права) не умею любить. Или не хочу.

"в меню встречаются рапаны,
и воздух пахнет авантюрой

мы - охуительная пара:
то гумберт плавный с долли юной,
то дориан и генри уоттон,
то томас краун с кэтрин беннинг...

какая славная суббота.
и как бесстыдно влажен берег
после штормов вчерашних. утро.
она нежнейше дышит - даже
услышать сны её как будто
возможно: "так бесстыдно влажен
после штормов вчерашних берег,
что хочется в него, как в самку,
зарыться пальцами."

...........................................................................................................
тебе



...........................................................................................................

P.S. я тебе открою тайну - не бывает идеальных. мы с тобою неслучайно. неслучайно Ты и Я.
Shapovalova.

"Арбалетик из стекла"

Похмельный синдром равносилен взгляду
Уже не любящему.уже
стели мне жестче.приду и лягу,
ладони буду на свечке жечь,
Чтоб ты парафиновым откровеньем на пальцы мне трогательно сползла.
столетний дворник-стоглавый вейник,
А в прошлом тоже почти что злак.
Как я с тобой.бесполезный,бывший,
Но так и не сбывшийся.тишина.
Ты спишь,ты не ждёшь меня,ты не дышишь,
ты смысла дыхания лишена.
И в дряблых ладонях седую ласку
Я вынесу прочь.Мне пора.пора
запомню: твой рот широко-атласный
черезмерно вывернутый от ран.
В нежнейшем "спасибо"
портрет настенный
меня осудит десятком дул
последний визит.самострел.спасенье.
стели мне жестче.я не приду.

и

"безименфамилий"

Она пахла медом и молоком,
Она ходила кошачьей поступью.
Хотелось выпить ее глотком,
Чтоб добровольно после сдаваться в постное.
В ее жилах бежал виноградный сок,
А в моих - продирала дорогу соль.
Мы были различны, как йог и йод,
Но я невыносимо любила ее.

Она грела солнцем семи миров,
Она струилась искристей стерляди.
Хотелось икры ее сладкой - в рот,
Чтоб откровенно после плеваться стейками.
В ее голосе лето играло фолк,
А в моем - сентябрь, Даниэль Дефо.
Мы спали обнявшись, и ночь напролет
Я невыносимо хотела ее.

Она стала мне жизнью без рваных рифм,
Она ласкалась щенячьими, женскими.
Хотелось в Амстер, в Париж и в Рим,
Чтоб хладнокровно после летать в Ижевски.
В ее пальцах стучал барабанный блеск,
А в моих маячил туманный блюз,
Но даже в самом чреве небес
Я знала: кроваво ее люблю,
Я знала, что соль незаживших вен,
Не дернув бровью отдам взамен
За сон ее на полотне груди,
За страх исчезнуть в смоле рутины,
За смех, за ладони, за розу губ,
За сына, что нежноотважен, как гунн.

А кто-то мне говорил: уймись,
Ты так юна (по английски - мисс)
Все проходит. И это пройдет.

Но я мимо библий люблю ее.

Остываю, оставаясь для тебя нелепым спазмом,
Как предродовым, но это уничтожит анальгетик.
Мы с тобой насочиняли десять тысяч теплых сказок,
Десять тысяч дивных сказок, детских сказок для бездетных.
Мы с тобой нарисовали восемь глобусов Испаний,
Двадцать глобусов Шотландий на пергаментной странице.
Мы с тобой топтали небо босиком и засыпали,
Нагулявшись до мозолей розоватых круглолицых.
Не связав друг друга кровью, не убив друг друга кухней,
Остываем, оставаясь фотоснимками в блокнотах.
Так проходит третье лето. В рыжий выгорели кудри
Узколобого мальчишки. Гугенота.

Я.Казанова

Когда она вошла в мою комнату, внося с собою резкий аромат еще не

выспавшегося утра, ее плечи слегка подрагивали от ожидания этой странной

встречи. Первой за три года. Она отвыкла от меня так, как я отвыкла от

нее. И сейчас, остановившись у двери, она, наверное, рассматривала меня

беспардонно и грубо. Как прежде.

Она рассматривала меня, и ее губы привычно оформлялись в выгнутую полоску.

Только сейчас это никак не задевало. Она приехала навестить меня;

вероятно, привезла с собой цветы, конфеты, которые собиралась оставить на

столике у моей постели; привезла с собой мягкий голос, сочувствие и

ласковые ладони; привезла нового друга или подругу, читающую Vogue в

машине у моего подъезда.

Я чувствовала, что ей не нравятся мои черные очки, моя стрижка, моя

одежда. Ничего. Очевидно, для слепой я выглядела слишком порочно. Слепые

не курят, сидя на краешке стола, не пользуются духами, не чистят зубы. Вот

вы могли бы поцеловать слепую?

Прошло уже восемь месяцев после того, как меня выписали из госпиталя с

повязкой на глазах, и за это время моя комната порядком обросла запахами,

музыкой, табачными крошками и объятиями. Лесбиянкой быть забавно. Даже

слепой лесбиянкой.

- Привет! - почти прошептала я ей, зная, что она отвыкла от моего голоса

так, как я отвыкла от ее.

- Здравствуй! - ответил зеркальный карп, в котором чувствовался южный

горячий ветер, загар и робость. Такая, какая возникает при разговоре с

калеками и уродами.

Она подошла ближе. Достаточно для того, чтобы почувствовать ее звериные

зрачки или слегка коснуться невесомых волос. Интересно, какого они сейчас

цвета?

Мы упоительно долго молчали. Я не предлагала ей присесть, а она не знала,

способны ли слепые думать о таких вещах. Она всегда ненавидела это чувство

неловкости неуютных постелей, непонятных разговоров, недоступных глаз. Мне

стало стыдно за эту ее скованность.

- Привет! - повторила я ладонью по ее теплому напряженному подбородку,

дальше по шейным жилкам, грубоватому трикотажу тенниски.

Она едва уловимо испугалась. Даже нет. Она едва уловимо отвратилась,

отпрянула от меня и тут же, испугавшись такой откровенности, прижалась ко

мне всем телом, обняла меня за плечи и затихла где-то на груди. Жалость...

Странное чувство, делающее людей героями, противными самим себе.

Я легонько провела пальцами по ее волосам, пыталась понять цвет; чуть

отодвинула ее от себя. Мне хотелось, чтоб она рассмотрела меня

по-настоящему. Чтоб увидела то, что ее действительно интересовало чистая

ли у меня рубашка, кожа; как давно я мыла волосы; подстригаю ли я ногти.

Она поняла, что я поняла.

- Знаешь, - началась какая-то ее фраза, потонувшая во мне.

За три года эти губы стали жестче и изобретательнее, пропитались чужой

слюной. Я чувствовала, что надеваю чью-то одежду, примериваюсь не узка

ли?, не висит ли на бедрах?

Она беспомощно пыталась что-то сказать, непрерывно вспоминая руками мои

контуры, но мне было не до этого. Одежда, которую я натягивала, была

теперь из едва ощутимой замши. С резким животным запахом. Скользкая,

неуютная и незнакомая, но моя. Я почти застегнула молнию. Где тебя

носило?? Как я и предполагала - ты тесна в плечах, но ничего, я потерплю.

Она уже втекала языком в неглубокую ямочку на шее, когда я сняла очки. Я

знала, что за глаза у меня сейчас: синие и мертвые, совсем не страшные,

только ненужные. Не знаю, почему мне так хотелось, чтоб она посмотрела на

мои глаза. Мне казалось, что пряча от нее мои безжизненные глаза, я лгу,

пытаюсь обмануть ее, показаться прежней. Она старалась не видеть их,

забыть о моих глазах.

- Не волнуйся, разгляди меня, как следует! - прошуршало еле слышно мне в

ухо.

Она взяла мои ладони и бросила их прямо на кожу, под футболку, под белье.

Она была права, я не права. Мы обе ослепли восемь месяцев назад, мы обе

приучались видеть кончиками ногтей и нервной кожицей на ладонях,

серебряным пушком на щеках, мокрыми, испуганными губами. И, возрождаясь в

памяти движений, мне вдруг вычертилась вся ее фигура. Прежняя, с неровными

краями, мягкими кружевными барханами. Так, захлебываясь, вдруг открывшимся

мне прозрением, я заставляла ее закрывать глаза, мучиться собственными

глазами, завидовать мне и кричать от зависти.

Любила ли она меня? Не знаю. Даже зрячие часто не могут сказать этого

наверняка.

Яшка Казанова

память ласковей песка:
завитки твоих истерик
льнут покорно, мягко стелят -
жалко бить, но жестко спать
на тебе. твой бледный рот
пахнет обморочным зноем,
выбирая имя "зоя"...
я люблю его нутро,
чуть поджаренное криком,
чуть понеженное мной,
теплое, как воздух Крита
золотой и жестяной.
пьяное от саперави,
от слюны другого рта...

так целуются пираньи:
жжет гортань.

Я.Казанова

Режу лопатки в поисках крыльев:
Где-то же жалили, где-то же были.

Шкуру - на шубу, клыки - на подарки.
Ты испугалась? Не нападаю.
Падаю, пулей навылет отмечена...
Комья земли и помельче, помельче, ну,
Сыпь, не стесняйся. Я так благодарна
Пуле, а то, что навылет - подавно.

Легкость отныне лишь признак прощанья.
Режу лопатки... Нежней... Затрещали
И вырываясь из кожи, из пыли
Тысячи кож, обнаружились крылья.
Больно и сладко, и солоно нёбо.
Движенье без тела размашисто-ново.
Я брежу тобой бездыханно и мертво

Как швейной машинки стук, звук пулемета...

Девочка, нежность цветущих актиний,
Как ты любима... Так не любили
Даже Христа...

Я.Казанова

стих Я.Казанова
К сожалению не знаю кто исполняет песню на её стихи...

Я бы хотела разом забыть все имена. Все названия. Даже рек. И еженедельных

изданий. За каждым именем пропасть. Туда легко угодить пяткой, и было бы

здОрово, но в пропасти нет никого.

К чему "люблю", если то, что за этим словом - несуразно огромно и, по

сути, не имеет к нам с тобой ни малейшего отношения. "Я люблю тебя" - вот

бред. Ты и я, и дыра между нами. Да и мы, если присмотреться, две полые

лунки. Что это - ты? Что это - я? У меня болят зубы, но тебе со всем

"люблю" этого не почувствовать. Я тычу нос в твои коленки - бесполезно.

Анальгетики запиваю соком.

Вот еще слово - "ревность". Его можно носить, как смирительную рубаху, ибо

прощаясь, отпуская тебя к другим, к другой не могу сказать, как больно

безззз тебя. Слово мертвой ракушкой торчит из руки. Смотрю в нее -

огромная ловушка, полная моих ночных самокруток. Называется ревность. А ты

и не знаешь, что там.

Потом - "смерть". Пятаки на веки. Смерть во всем, даже паночки с гробами

могут быть пойманы объективом. И это смерть? Абсурд. Смерть нельзя

назвать, это непочтительно - ярлычок на то, что "за".

Поэтому я придумаю тебе тыщщщу имен, но только не твое имя. И тыщщу

"люблю", кроме одного, которое без названия. Чтоб хоть немного сохранить

пришедшее внезапно, не обидеть, не изгнать, не испугать. Не испугаться. И

буду звать тебя немыслимыми кличками, чтоб ты не исчезла. Это очень

близко. Особенно ночью. Если ты спишь, наверное, слышишь приближение.

Я.Казанова

Яшка Казанова, в жизни Юлия Зыкина, родилась в 1976 г. Современный московский писатель и поэт, автор текста к песне "Полчаса", вошедшей в альбомы "Ночных снайперов" "Тригонометрия" и "Тригонометрия-2". Многократный лауреат Сетевого литературного конкурса, один из наиболее известных и талантливых авторов сайта Стихи.ру. В сентябре 2003 г. в издательстве "Геликон Плюс" выпустила книгу стихов (тираж 500 экз.), который оставила без названия. Прижимая к своей груди чистый лист бумаги,она предлагает надписать свой заголовок.И это правильно, потому что у любви, которая пронзает ваше сердце, не бывает одинакового имени. По большому счёту, любви вообще не требуется никакого имени... По словам автора рецензии "самый последовательный из ныне живущих продолжатель славного дела русского футуризма". Диана Арбенина познакомилась с ней в начале 2002 года, после чего неоднократно отзывалась о ней следующим образом: "Человек, которого я очень люблю", "изумительный поэт", и называла ее лучшим из современных поэтов. Света же, на вопрос, знакома ли с Яшкой Казановой, отвечала, что "Не знакома ни с творчеством, ни с ней".

Даже если ругаюсь матом,
Мой язык желанней нектара.
Полагаю - сошла с ума ты,
Раз считаешь, что мы - не пара.

У меня костенеют скулы
От желания злых пощечин:
Ты томишься, а я рискую,
Может смертью, может - еще чем.

Чем-то, выношенным под левой
Не молочной, но тоже горькой.
Я другими переболела,
Я блаженно пьяна тобою.

Оставайся со мной надолго
И люби меня, будто бога.
Рот надкушен почти надорван -
Я блаженно пьяна тобою.

Она пахла медом и молоком,
Она ходила кошачьей поступью.
Хотелось выпить ее глотком,
Чтоб добровольно после сдаваться в постное.
В ее жилах бежал виноградный сок,
А в моих - продирала дорогу соль.
Мы были различны, как йог и йод,
Но я невыносимо любила ее.

Она грела солнцем семи миров,
Она струилась искристей стерляди.
Хотелось икры ее сладкой - в рот,
Чтоб откровенно после плеваться стейками.
В ее голосе лето играло фолк,
А в моем - сентябрь, Даниэль Дефо.
Мы спали обнявшись, и ночь напролет
Я невыносимо хотела ее.

Она стала мне жизнью без рваных рифм,
Она ласкалась щенячьими, женскими.
Хотелось в Амстер, в Париж и в Рим,
Чтоб хладнокровно после летать в Ижевски.
В ее пальцах стучал барабанный блеск,
А в моих маячил туманный блюз,
Но даже в самом чреве небес
Я знала: кроваво ее люблю,
Я знала, что соль незаживших вен,
Не дернув бровью отдам взамен
За сон ее на полотне груди,
За страх исчезнуть в смоле рутины,
За смех, за ладони, за розу губ,
За сына, что нежноотважен, как гунн.

А кто-то мне говорил: уймись,
Ты так юна (по английски - мисс)
Все проходит. И это пройдет.

Но я мимо библий люблю ее.

1.
и каждая из нас найдет себе пажа.
мой будет смуглокож и светлоглаз,
и юн, наверняка, и жарок, и поджар.
растения его прозрачных ласк,
как сорняки сильны, нежны, как сорняки,
как сорняки, вгрызаясь в чернозём
моих волос, цветут. коснись его руки —
нефритовая жажда поползёт
по кромочке ступни, по пальчикам, наверх
к развилке бедер. ртом сжимая крик,
я молодость его приму как фейерверк,
взрывающийся искрами внутри
меня. смотри, смотри! как плещется пожар
в моих зрачках, как сводит своды стоп…

и каждая из нас найдет себе пажа,
игрушку, блажь, мальчишку, лепесток

2.
и каждая из нас найдет себе пажа,
игрушку, блажь, мальчишку, лепесток

ты выберешь себе, копаясь в купажах,
нетерпеливый впрыскивая стон
в смешенье винных слез, слепого дикаря.
он будет бледнолиц и синеглаз,
как мальчик кай, дитя любви и декабря.
твой влажный шелк, твой ласковый атлас
на ощупь рассмотрел до «дааааа». ты
выпьешь шот —
его губы закушенной рубин
тебе гортань легко и дерзко обожжет.
ударь его за это. не груби,
но лишь ударь, вложив в замах ладони гнев,
и высоси пощечин пряный яд
из брызнувшего рта. в ноябрьском окне,
мерцающем призывно, как маяк,
ваш зверь танцует танго. мягкий шаг
танцора предназначен для двоих.

и каждая из нас найдет себе пажа.
и мы однажды познакомим их.

3.
и каждая из нас найдет себе пажа.
и мы однажды познакомим их.

и будем наблюдать, как робко, не спеша
они идут друг к другу, динамит
зрачков скрывая под портьерами ресниц;
как жмут ладоней листья; жадно как
вдыхают дым сигар, себя мешая с ним;
как обнажают шеи в синяках,
бахвалясь. орден чей свежее? у кого
жирней запас медалей наших ртов?
касанья глаз равны касаньям рукавов,
а шахматы в заброшенном шато
равны дуэли… твой подснежный господин
сжимает в тонкий луч соцветье губ.
медовый мальчик мой, склонившийся над ним,
взъерошенный, как будто на бегу,
ласкающий себя бесстыдно: мат и шах,
и снова мат, и засыпать без сил.

о, каждая из нас найдет себе пажа,
чтоб нежное животное бесить,
живущее внутри.

осенние эпитафии

1.
все было. безнадежней, чем в начале,
отчаянней. солдатски-голодна,
я лоб узорный стерегла ночами,
слезясь на спящий подо мною город, на

октябрь молодящийся, на стаи
ночной листвы... ресницы теребя,
все было. за плечами вырастало,
как крылья, ощущение тебя.

тогда казалось - жизнь тугой улиткой
чуть пискнет и замрет под языком.
ладошка, штык сжимая, стала липкой.
соседи наблюдали из окон -

как в зеркале, в лазурных пятнах гжели,
оранжевой луной обнажена
спала, обнявшись, пара отражений
издалека похожая на нас.

2.
о, невесомость всех моих иллюзий,
когда все люди - дети, и когда
два кулака, протянутые людям,
поколебавшись, означают - "да".

я вряд ли стану старше, стану тоньше.
возможно, суетность с годами прокурив,
уеду в город мокрый, по-эстонски
протяжный: небо...небо...фонари...

голодный город, мудрецами сытый
мне будет пасынком. откуда этот смех? -
непостоянный, неродивший сына,
откуда?
языком коснусь измен,
а про тебя, как водится, забуду.

глотая нелюбимую МЦ,
однажды выкрикну: "христос, я жажду чуда!"
и брызну желваками на лице.

3.
вечер плыл по уставшим бульварам,
акварелью окутывал пары...
на кого ты сегодня похожа?:
шарфик.... кепка..., почти что художник.
вот кафе. посетителей тыщщи.
сигареты смеются и дышат
в лица. чашка горячего чая.
вечер медленно чертит начало
облаков, переполненных снегом.
синева опускается с неба.
брызги бликов летают по стеклам,
и в губах твоих, в складочке теплой
золотистое противоречье
проступает все четче, все резче...

4.
между нашими руками
ложка белого вина.
грусть - эмоция без правил.
и без дна.

если б в скрипке жили птицы,
выпила б и эту боль.
голос маленькой певицы:
ля бемоль.

у тебя глаза ребенка
и движенья короля.
ах, как тихо; ах, как тонко
эта "ля".

свечка пальцы жалит-ранит
пробираясь под. и над.
ты - эмоция без правил.
и без дна.