Дорогие ветераны и все те, кому дорог День Победы! 7 мая в 12 ч. состоится праздничная программа «К добру и миру тянутся сердца», в Санкт-Петербургском центре Брахма Кумарис (Индия). Приглашаются все желающие, вход свободный. До или после программы можно посетить музей «Панорама истории человечества», а также узнать о древней индийской Раджа йоге.

Адрес: Северный пр., 4, к. 2 (3-хэтажное здание из красного кирпича), большой зал. 7-10 минут пешком от станции метро "Озерки".
(Как добраться? Из ст. метро «Озерки» выйти на пр. Энгельса, перейти его и идти направо, перейти первую пересекающую улицу – улицу Сикейроса. 2-ая улица, перпендикулярная проспекту Энгельса, - это и есть Северный пр. Но до него доходить не надо, т.к. вход в здание находится посередине между Сикейроса и Северным пр., от проспекта Энгельса здание отделяется лишь одним домом.)
При себе желательно иметь сменную обувь.
www.brahmakumaris.ru.com .
Тел. для справок: 8(911)209-39-14, 8(911)813-91-13.

У каждого из нас своя биография. Несколько строк: дата рождения, место учебы/работы, семейное положение, партийная принадлежность, толика заслуг — и точка. Схема однообразна: и для знаменитостей, и для обывателей. Описывать же жизнь этого человека казалось делом необычайно трудным. У него было множество биографий. Точнее говоря, первые сорок пять лет его жизни изучены досконально. У историков почти не возникает вопросов. Первая дата: 17 июня 1900 года. Семья: сын сержанта.



Первые скупые записи: полевой артиллерист времен первой мировой, позднее поместный инспектор. Первый подвиг: убийство своего школьного учителя. Первый арест: год тюрьмы. Партия. Сплочение рядов, агитация, партийные списки. 1929 год. Свадьба. А свидетелем на свадьбе — сам «Адольф-законник». Многим немцам имя это уже известно, они гордятся своим Адольфом. Первый ребенок. Потом еще девять детей. Продвижение по службе. «Золото партии». Сперва Hilfskasse — фонд помощи тем, кто пострадал в уличных боях с «красными». Затем — Фонд Адольфа Гитлера. Огромные финансовые потоки: налоги, пожертвования, принудительные взносы. И постоянные конкуренты, которых надо опередить, перехитрить, подавить. Новая недвижимость, новые страны, людской мусор: славяне, евреи, пленные.



Прозвища: «серый кардинал», «железный канцлер», «Макиавелли за письменным столом». Титул: Секретарь Фюрера. Ответная услуга: свадьба Гитлера. А свидетелем на свадьбе, — он, Мартин Борман. 29 апреля 1945 года. Новая жизнь началась вечером 1 мая.



Бормана видели на улице. Он выбрался из бункера. Он куда-то шел. Он был уверен, что спасется. Он отправил телеграмму Карлу Деницу, новому президенту рейха. Он спешил встретиться с ним. И тут человек по имени Мартин Борман исчез. Впрочем, его еще подвергли заочному суду, приговорили к смертной казни. Но кто видел этого человека? Никто. Зато на свет появилась целая россыпь призрачных фигур. У каждой — своя судьба. И каждая продолжает жизнь Мартина Бормана. Кто он теперь? Манфредо Берг? Курт Гауч? Ван Клоотен? Хосе Пессеа? Луиджи Больильо? Элиезар Гольдштейн? Йозеф Яны? Мартини Бормаджоне? Где он скрывается? В одном из монастырей Северной Италии? Или же в Риме, в францисканском монастыре Сант-Антонио? Или в бенедектинском аббатстве на северо-востоке Испании? Или стал миллионером в Аргентине? Или ксендзом в Польше? Или обосновался в Чили? Что стало причиной его смерти (а в факте оной в начале 1990-х уже почти не сомневались)? Рак желудка? Рак легких? Цирроз печени? Где он похоронен? В парагвайском городке Ите? В безымянной могиле на земле Альбиона? В роскошном склепе на римском кладбище Верано? Когда это было? В 1952-м в Италии? Или в 1959-м в Парагвае? Или в 1973-м в СССР? В Аргентине в 1975-м? В Великобритании в 1989-м? А может быть, он погиб от взрыва снаряда еще в тот памятный всем историкам вечер, 1 мая 1945 года, и дальнейшие контуры биографии — лишь невольные измышления специалистов и любителей сенсаций?



Со временем из сотен версий, живописавших послевоенную участь Бормана, три стали казаться ученым самыми правдоподобными. Первая версия. Борман бежал в Южную Америку на борту немецкой подлодки. Он прихватил с собой «золото партии», надеясь вдали от Европы утвердить новый — четвертый — рейх. Он поселился на ранчо близ границы Бразилии и Парагвая. Ему принадлежали здесь тысячи квадратных километров земли. Вторая версия. Осенью 1939 года, едва началась Вторая мировая, Бормана завербовала советская разведка. Всю войну бодрый, энергичный босс партийной канцелярии и «самый преданный соратник» фюрера работал на советы. За несколько дней до победы, убедившись, что Гитлер мертв, а тело его сожжено, Борман с чувством выполненного долга отправился в расположение советских войск. Третья версия. Борман выбрался из бункера. Он спешил к Деницу, чтобы передать завещание фюрера. Внезапно появились красноармейцы. Они остановили его, но, не узнав, отпустили. Борман спешил, но впереди опять заметил солдат. Русские были повсюду. Борман растерялся. Скрыться было уже нельзя. Отправляясь в путь, он прихватил с собой капсулу цианистого калия, и теперь, когда положение было безвыходно, оставалось лишь воспользоваться ею. Он проглотил яд.



Его тело было найдено, не опознано, погребено. Борман продолжал жить в умах людей и в обличьи Бормаджоне, Гольдштейна, Берга... В последние десятилетия интерес к его личности не угасал. Борман внушал страх. Этот бодрый, энергичный босс, наделенный великолепной памятью, умел работать как никто другой. Этот ловкий, изворотливый интриган, способный перехитрить любого, стал «управлять самим Гитлером» (писатель И. Ланг). Среди многих бессовестных национал-социалистов, стоявших у власти, вспоминал Альберт Шпеер, один из руководителей немецкой военной промышленности, Борман, особенно выделялся своей грубостью и жестокостью. Решительность Бормана понравилась Гитлеру. Он запомнил этого молодого человека, готового, рискуя жизнью, добиваться возмездия. Много лет спустя подвиг Мартина был отмечен высшей нацистской наградой — Орденом крови.



В конце 1920-х Борман и Гитлер стали близкими друзьями. В день женитьбы Мартина на Герде Бух, дочери депутата рейхстага, вождь партии предоставил молодоженам свой огромный лимузин и сам, лично, стал их свидетелем. В тридцать лет Борман, — так и не окончивший, кстати, гимназии, — руководил всеми финансовыми делами партии, а также распоряжался имуществом самого фюрера, скупая для него земли и особняки. В Оберзальцберге, на юге Баварии, Борман приобрел несколько частных владений, а ежели хозяева мешкали или отказывались уступать свой участок, применял силу. Так создавалось знаменитое имение Гитлера Бергхоф. Бесцеремонен был Борман и с нацистскими бонзами. Он шпионил за ними, знал их намерения и неизменно опережал их. Он всегда находился рядом с фюрером и никто, подчеркивал Ланг, о планах Гитлера лучше его не был осведомлен. 29 апреля 1945 года фюрер продиктовал свое политическое завещание и свою последнюю волю. Новым президентом Рейха он назначил гроссадмирала Карла Деница.



Своим «душеприказчиком» назвал самого верного соратника по партии, Мартина Бормана. Он наделил его «законными полномочиями для исполнения всех решений». Вечерняя мгла, окутавшая рейхсканцелярию 1 мая 1945 года, скрыла последние следы пребывания в Берлине Мартина Бормана. Позднее в руки советских военных попал дневник Бормана. 30 апреля, рядом с именами «Адольф Гитлер» и «Ева Г.», он нарисовал перевернутый значок «Y» — рунический символ смерти. Последняя запись датирована 1 мая: «Попытка прорыва!» Первым, кто начал официально его разыскивать, был британский майор Ричард У. Г. Хортин. 18 октября 1945 года ему было поручено объявить Мартину Борману, обвиняемому в преступлениях против мира и человечности, а также в военных преступлениях, что 20 ноября «в Нюрнберге, Германия» откроется судебный процесс над ним и еще двадцатью тремя нацистскими руководителями. Майор Хортин распорядился отпечатать 200 000 листовок с портретом находившегося в бегах Бормана. О нем постоянно напоминали газеты и радио. Но все было напрасно. Обвиняемого так и не удалось найти. В это время в баварском городке Мемминген был арестован лидер движения «Гитлерюгенд» Артур Аксман. На допросе он рассказал, что бежал из рейхсканцелярии вместе с Борманом, Людвигом Штумпфеггером, личным врачом Гитлера, Хансом Бауром, пилотом Гитлера, и еще несколькими приближенными вождя.



По его словам, неподалеку от моста Вайдендамм они угодили под мощный огонь русских. Аксман пытался укрыться в воронке от снаряда. Рядом с ним, в яме, лежал могущественный реихсляйтер Борман. К утру их фуппа увеличилась уже до десяти человек. Все посрывали с мундиров знаки различия, побросали оружие и двинулись на запад, вдоль железнодорожных путей. Уже подойдя к станции Лертер, они заметили на платформе красноармейцев. Тотчас спустились с насыпи вниз, на Инвалиденштрассе, и наткнулись опять на советских солдат — на полевой караул. Те приняли их за дезертиров из «Фольксштурма». Зимой 1945 года в это ополчение набрали людей, не годных к строевой службе. Никто не обучал новобранцев, оружия не хватало. Они были «пушечным мясом» и в дни боев за Берлин при первой возможности разбегались. Красноармейцы добродушно отнеслись к появившимся безоружным немцам.



Их угостили сигаретами. Улыбаясь, сказали привычный пароль: «Война капут, Гитлер капут». Борман и Штумпфеггер были насторожены. Они явно не доверяли русским. Сигареты, «капут», что дальше? Арест? Нет, пока солдаты не опомнились, надо спешить. И вдвоем, «шагая все быстрее» (Ланг), они устремились в сторону Шарите (берлинской университетской клиники. — Авт.). Чуть позже вслед за ними двинулись и Аксман со своим адъютантом Гердом Вельцином. Вскоре они заметили своих товарищей. Те лежали прямо на дороге, неподалеку от станции. Они не шевелились. Через несколько лет, вспоминая тот день, Аксман был не так скуп на детали: «Мы склонились на колени и узнали обоих, Мартина Бормана и доктора Штумпфеггера. Ошибки быть не могло. Оба лежали на спине... Я обратился к Борману, дотронулся до него, стал тормошить. Он не дышал». Поразительно, но на Нюрнбергском процессе на эти признания Аксмана не обратили никакого внимания, хотя один из следователей, допрашивавших его, — британский историк Хьюдж Р. Тревор-Ропер — полагал, что шеф «Гитлерюгенда» говорит правду. Очевидно, писал Тревор-Ропер, «по недосмотру» этот протокол попросту упустили из виду. Вместо Аксмана трибунал допросил Эриха Кемпку, личного шофеРА Гитлера.



Тот сообщил, что в последний раз видел Бормана в ночь с на 2 мая 1945 года. На вопрос, могли рейхсляйтер вырваться из города| Кемпка ответил, что это «почти невозможно», ведь бой был слишком сильным. 1 Что делал Борман, когда свидетель увидел его? В тот момент, когд^ Кемпка увидел его, сзади подошло несколько танков. Они «взяли в клещи» группу людей, среди которых находился и Борман. Когда рейхсляйтер подошел к первому танку, в машину внезапно угодил снаряд. Раздался взрыв. «Пламя вырвалось как раз с той стороны, где Мартин Борман». Фридрих Бергольд, адвокат Бормана, переспросил свидетеля: «Bi видели, что взрыв был настолько силен, что Мартин Борман погиб?» «Да. Я полагаю, что после взрыва такой силы он погиб», — ответа Кемпка. Слушания закончились. Судьи не вняли сказанному. Свидетель мої обманывать их, помогая Борману скрыться. 1 октября 1946 года трибунал заочно вынес приговор Мартину Борману. Правда, американец Френсис Биддл вплоть до последнего момента упорствовал и предлагал отказаться от приговора и объявить, что Борман погиб. Однако, в конце концов, он не выдержал и согласился с коллегами, осудившими не пойманного пока нациста на «смерть через повешение».



Еще в зале заседаний суда адвокат Бергольд предсказал, что в ближайшие годы имя Бормана обрастет легендами из-за того, что его судьба так и осталась невыясненной. Вскоре Бормана стали встречать повсюду. Он появлялся в Австралии, Египте, Испанском Марокко, итальянском Больцано. В Байрейте его видели с президентом Торгово-промышленной палаты, в Мюнхене он нанес визит некому тайному коммерции советнику, в чешском Хомутове вел жизнь скромного егеря. В 1949 году Пауль Гессляйн, политик-центрист, давно эмигрировавший в Чили, сообщил, что встретил нескольких странных незнакомцев, ехавших верхом; среди них был Борман. Он узнал его на все сто процентов, ведь «с 1930 по 1933 год часто видел его в рейхстаге». Когда кавалькада двинулась прочь, в сторону леса, он услышал, как Борман крикнул своим спутникам: «Это был Гессляйн!» Однако, как ни красочен был рассказ, доверия он не вызвал. Быстро вспомнилось, что Борман стал депутатом рейхстага, лишь победив на ноябрьских выборах 1933 года. Сам Гессляйн — вопреки тому, что о нем сообщается во многих статьях и книгах — вовсе не был депутатом рейхстага, ему довелось заседать лишь в саксонском ландтаге в 1920—1922 годах.



Итак, все чаще и чаще Борман, похороненный было Аксманом, преспокойно разгуливал на свободе. Его путешествиям и приключениям не могло положить конец даже решение суда, состоявшегося в Берхтесгадене в январе 1954 года. На нем было заявлено, что Мартина Бормана следует считать умершим 2 мая 1945 года в 24.00. В одном из берлинских загсов сообщение о его кончине было зарегистрировано под номером 29 223. Церемония прошла тихо, и не вызвала интереса у публики. Тем паче, что покойный продолжал переписывать свою жизнь. В 1959 году берлинские судебные власти начали новое разбирательство. Через два года они передали материалы по этому делу во Франкфурт, Фрицу Бауэру, одному из самых неутомимых охотников за нацистами. Поначалу тот был убежден, что Борман пережил «Сумерки богов» и теперь скрывается где-нибудь в Южной Америке. Был у Бауэра и свой вполне надежный свидетель — бывший штандартенфюрер СС Вернер Хайде.



Этот профессор неврологии почти полтора десятка лет скрывался от правосудия, ведь он был причастен к массовым убийствам больных и инвалидов. Обнаружили его лишь в 1959 году. Он рассказал, что после войны какое-то время работал в Дании, в одном лазарете. Позднее, когда образовалась ФРГ, занимался врачебной практикой под именем доктора Фрица Саваде. В Дании ему пришлось помогать некоторым нацистским бонзам. Среди них был и Борман. Рейхсляйтер провел у него несколько дней, а затем его переправили куда-то на юг. Эти слова обнадежили Бауэра. Незадолго до этого, 13 мая 1960 года прямо на одной из улиц Буэнос-Айреса израильскими агентами был похищен некий Клементо Рикардо. Как оказалось, под этим именем несколько лет скрывался Адольф Эйхман, один из организаторов массового истребления евреев в годы войны. На одном из допросов он якобы сказал, что Борман спасся. «Дыма без огня не бывает», — отметил Бауэр. 4 июля 1961 года франкфуртская прокуратура выписала ордер на арест. Участковый судья Оппер, подписавший ордер, разделял мнение «охотника за головами». Существует опасность того, подчеркнул судья, что Борман «и впредь, сознавая всю тяжесть возложенных на него обвинений, будет скрываться от правосудия, как он делал это начиная с 1945 года». Летом 1965 года, дабы проверить давние показания очевидцев, провели раскопки в Берлине, близ станции Лертер. Останки Бормана не удалось найти. Тела, когда-то осмотренные Аксманом, так же как и тело, увиденное Кемпкой, таинственно исчезли. В конце 1971 года были опубликованы воспоминания Рейнхарда Гелена, первого председателя Федеральной разведывательной службы — человека, которому не пристало морочить публику россказнями о «солнечной Бразилии».



О Бормане он упомянул мимоходом. В вышедшей тогда книге «Служба» 424 страницы, но нас интересуют лишь четыре абзаца. Вот они. Торжественный зачин: «А теперь мне хотелось бы прервать длительное молчание, скрывавшее одну важную тайну». Речь пойдет об «одной из самых загадочных историй нашего столетия». Борман был русским шпионом. Тезис, впрочем, не нов. Были и другие, подозревавшие «канцеляриста Макиавелли» в двойной игре. Вот только никогда еще немецкий сотрудник спецслужбы такого высокого ранга не обвинял Бормана в шпионаже. Назревала сенсация. Как же его завербовали? Что с ним стало? В годы войны в Германии работали советские разведчики, и «самым знаменитым их информатором» был Борман, пишет Гелен. Секретные донесения передавались в Москву с помощью единственной берлинской радиостанции, которая работала бесконтрольно. И без помощи Бормана здесь, конечно, не обошлось. После войны бывший нацистский вождь, «великолепно замаскировавшись, жил в Советском Союзе». Откуда же Гелен узнал об этом? Ему рассказали «два надежных информатора». Их имена он не хотел называть даже на допросе, учиненном ему следователем из Франкфурта Хорстом фон Глазенаппом. Разумеется, Гелену пришлось поделиться своим открытием с тогдашним канцлером Конрадом Аденауэром, но тот решил, что, «учитывая политические аспекты, в этом деле ничего не надо предпринимать». Через год после этих скандальных разоблачений на след Бормана напали простые дорожные рабочие. Причем на этот раз гость из прошлого «объявился» в Берлине. Прокладывая новые кабели, рабочие наткнулись на череп.



Тут же стройка замерла. Вызвали полицейских. Те принялись искать. В течение двух дней, 7 и 8 декабря 1972 года, на свет были извлечены два «относительно хорошо сохранившихся» (как писал прокурор) скелета. Позже здесь нашли еще несколько выпавших зубов и золотой зубной мост. Началось кропотливое следствие. Специалисты из Института судебной и социальной медицины вместе со стоматологами из ведомственной полицейской клиники не один месяц изучали «скелет номер один» и «скелет номер два». По «антропометрическим расчетам, проделанным на основании средних размеров трубчатых костей» выяснили, что в первом случае рост человека при жизни составлял 190—194 сантиметра. Рост Штумпфеггера был 1,90 метра. Во втором случае эксперты сошлись на цифрах 168—171 сантиметр. Согласно документам СС, рост Бормана равнялся 1,70 метра. Дальнейший осмотр «скелета номер один» показал, что в нижней трети левого предплечья имеется явный след залеченного перелома кости. Штумпфеггер в 1923 году сломал себе руку. Изучая «скелет номер два» врачи констатировали «неправильное сращение правой ключицы после ее перелома».



Сыновья Бормана подтвердили, что в 1938 или 1939 году их отец, упав с лошади, сломал себе ключицу. На «челюстях обоих черепов» отыскались крохотные осколки стекла. Судя по их толщине и форме, речь могла идти «об осколках ампул или колб». Похоже, что погибшие приняли яд, раскусив для этого по небольшой ампуле. Изучив челюсть «скелета номер один», следователи были единодушны: здесь, на этой улице, были найдены останки доктора Людвига Штумпфеггера. Во втором случае мнения разделились. Не сохранилось ни одного рентгеновского снимка, который запечатлел бы зубы Мартина Бормана. Потому пришлось полагаться лишь на память Хуго Блашке — врача, который когда-то лечил рейхсляйтера. Для кого-то его слова звучали убедительно, кто-то сомневался. Абсолютно уверен был прокурор Иоахим Рихтер, руководивший следствием: «Обвиняемый так же, как и доктор Людвиг Штумпфеггер, скончался 2 мая 1945 года в Берлине в предутренние часы — в промежутке между 1.30 и 2.30». А вот писатель и бывший спецагент Ладислав Фараго придерживался иного мнения. Он сообщил прокурору, что у него есть неоспоримые доказательства, которые «торпедируют все выводы, сделанные комиссией». Вот только представить эти «веские улики» Фараго так никогда не соизволил, хотя и заявил в 1973 году, что Борман стал миллионером и живет в Аргентине.



Постепенно вокруг имени Бормана воцарилось молчание. Призрак беглого нациста уже не тревожил ни парагвайские дебри, ни датские города. Похоже, и впрямь его останки были отысканы строителями в те декабрьские дни. Вот только окончательно доказать это ученые пока не могли. Осенью 1996 года появилась еще одна книга, посвященная Борману: «Операция Джеймс Бонд». В ней говорится, что рейхсляйтер не покорялся судьбе, не глотал яд «в предутренние часы». В последнюю секунду ему все же удалось бежать из Берлина. Так утверждал не газетчик, не автор приключенческих историй, а бывший британский агент Кристофер Крейтон, он же Джон Эйнсуорт-Девис. Впрочем, беглец, спасавший свою жизнь, в конце концов, оказался марионеткой в чужих руках. Судьба его интересовала самого Черчилля. Ведь только Мартин Борман мог раскрыть англичанам тайну нацистских вкладов в Швейцарии, он знал номера счетов, он мог их выдать. Чтобы его исчезновение осталось незамеченным, британская разведка пошла на хитрость. Из Лондона в осажденный Берлин направили «двойника» — человека, точь-в-точь похожего на Бормана: те же шрамы, та же бородавка, те же зубные пломбы. В ту майскую ночь по улицам Берлина пробирался двойник. Он и погиб от разорвавшегося рядом снаряда. Итак, новый поворот в биофафии Бормана? Но где же веские аргументы?



Еще в 1996 году семейный адвокат Бормана Флориан Безольд обратился к генеральному прокурору Франкфурта Хансу Кристофу Шеферу. Он попросил, благо теперь это можно, провести генетическую экспертизу останков неизвестного мужчины ростом 168—171 сантиметров, найденных в 1972 году. Прокурор, как и министр юстиции земли Гессен, был не против. Пожалуй, это была «последняя возможность... внести полную ясность» в судьбу Мартина Бормана. За это дело взялись судебные медики из Франкфурта и Берна. Однако их постигла неудача. Выделить ДНК из клеточного ядра не удалось, потому что кости неизвестного пребывали в плачевном состоянии. Простой и надежный метод подвел. Неужели тайна Бормана так и не будет раскрыта? И тогда ученые из Института судебной медицины при Мюнхенском университете попробовали пойти другим путем, куда более сложным. Они решили выделить так называемые митохондриальные ДНК. Получилось! Дальнейшее уже не составило труда. Профессор Вольфганг Айзенменгер обратился за помощью к одной из родственниц Бормана, даме восьмидесяти трех лет, внучке Амалии Фольборн, а та была тетей Бормана по материнской линии. Так, в распоряжении ученых оказались две ампулы крови.



Анализ показал родство пожилой дамы, живущей ныне близ саксонского городка Гельнхаузен, и человека, чей скелет обнаружили в декабре 1972 года. Значит, им был Мартин Борман. Четверть века назад следователь Хорст фон Глазенапп писал, что судьба Мартина Бормана, как и участь Каспара Хаузера, «еще долго будет волновать людскую фантазию». Он обрел свое тело, а вместе с ним и свою подлинную биографию. В ту майскую ночь он пытался бежать из Берлина. Но было уже поздно, всюду он встречал советских солдат. Тогда в страхе, что его вот-вот опознают и схватят, он раскусил капсулу с ядом и замертво рухнул на землю. Феерические «Сумерки богов» закончились подле сточной канавы.

Сообщество молодое,пока что там нас 
не много..но будет больше и сообщество будет ещё интереснее...там есть
много хороших видео и картинок,хорошая музыка.. много материала о Второй мироввой войне..я надеюсь вы примете предложение
вступить в сообщество

http://my.mail.ru/community... ---вот ссылка(если будет
писать что сообщество не существует или ссылка 
не рабочая,это глюк майла,попробуйте позжеили
напишите мне,и я  скину ссылку ещё
раз)Надеюсь вы примете моё предложение

и небольшое описание

"22 июня 1941года в 4 часа утра, Германия без  объявления  войны вторглась в Советский Союз" - эту фразу каждый из нас слышал и продолжает слышать из года в год, с самого раннего детства. Не скрываю, я тоже слышал и читал эту фразу неоднократно и свято в это верил. Однако, надо разобраться...
Пошла эта фраза из знаменитого обращения Заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР и Народного Комиссара Иностранных дел тов. В.М. Молотова. Позволю привести это обращение целиком.
Хочется, так же особо подчеркнуть, что все документы, приводимые мной, подлинные, мной проверенные и каждый может найти их в Интернете, например,т.к. сейчас они полностью доступны для чтения всем желающим. А также, где смогу буду приводить ссылки на мои источники. Итак, обращение:

--------------------------------------


ГРАЖДАНЕ И ГРАЖДАНКИ СОВЕТКОГО СОЮЗА!



Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать
следящее заявление:



Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому
Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали
наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши
города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и
ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский
обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории.



Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории
цивилизованных народов вероломством.



Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и
Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей
добросовестностью выполняло все условия этого договора.



Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за все время действия
этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной
претензии к Советскому Союзу по выполнению договора. Вся ответственность за это
разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на
германских фашистских правителей.



Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в 5
часов 30 минут утра сделал мне, как Народному Комиссару Иностранных Дел,
заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство
решило выступить с войной против Советского Союза в связи с сосредоточением
частей Красной Армии у восточной германской границы.



В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до
последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к
Советскому правительству, что Германия совершила нападение на Советский Союз,
несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская
Германия является нападающей стороной.



По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в
одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и
поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская
авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией.



Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера,
пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения
Советским Союзом советско-германского пакта.



Теперь, когда нападение на Советский Союз уже совершилось, Советским
правительством дан приказ нашим войскам – отбить разбойничье нападение и
изгнать германские войска с территории нашей родины.



Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими,
крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой
кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов,
поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.



Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что
наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью
выполнят долг перед родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный
удар агрессору.



Не первый раз нашему народу приходиться иметь дело с нападающим зазнавшимся
врагом.



В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной
войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху.



То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей
страны, Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную
войну за родину, за честь, за свободу.



Правительство Советского Союза выражает твердую уверенность в том, что все
население нашей страны, все рабочие, крестьяне и интеллигенция, мужчины и
женщины отнесутся с должным сознанием к своим обязанностям, к своему труду.



Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда. Каждый из нас
должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности,
самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить
все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом.



Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее
сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего
Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина.



Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.
-------------------

А теперь хочется привести некоторые извлечения из нужных нам разных документов  (за основу взята статья Владимира Бровко (полная, неурезанная статья http://resheto.ru/users/koz...):3. В 13.00 21 в войска будет передан один из двух
следующих сигналов:



а) сигнал "Дортмунд". Он означает, что наступление, как и
запланировано, начнется 22 июня и что можно приступить к открытому выполнению
приказов;



б) сигнал "Альтона".



Он означает, что наступление переносится на другой срок; но в этом случае уже
придется пойти на полное раскрытие целей сосредоточения немецких войск, так как
последние будут уже находиться в полной боевой готовности.



4. 22 июня, 3 часа 30 минут: начало наступления сухопутных войск и перелет
авиации через границу. Если метеорологические условия задержат вылет авиации,
то сухопутные войска начнут наступление самостоятельно.



По поручению: Гальдер



(Из распоряжения ОКХ от 10.06.41, "малиновка", т.2, с.340)



"14 июня он [фон Бок] в последний раз побывал у Гитлера. Вслед за этим
произошло согласование времени подготовляемого нападения. Командующий группой
армии "Север" фельдмаршал фон Лееб хотел начать наступление в 3 часа
20 минут 22 июня, Бок и Рунштедт предлагали 3 часа 10 минут. Было найдено
соломоново решение – 3 часа 15 минут."



(Безыменский, Укрощение "тайфуна", с.18)



"Между двумя и тремя ночи позвонили от Шуленбурга в мой секретариат, а из
моего секретариата – Поскрёбышеву, что немецкий посол Шуленбург хочет видеть
наркома иностранных дел Молотова.



Ну и тогда я пошел из кабинета Сталина наверх к себе, мы были в одном доме, но
на разных участках.



Мой кабинет выходил углом прямо на Ивана Великого. Члены Политбюро оставались у
Сталина, а я пошёл к себе принимать Шуленбурга – это минуты две-три пройти...
Шуленбурга я принимал в полтретьего или в три ночи, думаю, не позже трёх часов.
Германский посол вручил ноту одновременно с нападением. У них всё было согласовано,
и, видно, у посла было указание: явиться в такой-то час, ему было известно,
когда начнётся"



(Чуев, Молотов. Полудержавный властелин, с.57)



Теперь проведем несложный анализ



Молотов говорит о московском времени. Гальдер и Безыменский – о берлинском
времени.



3. Разница между Москвой и Берлином – 2 часа.



РККА, в отличие от Вермахта, "жила" по местному времени.



Время на границе – +1 от Берлина и -1 от Москвы.



А теперь  можно сделать и выводы:



Соответственно, ещё до перехода/перелёта границы немецкой армии границы СССР, в
районе 3-х часов ночи по московскому времени (в Берлине был ещё только час
ночи) Молотов принял Шуленбурга в своем кабинете, т.е. более чем за два часа до
начала нападения.



Шуленбург зачитывал ноту по-немецки, переводчик переводил на русский, нота
содержит около тысячи слов, последнюю фразу, содержащую формальное объявление
войны -"Фюрер, поэтому приказал германским вооруженным силам противостоять
этой угрозе всеми имеющимися в их распоряжении средствами" – Шуленбург
сказал в районе 4 часов утра по московскому времени, т.е. где-то не менее чем
за час с четвертью до нападения.



Военные действия германии начались строго по планам, т.е. после 3 часов 15
минут по берлинскому времени (в Москве было 5 часов 15 минут, а на самой
границе – 4 часа 15 минут).



Слова командарма Павлова на допросе это подтверждают: "Примерно в 4.10 –
4.15 я говорил с Коробковым, который также ответил: "У нас всё
спокойно"...



Через минут 8 Коробков передал, что "на Кобрин налетела авиация, на фронте
страшенная артиллерийская стрельба"

Об этом же пишет Начальник Генерального Штаба Генерал Армии (на тот момент) Г.К. Жуков в своих "Мемуарах и размышлениях" 1ое издание, 1969г.,стр.237:
"Через некоторое время в кабинет вошел В.М. Молотов:
- Германское правительство объявило нам войну
И.В.Сталин опустился на стул и задумался".


Из приведенных выше фактов видно, что объявление войны имело место быть. Причем, по всем правилам, за час до нападения. И фраза "Без объявления" явно не соответствует историческим реалиям.

Добрый день. Ребят, предлагаю поразмышлять, кто же начал ВМВ? Кому она была выгодна? Насколько правдива "Западная" версия, насколько правдива "Советская" версия, насколько правдива версия Суворова-Солонина?

Что такое 2 фронт

Освобождение Белоруссии



1944 году начался новый период Великой Отечественной войны: 1-й
Белорусский фронт вместе с 2-м и 3-м Белорусскими фронтами и 1-м
Прибалтийским участвовал в нанесении стратегического удара,
завершившегося освобождением Белоруссии и выходом наших войск на Неман
и Вислу. В январе и феврале 1944 года войска нашего фронта овладели
Мозырем, Калинковичами, Рогачевом.

Ранней весной штаб 1-го Белорусского фронта все еще размещался
в Гомеле. Там же находились и некоторые руководящие органы Белорусской
республики. Штаб тыла фронта со всеми управлениями расквартировался в
Добруше, в 25 километрах восточнее Гомеля, в полуразрушенных помещениях
бумажного комбината. Примерно одна шестая часть республики была
освобождена до начала летнего наступления.

Когда наступило время пахать, бороновать, сеять, встали вопросы: кому это делать? Чем? Где взять семена, тягловую силу, горючее?

Я вспомнил, как в 1942 году примерно так же стоял вопрос о помощи со [134]
стороны войск Брянского фронта населению неоккупированных районов
Орловской области. Командующий фронтом К. К. Рокоссовский пошел
навстречу просьбам секретаря обкома партии Н. Г. Игнатова. Помощь была
оказана большая, несмотря на то, что мы сами были недостаточно
обеспечены. И командование Брянского фронта поступило тогда, как я
убежден, совершенно правильно.

В 1944 году 1-й Белорусский фронт располагал гораздо большими
возможностями, чем в свое время Брянский. Узнав от секретаря ЦК
Белорусской коммунистической партии П. К. Пономаренко, в чем республика
испытывает сильнейшую нужду, Военный совет поручил мне подготовить
проект развернутого решения о мерах помощи народному хозяйству
Белоруссии.

Это задание не могло быть выполнено посредством «кабинетного
творчества». Подготовка решения превратилась в проверку возможностей
всех управлений фронта, в выяснение, что думают начальники родов войск
и служб. Одновременно наши представители выехали в армии, чтобы
заручиться поддержкой армейского командования.

В сущности фронту во время войны нужно все, и ничего лишнего у
него нет. Но в войне уже наступил перелом; уже три года, обеспечивая
действующую армию всем необходимым, наша страна ограничивала другие
свои потребности; теперь армия могла постепенно возвращать Родине часть
полученных ресурсов и помогать ей в залечивании ран.

Решение Военного совета фронта было озаглавлено «О мерах помощи
со стороны фронта в восстановлении народного хозяйства Белорусской
республики».

Чем дальше уносит нас время от событий минувшей войны, тем с
большим интересом воспринимаются многие явления и факты тех дней. К
волнующим документам того времени я отношу постановление Военного
совета фронта от 25 февраля 1944 года.

«На долю Белоруссии выпала тяжесть с самого
начала войны попасть под иго германского фашизма. Издевательства немцев
над белорусами беспримерны в истории. Все, что создал белорусский народ
за 25 лет Советской власти, подверглось уничтожению, сожжению и
разграблению немецкими варварами».

Так оценивал Военный совет фронта положение в той части БССР,
которая была освобождена от фашистских захватчиков к весне 1944 года.

Как выяснилось впоследствии, еще не освобожденная тогда,
основная, часть БССР была разрушена еще более зверски. Целые районы
республики оказались стертыми с лица земли. [135]

В то время речь даже не шла о восстановлении нормальной жизни, а о создании сколько-нибудь приемлемых бытовых условий.

Перед Коммунистической партией и правительством Белоруссии в
1944 году встала неизмеримо трудная задача — хоть как-нибудь пригреть,
накормить детей, чтобы после этого, не теряя времени, приступить к
созданию городов и сел на месте развалин и пепелищ.

Могут показаться «немасштабными» по сравнению с нынешними
временами мероприятия, намеченные в решении Военного совета. Например:

«Выделить для весенней пахоты 45 тракторов,
обеспеченных горючим и трактористами; выделить команду специалистов с
необходимым инструментом и запасными частями для ремонта
сельхозинвентаря; построить высоководный мост через реку Сож в Гомеле;
создать строительную бригаду с выделением стройматериалов для ремонта
жилых помещений; найти и оборудовать помещения под детские интернаты и
ясли, обеспечив их кроватями, постельными принадлежностями, одеялами,
тумбочками, продуктами питания на год вперед, из общего расчета на 2000
детей; построить в селах 400 бань; передать правительству Белоруссии
питомник с 300 племенными лошадьми и 2200 жеребятами; обследовать на
сап 10 тысяч лошадей из хозяйств республики; поместить в госпитали
фронта всех местных жителей, больных сыпным тифом; восстановить здания
и оборудовать 15 больниц; послать на работу в местные больницы 10
врачей и 25 лиц среднего медперсонала; отпустить 350 тонн керосина, 200
тонн дизельного топлива и 100 тонн солидола; восстановить
про-мышленно-коммунальные здания общей площадью 25 тысяч квадратных
метров; передать 2500 кубометров лесоматериалов; передать народному
хозяйству тысячи повозок, упряжи, дуг, большое количество гвоздей,
столярного клея, бумаги, ученических тетрадей» и так далее и тому
подобное.

А главное — побольше запахать и посеять. Для этого были выделены сотни тонн зерна и картофеля из ресурсов фронта.

В постановлении говорилось:

«Военный совет фронта обязывает все армии,
дивизии, отдельно стоящие полки, тыловые части и учреждения, без ущерба
для боевой деятельности войск, оказать всемерную помощь в подготовке и
проведении весеннего сева. Каждый трактор, каждая лошадь, если
позволяет обстановка, должны быть использованы на пахоте и севе. Личный
состав частей должен принимать активное участие в возделывании
колхозных и индивидуальных огородов, в первую очередь семьям
красноармейцев, офицеров и жертв немецких оккупантов. Военный совет
обязывает генералов, офицеров и политорганы добиться, чтобы каждая
крупная и мелкая [136] часть, не находящаяся на
нашей передовой линии, включилась в эту большую работу: пахота, сев,
ремонт сельскохозяйственного инвентаря, колхозных построек, отдельных
домов, принадлежащих вдовам, сиротам и т. д.».

Организуя выполнение этого важного решения, я снова перенесся мыслью
в Запорожскую область, к своим землякам. Догадываются ли там наши
товарищи, освободившие ту местность, чем-либо помочь местному
населению, находившемуся в таких же неимоверно тяжелых условиях, как
белорусы?

Опыт 1-го Белорусского фронта показал, что при любых условиях такую помощь оказать можно — было бы желание.

Считая постановление Военного совета фронта документом особого
значения, я отсылаю читателей к № 6 «Военно-исторического журнала» за
1964 год, где оно напечатано полностью. Пусть читатель вдумается в
каждую строку этого документа, помня при этом, что он написан более чем
за год до конца войны. Еще предстояли такие операции, как Белорусская,
Висло-Одерская, Берлинская.

Я уверен, что многие из ныне здравствующих товарищей, стоявших
тогда у руководства республикой, многие генералы, офицеры и солдаты
1-го Белорусского фронта хорошо помнят, сколько инициативы, энергии,
изобретательности вкладывали бойцы и офицеры в это большое всенародное
дело.

В моих воспоминаниях, естественно, я рассказываю о своем
фронте. Но то же происходило, как мне известно, и на всех других
фронтах, где личный состав наших частей, как только представлялась
возможность, участвовал в возрождении городов и сел, городского и
сельского хозяйства, разрушенных фашистами.

Непобедима страна, воспитавшая такую армию!

* * *

Прежде чем мы непосредственно приступили к подготовке летней
наступательной операции, пришлось решать много других
организационно-хозяйственных задач. Среди них важное место занимал
прием советских граждан, освобождаемых из фашистских лагерей.

Казалось бы, угроза окончательного военного поражения должна
была заставить фашистов как-то подумать о том, чтобы смягчить
справедливый гнев советского народа; но они не переставали глумиться
над нашими гражданами. Почти непосредственно за передним краем они,
готовясь отходить, сосредоточили в концентрационных лагерях тысячи
советских женщин, детей и стариков, больных сыпным тифом. В связи с
этим в полосе продвижения 1-го Белорусского фронта складывалась трудная
эпидемиологическая обстановка. Положение осложнялось тем, что все
больницы Полесья и других освобожденных [137]
районов были разрушены врагом, а число зарегистрированных сыпнотифозных
очагов в войсковых тыловых районах 3-й, 48-й, 65-й, 28-й армий 1-го
Белорусского фронта составляло свыше 4 тысяч.

Огромная масса больных, завшивевших, голодных, разутых и
полураздетых людей хлынула навстречу нашим войскам, ожидая помощи во
всем — в лечении, одежде, питании, обогреве. Надо было спасти их и
уберечь армию от эпидемии сыпняка.

В апреле 1944 года стояла холодная, неустойчивая, сырая погода.
Дороги еще не полностью освободились от снежного и ледяного покрова; в
оттепель была непролазная грязь. Населенных пунктов в прифронтовой
полосе, где можно было бы разместить бредущих по дорогам больных людей,
осталось ничтожно мало. Местные власти не в состоянии были решить эту
задачу — она легла на органы и службы тыла.

Дорожники и медики установили на всех путях и перекрестках
контрольно-пропускные пункты, где был организован первый опрос и осмотр
граждан, идущих из лагерей. Одних тут же отправляли в лечебные
учреждения, других — на специальные пункты, где выдавали чистое белье и
продезинфицированную одежду, кормили по специальной диете для
дистрофиков. Автомобилисты перевозили этих людей на фронтовом
транспорте глубже в тыл. Военные железнодорожники предоставляли им
санитарные или другие вагоны. Службы вещевого и продовольственного
снабжения изыскивали дополнительные ресурсы, чтобы их одеть и
накормить. Политотдел тыла фронта совместно с партийными и советскими
органами областей и районов проводил разъяснительную работу среди этих
людей. Лишь благодаря единству и многостороннему характеру системы тыла
можно было успешно выполнить эту большую и спешную работу. Опасность
сыпнотифозной эпидемии была устранена.

* * *

В апреле 1944 года у нас произошли большие изменения. Ставка
приказала принять в состав 1-го Белорусского фронта часть войск 2-го
Белорусского фронта, находившихся в то время на ковельском направлении
под командованием генерала П. А. Курочкина.

Из Гомеля специальным поездом выехала большая группа
руководящих работников фронта во главе с К. К. Рокоссовским через
Овруч, Коростень на Сарны и далее до железнодорожной станции Маневичи.
По дороге наш поезд дважды подвергался авиационному нападению. Больше
всего доставалось тогда железнодорожным узлам Коростень и Сарны; над
ними почти непрерывно висела авиация противника. [138]

Процедура принятия трех общевойсковых армий — 70-й, 47-й и 69-й,
2-го и 7-го гвардейских кавалерийских корпусов, входивших во 2-й
Белорусский фронт, продолжалась недолго, — кажется, около суток. Во
время войны расширение или сужение границ фронта было частым явлением и
достигалось либо присоединением соседних армий, либо передачей соседу
фланговых армий. Однако в данном случае упразднялся целый фронт, а 1-й
Белорусский фронт увеличивался вдвое, получая, кроме трех
вышеупомянутых общевойсковых армий, еще и 6-ю воздушную.

Состояние принимаемых нами войск выдвигало перед нами,
тыловиками, немалую задачу. Число раненых на этом направлении в
несколько раз превосходило возможности госпиталей, и они были
переполнены. Санитарная эвакуация уже давно прекратилась — железные
дороги противник разрушил, других эвакотранспортных средств не хватало.

Продовольственное обеспечение армий было близко к нулю,
особенно плохо было с хлебом, но как раз это не могло нас смутить, и
интендант фронта из заготовленного нами хлеба отпустил вновь принятым
армиям запас на 30 суток сразу.

Плохо было также с горючим и боеприпасами — резервов никаких, а
это было для нас тоже затруднением: хотя на складах 1-го Белорусского
фронта было то и другое, но эти склады находились в 700 — 800
километрах от Ковеля. Пришлось осуществить спешный и значительный по
масштабу маневр материальными средствами с правого крыла фронта на
левое.

В тот день, когда мы формально принимали армии 2-го
Белорусского фронта, К. К. Рокоссовский поручил мне выяснить
возможность перевода к нам со 2-го Белорусского фронта главного хирурга
этого фронта профессора Н. П. Еланского.

— Хотя бы на том основании, — сказал командующий, — что мы приняли от них столь большое количество раненых.

От медицинских работников своего фронта я много слышал о
Еланском. О нем говорили как о крупном ученом, блестящем и опытном
хирурге, участнике первой мировой и гражданской войн, боев на
Халхин-Голе в 1939 году, финской войны в 1940 году. Он часто бывал в
медсанбатах дивизий, в госпиталях первой линии и обучал молодых
хирургов, сам становясь за хирургический стол для проведения сложных
операций.

Меня предупредили, что он очень привязан к коллективу работников медицинского управления 2-го Белорусского фронта.

— Зря будете терять время на разговоры с Еланским — не
согласится он перейти на наш фронт, — говорили мне мои
сослуживцы-медики. [139]

Солнце ярко освещало здание и двор, где размещались штаб фронта
и подразделения обслуживания. Мощенный булыжником двор был уже убран,
пешеходные дорожки хорошо подсохли. Чтобы нам никто не мешал, я
пригласил профессора Еланского пройтись по двору и завел с ним
разговор, как говорят, издалека. Беседа наша продолжалась более часа.
Когда мы совершали тур по дорожкам, куда выходили окна из помещений
штаба фронта, я заметил, что Рокоссовский и другие стоявшие рядом с ним
товарищи хохочут до упаду. А смеяться, видимо, было над чем. Николай
Николаевич был очень велик ростом. Беседуя с ним, я вынужден был
запрокидывать голову, чтобы видеть лицо собеседника, а чтобы солнце при
этом не слепило мои глаза, я часто прикладывал руку ко лбу — как
смотрят вдаль, когда желают получше вглядеться, а Еланский вынужден был
сгибаться в поясе, чтобы смотреть мне в лицо. Именно это развеселило
наблюдавших за нами. Но я тут же забыл о насмешниках. Мне было не до
них. Еланский упорно отказывался переходить в наше фронтовое
управление.

Так и не довелось мне поработать с ним вместе на одном фронте.
Об этом мы с Николаем Николаевичем не раз жалели впоследствии, спустя
несколько лет после войны, когда поселились под одной крышей в
подмосковной зоне отдыха и прожили так ровно 15 лет. [140]

Занимая после войны почетные посты главного хирурга Вооруженных
Сил страны и директора хирургической клиники 1-го Московского института
имени И. М. Сеченова, Николай Николаевич не изменил главному своему
призванию: он делал самые трудные, самые сложные операции и не
переставал лично обучать молодых людей и передавать им свой богатейший
опыт.

Еще одно неоценимое качество увидел я в этом человеке: он был
прост и доступен. Не было случая, чтобы он отказал кому-либо во
врачебном внимании у себя дома или на даче. Но горе было тому, кто
начинал свою речь к нему не словами о болезни, а заверениями, что
«отблагодарит» за помощь, за консультацию. С трудом стерпев оскорбление
и оказав все же помощь, он после этого с досадой выпроваживал такого
пациента.

Много раз мне приходилось слышать от Еланского о его опасениях,
что в послевоенные годы ослабевает внимание к подготовке военных
врачей. Всякая война требует военных врачей высокой квалификации —
именно военных, т. е. таких, которые еще в мирное время прошли суровую
школу воинского воспитания и дисциплины. В подтверждение этой мысли
Николай Николаевич мог бы сослаться на свою собственную жизнь, долгую
службу в армии, в которой он провел почти 50 лет, и свое беззаветное
служение Коммунистической партии, членом которой он стал в наиболее
тяжелую годину войны с фашизмом.

Таким был Николай Николаевич Еланский.

* * *

Необычной была конфигурация нашего переднего края: беря начало
из района Быхов (БССР), линия его проходила по Днепру, восточнее
Жлобина, затем шла на юго-запад, пересекая Березину, потом снова
поворачивала на юг, пересекая Припять, далее по южному берегу Припяти
уходила далеко на запад к Ковелю и, обогнув последний с востока, снова
шла на юг.

Рассматривая схему полосы фронта после прирезки к нам армий,
расположенных южнее Припяти, командующий обратил наше внимание на
выгодность положения южного крыла нашего фронта по отношению к
группировке противника, находившейся в Белоруссии и Прибалтике.

Высказывались предположения, что с наступлением устойчивой
погоды и после усиления левого крыла фронта войсками и техникой Ставка
наверняка примет решение ударить именно с этого направления во фланг и
тыл белорусской группировки противника. Исходя из такого предположения,
я и обдумывал план возможной организации оперативного тыла. [141]

В первой мировой войне Припять служила разграничительной линией
между двумя фронтами, участвовавшими в боях с германцами и австрийцами.
Но наша Ставка решила этот вопрос по-другому: она отдала одному фронту
весь бассейн Припяти с ее многочисленными притоками, лесами и болотами.
Фактически вся полоса 1-го Белорусского фронта делилась на два
самостоятельных операционных направления: одно — на Бобруйск,
Барановичи, Брест, Варшаву; другое — на Ковель, Хелм, Люблин, Варшаву.
Это требовало резко выраженной группировки войск на каждом направлении,
а следовательно, такой же организации тыла фронта. По сути дела здесь
было два фронта, объединенных одним командованием.

В течение короткого времени в район Ковеля одна за другой
прибыли 8-я гвардейская армия Чуйкова, 2-я танковая армия Богданова,
1-я польская армия Берлинга.

Ясно было, что здесь создается мощная ударная группировка. Для
обеспечения ее были открыты фронтовые склады в районах Сарны и Киверце;
сюда же были подтянуты транспортные средства и мощная госпитальная база
фронта. Представлены были также заявки в центр на десятки тысяч тонн
боеприпасов и горючего для южного крыла фронта.

В районах Овруча и Коростеня оборудовались складские и госпитальные базы фронта для обеспечения его левого крыла.

Короче говоря, все наши действия были направлены сюда, на
ковельское направление. Да и штаб фронта переместился из района Гомеля
в Овруч, откуда удобнее было руководить наступлением левого фланга.

Как выяснилось позже, ставка Гитлера также ожидала удара именно
с ковельского направления, но не в сторону Белоруссии, а в юго-западном
направлении, в сторону Карпат.

Однако в конце мая 1944 года положение резко изменилось. Ставка
приняла решение нанести стратегический удар четырьмя фронтами на
белорусском направлении, в связи с чем правое крыло 1-го Белорусского
фронта приобретало первостепенное, ведущее значение. Это крыло усилили
28-й армией, одним кавалерийским и одним танковым корпусами, а также не
менее чем 20 артиллерийскими полками. В соответствии с директивой
Генерального штаба в течение 15 — 20 дней на фронт поступило
дополнительно 300 — 350 эшелонов, и все они должны были быть разгружены
в районе Гомеля, Жлобина, Калинковичей. Вместе с текущим поступлением
приток железнодорожных поездов составлял 50 — 60 единиц в сутки, тогда
как пропускная способность направления Бахмач — Ново-Белица не
превышала 36 пар поездов в сутки. Железнодорожный узел Ново-Белица
приобретал важнейшее значение. Как раз в мае было закончено
восстановление крупного железнодорожного [142] моста Через Сож у Гомеля, но через него с большим трудом можно было пропустить 12 пар поездов в сутки.

Военный совет возложил на начальника тыла фронта персональную
ответственность за пропуск поездов в заданном темпе и за быстрейшую
разгрузку их в назначенных районах.

Как же обеспечить прием 50 поездов в сутки? Решение этой задачи вылилось в своего рода самостоятельную операцию тыла.

В эти дни — в начале июня 1944 года — прибыл в Гомель
заместитель Наркома путей сообщения СССР В. А. Гарнык. Я впервые тогда
познакомился с ним. Это был типичный представитель старой гвардии
железнодорожных машинистов. Незаурядные организаторские способности,
большой опыт работы на должности машиниста и на должности руководителя
паровозной службы выдвинули его на высокий пост.

В Гомеле у нас образовался импровизированный штаб начальника
тыла фронта, усиленный представителями служб, не входящих в систему
тыла, — от отдела комплектования, от штаба артиллерии, от командующего
БТМВ (бронетанковыми и механизированными войсками) и других. Все они
хорошо знали «начинку» каждого поезда. И артиллерист, и танкист, и
инженер — каждый из них хотел продвинуть свои грузы возможно ближе к
войсковому району, а это означало, что поезда надо пропустить по
Ново-Белицкому мосту. Но ведь всех поездов не пропустишь! Надо было
выбрать те, которые имели наименее транспортабельную технику, т. е.
наиболее тяжелые машины, артиллерию крупных калибров и т. п. А то, что
могло двигаться своим ходом или на автомашинах, подлежало выгрузке еще
за 20 — 30 — 50 километров до Ново-Белицы. Иначе говоря, фронт
разгрузки растягивался на 50 километров к востоку от Гомеля и на 50 —
100 километров западнее его. Только так можно было обеспечить прием и
выгрузку 50 поездов в сутки.

Но чем дальше от районов сосредоточения выгружаются войска, тем
больше требуется бензина и дизельного топлива на их дальнейшее
передвижение. А войска, как правило, прибывали с ничтожными запасами
горючего. В обязанность начальника службы ГСМ входило выдвижение
подвижных складов горючего и смазочных масел со средствами заправки ко
всем пунктам выгрузки войск, а таких пунктов было не менее 20.

Большая задача ложилась в этой операции на дорожную службу —
она должна была обеспечить войска дорогами от пунктов выгрузки до
выхода их на основные фронтовые магистрали. [143]

Некоторые эшелоны находились в пути по две-три недели, люди
нуждались в санитарной обработке и уже давно не получали горячей пищи;
пришлось выдвинуть к пунктам разгрузки душевые установки,
врачебно-контролъные группы и автомобильные кухни с горячей пищей. На
обязанности вещевиков лежало обеспечение вновь прибывших нательным
бельем и исправным летним обмундированием.

Автомобильная служба организовала тут же технический осмотр машин и текущий ремонт их.

Представители ветеринарной службы фронта проводили осмотр и лечение лошадей.

Особенно большая ответственность пала на службу военных
сообщений, т. е. на военных железнодорожников. От их находчивости,
энергии и порой готовности принять на себя риск за пропуск поездов на
наиболее трудных перегонах в немалой степени зависел успех всего
оперативного сосредоточения.

Из сказанного читатель видит, что, на первый взгляд, чисто
железнодорожное мероприятие может вылиться в целый комплекс мероприятий
сложной системы тыла. Этот пример из опыта войны еще раз доказывает,
насколько правильным было решение правительства, которое ввело в 1941
году новую структуру тылового обеспечения Красной Армии. Только
благодаря единству и многогранности системы тыла можно было выполнить в
срок треборание Ставки о принятии в состав [144]
фронта столь значительной массы войск и техники, предназначенной для
проведения Белорусской операции. Начальник тыла был поставлен в такие
условия, что он никому не должен был кланяться, ему не надо было никого
просить о какой-либо материальной помощи — все необходимые службы ему
подчинялись, и все зависело от его собственной инициативы,
организованности, изобретательности. Это прекрасно понимал командующий
фронтом, возлагая всю ответственность за выполнение указанной выше
директивы Ставки о перевозках на своего заместителя по тылу.

Как я сказал, большая заслуга в организации этих перевозок
принадлежала органам ВОСО фронта и, в частности, заместителю начальника
ВОСО полковнику Неловко, который своим неутомимым трудом,
находчивостью, отличным знанием обстановки, умением согласовывать свою
работу с высоким начальством от НКПС (я имею в виду заместителя наркома
В. А. Гарныка) добивался того, что поезда нигде не застаивались, быстро
разгружались, а порожняк своевременно «выбрасывался».

Не каждый понимает, что значит своевременный возврат порожняка.
Нарушив этот процесс, мы создаем «пробки» на дороге и резко снижаем их
пропускную способность. Сколько принял вагонов, столько же и сдай за
сутки — таков непреложный закон железнодорожного движения. Не зря же
пропускная способность железных дорог исчисляется не числом поездов, а
числом пар поездов, иными словами: сколько поездов может пропустить
данный участок или все направление (с учетом наиболее узких мест) туда
и обратно в течение суток.

Но в данной операции нам пришлось нарушить этот принцип. Ввиду
чрезвычайно острой обстановки решено было в течение нескольких дней
допустить одностороннее движение поездов — только в сторону фронта.
Оперативные эшелоны шли один за другим, а порожняк, как правило,
приходилось отгонять на свободные тупики и на малозначительные
железнодорожные станции.

Необходимо ли это было? Да, необходимо.

Хорошо ли это было? Хорошо, но не со всех точек зрения.

Мы тут же почувствовали и отрицательные последствия такой меры:
тысячи вагонов, заполнивших прифронтовые участки железной дороги,
представляли очень соблазнительную цель для авиации противника... А
сколько «шуму» было со стороны начальства! Надо было ждать, и мы ждали
выговора либо в приказе по всей Красной Армии для всеобщего назидания,
либо в «персональной телеграмме». Однако на сей раз все обошлось
довольно благополучно. Часть порожних вагонов мы отправили в тыл
сдвоенными поездами, а большую [145] часть с разрешения центра «сбросили» соседу слева — 1-му Украинскому фронту через Калинковичи, Овруч, Коростень, Киев.

Немалую помощь оказал нам Гарнык, который видел на месте всю сложность положения.

Как я уже сказал, противник следил за движением на наших
дорогах. Его авиация непрерывно патрулировала и фотографировала, а наши
зенитки грохотали днем и ночью, отгоняя немецких наблюдателей.
Разумеется, противника привлекал не только порожняк, скопившийся на
мелких станциях. Он выслеживал и более ценные составы, и ему удалось
нанести несколько сильных авиационных ударов по станциям Ново-Белица и
Гомель. После одного такого налета движение поездов временно
прекратилось.

Однажды на рассвете нас разбудили разрывы бомб и грохотание
зениток в непосредственной близости к той окраине Гомеля, где
размещалась наша оперативная группа и где был оборудован мощный узел
связи. Выйдя на улицу вместе с Гарныком, мы увидели группы фашистских
бомбардировщиков, волнами налетавших на железнодорожный мост и узел
Ново-Белица. Казалось, что мост будет разрушен. Но наши зенитки
работали настолько дружно, что противник не добился ни одного точного
попадания. Движение поездов приостановилось лишь из-за того, что
недалеко от моста сошел с рельсов паровоз, тянувший за собой воинский
эшелон.

Мы с Гарныком помчались на «Виллисе» к месту происшествия.
Приходилось дорожить каждой минутой — тем более что над остановленным
эшелоном авиация противника могла появиться вновь. Мы увидели паровоз,
врезавшийся тремя парами передних колес в шпалы и насыпь. Он сошел с
рельсов в результате воздушной волны от взорвавшейся мощной авиабомбы.

Что делать? Никаких подъемных механизмов поблизости не было. И
тут помогла смекалка старого паровозника Гарныка. Повернувшись ко мне,
он сказал:

— Если бы можно было собрать побольше людей с бревнами, я бы попробовал решить задачу без механизмов.

За 15 — 20 минут мне удалось собрать сотню солдат и офицеров из
укрывшихся в блиндажах и щелях в ожидании очередного налета авиации.

Виктор Антонович руководил устройством нескольких рычагов из
подручного материала, подведением их под колеса, сошедшие с рельсов. Он
поставил в три цепочки людей с бревнами вокруг паровоза: одна линия
упора бревен проходила у самого низа паровоза, другая — чуть повыше, а
третья — еще выше. Сам Гарнык подставил свои могучие плечи под передний
крюк. [146] Мне он поручил подавать команды:
«Раз-два, взяли!» И произошло чудо: громадная металлическая масса была
приподнята и установлена на рельсы. В ту минуту мне казалось, что сам
Гарнык заменил собой несколько «лошадиных сил»! Через несколько минут
паровоз был отогнан с главного пути...

Хорош был этот заместитель наркома!

Задание по сосредоточению войск было выполнено 20 июня 1944 года — в последний день данного нам на перевозку времени.

Каждый из нас понимал, что готовится грандиозная битва. Об этом
свидетельствовал также и тот факт, что недалеко от Гомеля на
вспомогательном КП фронта находился первый заместитель Верховного
главнокомандующего маршал Советского Союза Г. К. Жуков, который, как
было известно, зря не приезжает, а появляется только в чрезвычайных
случаях, когда надо координировать боевые действия фронтов на том или
ином стратегическом направлении. Он присутствовал при последнем
инструктаже, проводимом К, К. Рокоссовским с командармами правого крыла
фронта перед началом Белорусской операции.

Ежедневно я докладывал командующему фронтом о ходе оперативных перевозок; каждый представитель рода войск [147] из моей группы докладывал по своей линии о прибывших артиллерийских частях, о числе танков и др.

В то время совершался грандиозный маневр силами и средствами
тыла фронта с левого крыла фронта на правое. Ведь совсем недавно мы
сосредоточивали усилия на левом крыле, а теперь все надо было
«перекантовать» направо и, по возможности, скрытно от противника.

Около 4 тысяч транспортных машин 18-й автомобильной бригады под
командованием Б. Н. Кугутова, загруженные боеприпасами, горючим,
инженерным и другим имуществом, совершили переход из района Сарны в
район Гомеля — километров 300 — 400. Сюда же переместились многие
госпитали фронта, находившиеся до этого на левом крыле.

Поезда с боеприпасами и горючим, шедшие из центра на левое
крыло фронта, заблаговременно были повернуты в сторону Бахмач,
Ново-Белица и далее по армейским базам снабжения.

На соседних фронтах этого направления проходила такая же
подготовительная работа и накапливались материальные средства. В итоге
наступательная операция в материально-техническом отношении была
обеспечена на уровне требований Ставки и командования фронтов.

В каком же количестве были созданы запасы перед началом
наступательной Белорусской операции, которая проводилась силами четырех
фронтов?

К началу операции обеспеченность фронтов характеризовалась следующими данными:

Из данных таблицы видно, что обеспеченность фронтов в целом была
равномерной и в общем достаточной, если не считать некоторой нехватки
боеприпасов на 3-м Белорусском фронте и автомобильного бензина — на
всех фронтах. [148] Нелишне знать, что в то
время пробег машины на одной заправке составлял всего лишь 150
километров. Поэтому на четырех заправках больше 600 километров не
проедешь. А если принять во внимание довольно частые случаи работы
моторов на месте, а также всевозможные объезды и заезды, то четырех
заправок хватит не более чем на 400 километров (или 200 километров в
один конец). Как известно, фактическая глубина операции составляла для
большинства фронтов свыше 600 километров; в связи с этим трудность
обеспечения войск горючим в ходе боев была неимоверно велика.

Думаю, современному читателю небезынтересно знать, во что
обошлась эта операция нашему государству в смысле расхода материальных
средств.

Забегая вперед, назову цифру общего расхода материальных
средств в Белорусской операции. Боеприпасов было израсходовано свыше
400 тысяч тонн, горючего — около 300 тысяч тонн, продовольствия и
фуража — свыше 500 тысяч тонн. Если считать, что в зимне-весенний
период в боях за освобождение одной шестой части БССР было
израсходовано не менее 300 тысяч тонн боеприпасов, горючего и
продовольствия, то в целом операция, в результате которой Белоруссия
была освобождена полностью, потребовала не менее 1,5 миллионов тонн
основных видов материально-технических средств (не считая сотен тысяч
тонн всевозможных материалов, израсходованных на восстановление
железнодорожных и шоссейных мостов).

Как обеспечивались наступающие войска в ходе операции?
Насколько правильно планировался расход боеприпасов, горючего,
продовольствия? Совпал ли фактический расход с запланированным?
Справился ли тыл с подвозом?

Постараемся на все эти вопросы ответить как можно короче. Я буду при этом говорить лишь о работе тыла 1-го Белорусского фронта.

В продовольственном снабжении планирование простое: одна
суточная дача в день — ни больше, ни меньше. Отклонения если и были, то
не в сторону уменьшения, а в сторону повышенной нормы питания для
солдат. Еще накануне наступления начальник продовольственного
управления фронта распорядился выдать каждому бойцу сверх нормы сухой
паек, в состав которого входили 300 — 400 граммов отварного мяса, кусок
сала, сахар, бутерброд с маслом и др. Таких индивидуальных пайков было
выдано 300 тысяч.

В ходе операции, как известно, войска несут потери. Подсчет их
всегда отстает, вернее отчетность приходит со значительным опозданием.
Людей стало меньше, иногда даже вдвое, втрое, а вышестоящая инстанция
продолжает выписывать [149] продукты на
первоначальную численность личного состава. Солдат в ходе наступления
получал поэтому неограниченное количество пищи. Правда, не всегда можно
было подавать горячую пищу в передовые части.

С водкой же дело обстояло так: выдавалась она обычно для того,
чтобы человек мог согреться, находясь в окопе и чтобы повысить аппетит;
но вместо обычных 100 граммов во время наступления каждому доставалось,
как правило, больше.

В ходе войны не раз вставал вопрос: когда лучше выдать солдату
водку, перед наступлением или после наступления? Некоторые считали, что
водку лучше всего выдавать перед поднятием людей в атаку, чтобы было
больше смелости и порыва. Но мнения по этому вопросу расходились.
Большинство командиров соединений и частей пришли к выводу, что водка
перед атакой далеко не всегда действует возбуждающе, чаще — угнетающе и
даже вызывает сонливость. Поэтому в большинстве случаев выдача водки
приурочивалась к концу боя, перед ужином, но тогда водки доставалось на
человека зачастую больше нормы, и боец крепко засыпал.

В общем, каждый командир решал этот вопрос по-своему.

С продовольственным питанием войск во время Белорусской операции затруднений, можно сказать, не было.

В обеспечении войск боеприпасами перебои наступили уже на
седьмой день наступления из-за неравномерности подвоза, и не потому,
что не хватало автомобильного транспорта (его, кстати замечу, не
хватало на протяжении всей войны), а потому, что здесь были особые
условия подвоза. Откуда вывозить? По каким дорогам? Одно дело — брать с
фронтовых складов, расположенных у хороших дорог и обеспеченных хотя и
примитивными, но все же механическими средствами погрузки (рольганги и
т. п.). Другое дело — собирать боеприпасы в лесу, в труднодоступных
местах, где прежде находились огневые позиции артиллерии, и везти по
бездорожью. Приходилось искать боеприпасы в белорусских лесах, и это
оказалось нелегкой задачей.

Как мы вскоре убедились, при планировании артиллерийского
обеспечения Белорусской операции был механически, по шаблону,
использован опыт предыдущих операций, без учета особых условий. Но в
битвах на Волге и под Курском обстановка была совсем не похожа на ту,
что сложилась в Белоруссии летом 1944 года.

В 1943 году, находясь на Курской дуге в обороне, Центральный и
Воронежский фронты стремились максимально обеспечить свою артиллерию
боеприпасами на огневых позициях. По некоторым калибрам было выложено
до пяти боевых комплектов. И это себя целиком оправдало, ибо артиллерия
[150]

имела возможность вести непрерывный и сокрушительный огонь по
наступающему противнику, не рискуя остаться без боеприпасов. Не будь на
огневых позициях столь значительного количества боеприпасов до начала
сражения, артиллерия не смогла бы выполнить так свою задачу, потому что
тыл не обеспечил бы бесперебойного подвоза снарядов в ходе сражения.

Летом 1944 года положение на фронтах сложилось иное. Противник
повсеместно перешел к обороне. Плотность нашей артиллерии на один
километр фронта увеличилась в два-три раза по сравнению с 1942 — 1943
годами. Однако принцип эшелонирования боеприпасов и нормы расхода их в
исходном положении были оставлены такие же, как в предыдущие годы.
Считалось необходимым выложить на огневые позиции от двух до двух с
половиной боевых комплектов, около одного боекомплекта содержалось на
дивизионных и армейских складах и около четверти — на фронтовых
складах. Продолжительность артподготовки планировалась не менее двух
часов, в течение которых предполагалось израсходовать боеприпасы,
выложенные на огневых позициях исходного положения.

Фактически продолжительность артподготовки почти везде
сокращалась, и большое количество боеприпасов оставалось
неизрасходованным. В какой-то мере это бывало результатом активных
действий передовых отрядов накануне операции, посредством которых
уточнялась система обороны и группировка войск противника. Но главная
причина такого рода несоответствий и неожиданностей — шаблон в
планировании. Для ясности приведу данные о запланированном и
фактическом расходе боеприпасов войсками 65-й армии 1-го Белорусского
фронта, находившейся на направлении главного удара (в боекомплектах) :

Таким образом, разница между запланированным и фактическим
расходом достигала в среднем по всем калибрам за первый день более
половины, а за последующие девять дней было израсходовано менее 30%
запланированного количества боеприпасов. [151]

Сама по себе такая солидная экономия — факт отрадный. Но
образовалась эта экономия не на складах, а в районе огневых позиций,
оставленных войсками через несколько часов после начала наступления. В
условиях Белоруссии огневые позиции артиллерии располагались чаще всего
вдали от дорог, в лесах, на песчано-болотистом грунте. Сюда завозили
боеприпасы в течение многих дней, нередко с помощью артиллерийских
частей, их тягачей и личного состава. Когда же войска уходили вперед,
этой помощи уже не было, а боеприпасы оставались в местах, куда подойти
машинам было очень трудно; таких «островков» в полосе правого крыла
1-го Белорусского фронта насчитывалось около 100. В результате
создалось такое странное положение, когда боеприпасы быстрее и удобнее
было подавать со складов ГАУ (Главного артиллерийского управления) за
1500 — 2000 километров, нежели собирать их в исходных районах. Но
просить у ГАУ боеприпасы не было формального основания, поскольку за
фронтом их значилось в наличии более двух боевых комплектов, и центр
справедливо требовал, чтобы мы приложили все усилия для сбора и вывоза
оставшихся боеприпасов.

Бесспорно, что при подготовке Белорусской операции в исходном
положении на огневых позициях артиллерии были выложены лишние
боеприпасы, и отсюда возникли потом большие дополнительные трудности.

10 июля (если не ошибаюсь) было созвано совещание первых членов
военных советов армий, начальников тыла армий и начальников
артснабжения армий левого крыла фронта в деревне Мельница, в 20
километрах восточнее Ковеля. Я выступал с докладом на тему «Некоторые
уроки из опыта материального обеспечения войск в Бобруйской операции и
задачи тыла армий левого крыла фронта». Вопрос о правильном
эшелонировании боеприпасов и о недопустимости образования мелких кучек
их вдоль линии фронта был центральным. Сами артснабженцы признали
целесообразным не выкладывать в данных условиях на огневые позиции
сразу полтора-два боекомплекта, а сократить наполовину эту норму,
остальные же боеприпасы складывать у узлов дорог, где и держать в
готовности даже загруженный боеприпасами автомобильный транспорт.
Перейдя через восемь суток (18 июля 1944 года) в наступление, левое
крыло нашего фронта избежало отмеченных выше ошибок в планировании, и
там не был потерян ни один снаряд. А на правом крыле поиски боеприпасов
продолжались не только до конца Белорусской операции, но и до конца
войны, и даже после войны еще находили штабеля боеприпасов, оставленные
нашими войсками в белорусских лесах... [152]

При планировании своей работы тыл фронта исходил из директив
Ставки относительно глубины и длительности операций. По директиве
Ставки 1-му Белорусскому фронту, например, глубина задачи определялась
взятием Бобруйска и выходом в северо-западном направлении всего на
глубину 140 километров с продолжительностью операции 10 — 13 суток;
далее — «в зависимости от обстановки». Для фронтового звена тыла
обеспечение войск в операции глубиной 150 — 200 километров не
составляло каких-либо трудностей. Однако такое малое по глубине
ориентирование служб тыла объективно вело к ослаблению усилий этих
служб, ограничивало перспективы, снижало готовность к маневру. При
более глубоком планировании по-иному строились бы планы тылового
обеспечения и меньше было бы просчетов.

Отрицательно влияла на планирование тылового обеспечения в 1944
году неполная и несвоевременная осведомленность руководящих лиц
фронтового и армейского тыла относительно замысла операции. Начальника
тыла не всегда приглашали на оперативные совещания, где уточнялись
задачи и отрабатывалось взаимодействие. В результате неглубокого
планирования Белорусской операции создалось совершенно
неудовлетворительное положение с горючим. Его хватило лишь на 8 — 10
дней наступления, на глубину 200 километров, т. е. на запланированную
глубину операции. С формальной стороны все обстояло благополучно, и
начальник тыла фронта не имел основания требовать от центра более
высокой обеспеченности; но потому-то спустя 10 — 12 дней после начала
наступления фронт стал испытывать истинный голод в горючем. Правда, вся
страна в то время испытывала в нем большую нужду.

Командование хорошо понимало обстановку, и поэтому у нас была
развернута еще до начала наступления жесточайшая борьба против
перерасходов. Значительная часть автомашин была поставлена на прикол,
«на консервацию». Категорически запрещалось использование грузовых
машин вместо легковых. Немалое значение имели регулировка моторов,
недопущение «холостых» пробегов, инструктирование водителей, обучение
их лучшему управлению машиной.

Но самым эффективным способом экономии горючего было быстрейшее
восстановление железных дорог фронта. Опытным путем мы установили, что
каждые 100 километров восстановленных железных дорог в сторону войск
сокращают расход горючего на тысячу тонн. Поэтому командование фронта
не скупилось на оказание всесторонней помощи железнодорожным
восстановительным войскам. [153]

Обеспечению фронтов горючим мешал несвоевременный возврат в тыл
наливного подвижного состава. Мы это прекрасно понимали, но вынуждены
были задерживать цистерны на фронте, превращая их как бы в «передвижные
склады на колесах». За это я получил однажды выговор в телеграмме
начальника тыла Красной Армии А. В. Хрулева.

— Я вас отлично понимаю, Николай Александрович, у вас другого
выхода не было, но я не могу не реагировать, на меня жмут, — пояснил
мне по телефону Андрей Васильевич.

А задержка на сутки или двое происходила оттого, что мы ожидали
открытия движения поездов на головном железнодорожном участке.
Пропуская наливной поезд на 100 — 150 километров ближе к войскам, мы
экономили не менее 1000 — 1500 тонн бензина. Вот и думаешь каждый раз:
сливать ли бензин за 300 километров от войск, чтобы быстрее возвратить
цистерны, или подождать день-два, пока восстановят железную дорогу, и
сократить таким образом пробег автоцистерн на 100 — 150 километров.

Обычно избираешь второй путь, хотя за ним неизбежно следует «вздрючка».

В ходе Белорусской операции снабжение горючим было порой
настолько плохим, что его приходилось выдавать армиям микродозами — по
30 — 40 тонн при потребности в 300 — 400 тонн.

Не число автомашин, а количество горючего было причиной
перебоев в подаче войскам боеприпасов и другого боевого имущества. По
той же причине в ряде случаев снижалась боевая активность танковых и
артиллерийских частей. Например, 27 июля 1944 года значительная часть
артиллерии 28-й армии отстала, потому что не было горючего. 3-й
танковый корпус 2-й танковой армии не мог вести активных боевых
действий под Варшавой, так как не имел дизельного топлива, и вся
танковая армия фактически перешла к обороне на подступах к Варшаве. 29
июля 1944 года 6-я воздушная армия, имевшая в своем составе 1400
самолетов и превосходившая противника в два-три раза, произвела всего
лишь 95 самолето-вылетов, а 30 июля — 232 самолето-вылета.

Со стороны центра принимались энергичные меры к тому, чтобы
пополнить запасы горючего в фронтовых складах. С разрешения начальника
тыла Красной Армии начальник ОСГ 1-го Белорусского фронта полковник Н.
И. Ложкин сформировал 20 фронтовых железнодорожных «вертушек» на 1000
тонн горючего каждая. Смысл этого мероприятия состоял в том, что поезд
цистерн закреплялся за нашим фронтом, во главе его стоял офицер службы
ГСМ фронта, который сопровождал поезд до Баку или Грозного, там
принимал меры к быстрейшему наполнению [154]
его горючим, а затем в пути всеми правдами и неправдами «проталкивал»
вверенный ему поезд. Доставив его до фронтового склада ГСМ, офицер
быстро сливал горючее и снова отправлялся в Баку или Грозный. Надо
сказать, что такой «чрезвычайный» способ самоснабжения, хотя и не очень
прогрессивный, в то время играл положительную роль. Позднее мы сами
отказались от «вертушек», так как, узнав о них, коменданты станций,
подчиненные ЦУП ВОСО по пути от Баку до фронта стали переадресовывать
эти цистерны, и наши «чрезвычайные» сопровождающие офицеры были
бессильны что-либо против этого сделать. Впрочем и положение с горючим
к концу 1944 года в стране настолько улучшилось, что отпала
необходимость в таких необычных формах самоснабжения.

За период Белорусской наступательной операции наш фронт
израсходовал более 100 тысяч тоны горючего, или около 170 поездов. Он
мог бы по своей оснащенности техникой израсходовать гораздо больше, и
наступательная операция от этого только бы выиграла.

Прямым результатом недостаточной глубины планирования операций
была неудовлетворительная готовность железнодорожных войск к началу
наступления, а также нереальность запланированных темпов восстановления
железных дорог.

В составе 1-го Белорусского фронта к 24 июня 1944 года (начало
наступления правого крыла) фактически была всего одна железнодорожная
бригада, другая находилась в стадии формирования, а третья работала в
глубоком тылу, вне границ фронта, по заданию НКПС. Между тем другие
фронты, участвовавшие в данной операции, имели по две и три бригады.
Правда, фронт получил уведомление об отправке ему с юга трех
железнодорожных бригад во главе с Управлением военно-восстановительных
работ № 20 (УВВР № 20), но эти бригады прибыли лишь к концу третьей
недели наступления и не приняли участия в восстановлении наиболее
разрушенных участков железной дороги. Причиной такого запоздалого
маневра железнодорожными войсками было, по моему мнению, то, что эти
войска на протяжении всей войны находились в подчинении Наркомата путей
сообщения, который не всегда был в курсе оперативно-стратегических
замыслов Ставки. Если бы железнодорожные войска находились в системе
начальника тыла Красной Армии (наравне с дорожными и автомобильными),
то в плане тылового обеспечения стратегической операции [155]
вопросы железнодорожного восстановления стояли бы на первом месте; да и
Генеральный штаб принимал бы более действенное участие в
укомплектовании и своевременном нацеливании этих войск. (Нельзя,
однако, отрицать, что подчинение железнодорожных войск НКПС в первый
год войны себя оправдало.)

Что касается запланированных темпов восстановления железных
дорог, то здесь мы явно не учли действительного размера и характера
разрушения. Так, 1-й Белорусский фронт намечал вести восстановление
железнодорожного участка Шацилки — Жлобин — Бобруйск темпом 5
километров в сутки. А что же оказалось в действительности? Посмотрев на
карту, читатель увидит, что железнодорожный участок Шацилки — Жлобин
протяжением около 40 километров лежал в непосредственной близости к
линии фронта, а от Жлобина до Бобруйска железная дорога проходила в
тактической зоне обороны противника; именно в этой зоне степень
разрушения намного превысила все расчеты. Было разрушено не только
верхнее строение, но и насыпь: противник изрыл ее сплошными нишами и
укрытиями для техники и людей. В таком состоянии железные дороги бывали
и на многих других участках и в других операциях, особенно там, где
железная дорога шла параллельно линии фронта. [156]

Участок Шацилки — Жлобин — Бобруйск восстанавливался
единственной у нас железнодорожной бригадой со скоростью 1 — 2
километра в сутки. Первый поезд подошел к Бобруйску лишь 15 июля 1944
года, т. е. на 21-й день наступательной операции, когда войска ушли
вперед на 350 — 400 километров.

С приходом еще трех железнодорожных бригад во главе с генералом
Н. В. Борисовым темпы восстановления резко повысились, в удачный день
проходили 50 — 60 километров. Но это было уже после 15 июля, в
оперативной глубине обороны отброшенного противника.

Здесь мне кажется уместной оговорка, относящаяся к «средним»
показателям. В одном из трудов, изданных ЦУП ВОСО, мы читали, что
средние темпы восстановления железных дорог в полосе 1-го Белорусского
фронта в данной операции достигли 32 километров в сутки; но ведь
общеизвестно, что средние темпы наступления войск составили в этой
операции 16 километров в сутки... Как же это железнодорожники наступали
впереди танков и пехоты? И чем же объяснить тот неопровержимый факт,
что железная дорога отстала от наступающих войск на 400 километров?
Объяснение этому несоответствию мы дали выше.

В оперативной глубине своей обороны противник редко успевал, за
исключением подрыва крупных мостов, сколько-нибудь серьезно разрушить
железную дорогу. Восстановление в этой полосе сводилось в основном к
перешивке путей на нашу колею. А если еще учесть при этом, что генерал
Борисов получил от тыла фронта около 200 автомобилей для развозки людей
и стройматериалов вдоль железной дороги, благодаря чему работы можно
было вести сразу на широком фронте и во встречных направлениях, то не
удивительно, что «средние» темпы получились в начислении за всю
операцию довольно высокие. В этой цифре нет преувеличения, но, конечно,
рискованно пользоваться таким методом «средних» показателей при
планировании восстановительных работ в будущем. Необходимо
дифференцировать оценку состояния железных дорог в тактической зоне
обороны противника и в оперативной глубине ее. Мы извлекли этот урок из
Белорусской операции и воспользовались им в дальнейшем ходе войны.

Немаловажен правильный выбор направления железных дорог,
подлежащих восстановлению. Опыт данной операции показал, что более
выгодным является не самое короткое, а наименее разрушенное
направление. Если есть возможность обойти сильно разрушенные участки и
даже направления, то в интересах наступающих войск это надо делать со
всей решительностью. [157]

В полосе правого крыла 1-го Белорусского фронта кратчайшим и к
тому же двухпутным было направление Калинковичи — Лунинец — Жабинка
(458 километров); но оно пересекалось множеством притоков Припяти с
заболоченными поймами, кроме того, огромное число искусственных
сооружений подверглось здесь разрушению. На другом, более длинном
направлении — Калинковичи — Жлобин — Бобруйск — Осиповичи — Барановичи
(650 километров) — железная дорога была значительно меньше разрушена; к
тому же рядом с ней проходила шоссейная дорога, и это облегчило боковой
подвоз строительных материалов на широком фронте. Военный совет
утвердил для восстановления именно это, более благоприятное, хотя и
более длинное направление. В результате дорога была восстановлена
сравнительно быстро и с относительно небольшими затратами; а кратчайшее
направление удалось восстановить лишь через два месяца по окончании
операции.

В ходе Белорусской операции большую помощь тылу фронта оказали
наши летчики, уничтожив злейшего врага — шпалоразрушитель, которым
противник успел вывести из строя 25 километров пути между Жлобином и
Бобруйском. Еще больше помогли танкисты, которые вышли в глубокий тыл
противника в районе Осиповичей и помешали ему разрушить железные
дороги; более того, немцы вынуждены были оставить в Осиповичах крупные
продовольственные склады. [158]

Строительство железнодорожных мостов было в то время ключом к
решению всех остальных задач тыла. Поэтому, например, на восстановлении
моста через Днепр у г. Речицы использовалась разнообразная техника и
работало около 2 тысяч человек. Работы велись одновременно с трех
точек: из центра и от обоих берегов.

Особое значение имел в то время железнодорожный мост через
Березину у деревни Шацилки. Здесь восстановительные работы велись на
виду у противника. Железнодорожники несли большие потери от
методического огня артиллерии и от налетов вражеской авиации, но не
прерывали своей работы. Да и строители других мостов не уступали им в
мужестве. Подъехав к одному из восстанавливаемых железнодорожных мостов
через Припять, я увидел шестерку приближавшихся к нему немецких
стервятников. Не менее 500 человек гнездилось в это время на фермах
моста: они клепали, варили, укладывали шпалы, рельсы, тянули провода.
Служба ПВО предупреждала о приближении самолетов противника минут за 10
— 15 — можно было успеть спуститься с моста и уйти в укрытие; но ни
один человек не уходил, работа продолжалась. На мой вопрос к одному из
солдат «Почему не идете в укрытие?» он ответил: «Надоело ходить. Если
по каждой тревоге бегать в щели, то и работать будет некогда».

23 апреля 1944 года газета «Красная звезда» писала:

«Беззаветный труд, дерзновенная отвага и
блистательное мастерство советских военных железнодорожников сыграли
немалую роль в нашей борьбе с врагом. Проблема коммуникаций была всегда
одной из важнейших, решающих проблем войны. Тем более возросло значение
коммуникаций, когда потребности войск неизмеримо увеличились, когда
успешная боевая работа возможна лишь при бесперебойном питании фронта
резервами, техникой, боеприпасами, продовольствием в самых грандиозных
размерах. И тот факт, что наши военные железнодорожники наперекор всем
преградам, в труднейших условиях обеспечивают решение этой важнейшей
задачи, делает их гордостью всей Красной Армии, всего советского
народа».

Хочется сказать о наших больших боевых друзьях и помощниках —
рабочих, техническом персонале и служащих фронтовых железных дорог,
энергично помогавших войскам на всех этапах Белорусской операции. Среди
начальников дорог хорошо помню А. М. Васильева (Калининская железная
дорога), В. П. Егорова (Западная железная дорога), Н. И. Краснобаева
(Гомельская железная дорога), Н. И. Петрова (Ковельская железная
дорога). Под их руководством многочисленная армия гражданских
железнодоржников самоотверженно проводила поезда непосредственно в
расположение сражающихся [159] войск, зачастую подвергаясь ожесточенным воздушным бомбардировкам и артиллерийскому обстрелу.

Советские воины и советский народ никогда не забудут выдающегося патриотического подвига гражданских железнодорожников.

* * *

Если при подготовке операции главная тяжесть перевозок лежала на
железной дороге, то в ходе ее, с первых дней наступления, решающую роль
в подвозе играл автомобильный транспорт. Работать ему приходилось в
условиях крайне ограниченной сети автомобильных дорог. В 1944 году в
центральной части Белоруссии густота сети автомобильных дорог
составляла 20 километров на каждые 100 квадратных километров площади,
из них 3 километра шоссейных и 10 — 15 километров улучшенных грунтовых.
В полосе 1-го Белорусского фронта густота дорог была в два раза меньше
— около 6 километров грунтовых и 2 километра шоссейных на 100
квадратных километров площади.

На большей части дорог было множество искусственных сооружений,
и требовалось много сил и средств для поддержания их в исправном
состоянии.

Дорожная сеть нашего фронта составляла около 1500 километров в
исходном положении. На каждом крыле фронта проходило по одной фронтовой
дороге. Каждая армия имела одну или две армейские дороги, доведенные до
войск.

Дорожные войска 1-го Белорусского фронта, насчитывавшие в то
время около 25 тысяч человек, уже накопили большой опыт строительства
мостов и дорог и показывали высокое мастерство в своей работе. Правда,
механовооруженностъ в исчислении на одного дорожника не превышала в то
время 2 лошадиных сил, тогда как вскоре после окончания войны она
превысила 20 — 25 лошадиных сил. Особой заботой и вниманием были
окружены мостостроительные части, так как от них требовалась особенно
высокая производительность труда. Два-три мостостроительных батальона
возводили низководный мост через такие реки, как Припять, Березина,
Днепр, за три дня. В помощь мостовикам придавались, в случае
надобности, обыкновенные дорожные части, личный состав которых в
короткий срок приобретал нужные навыки.

Во главе дорожных войск фронта стоял выдающийся организатор генерал Г. Т. Донец, о котором я уже упоминал.

Очень важней задачей для нас было строительство дорог с твердым покрытием. Мы не имели тогда необходимых материалов, [160]
не было у нас бетоноукладчиков, асфальтоукладчиков. Дорожили каждым
бульдозером и грейдером. Были участки. протяженностью в 30 — 50
километров, по которым без предварительного покрытия их хотя бы
кирпичной щебенкой нельзя было пропускать мощные потоки автотранспорта.
А где ее взять? Использовали груды битого кирпича от разрушенных
заводских строений, школ и пр. Но этого было мало. Предприимчивый
генерал Донец и его заместитель по снабжению полковник П. С. Сочиенков
решили обратиться к общинам верующих, чтобы те разрешили использовать
камень от разрушенных церквей. И надо отдать должное этим общинам — они
передавали военно-дорожным частям не только щебень, но и уцелевшие
стены полуразрушенных церквей, желая помочь Красной Армии быстрее
изгнать ненавистного врага.

Работали дорожники фронта в контакте с инженерными войсками.
Начальник этих войск генерал А. И. Прошляков всегда помогал дорожным
войскам всевозможными механизмами и материалами. В свою очередь
дорожные войска немало оказывали услуг инженерным частям, когда
возводились искусственные сооружения.

На обязанности военно-дорожной службы лежала забота и о
строительстве дорог, и о правильной их эксплуатации, о соблюдении
порядка на дорогах. На основных трассах были открыты питательные пункты
для проходящих команд и одиночек-военнослужащих, пункты технической
помощи для автомашин, заправочные пункты ГСМ, пункты сосредоточения
тары для отправки ее в тыл обратным порожняком, медицинские пункты,
витрины Совинформбюро. Для офицерского и генеральского состава через
каждые 250 — 300 километров были открыты придорожные гостиницы.

Основная забота дорожников на фронте — пропустить возможно
больше грузовых автомашин с боеприпасами, горючим, продовольствием,
войсками.

В составе фронта в 1944 году насчитывалось около 70 тысяч
автомобилей разного назначения. Из них около 8 тыс., т. е. 11%,
специально транспортных машин войскового, армейского и фронтового
подчинения. Подготовка к большой операции для автомобилистов — это
прежде всего приведение всего автомобильного парка в хорошее
техническое состояние. Техническая готовность машин к началу
Белорусской операции достигла 95%. Каждая машина могла пройти не менее
5 тысяч километров.

Объем работы, осуществляемой автомобильным транспортом,
определяется в основном количеством грузов, предназначенных к
перевозке, состоянием дорог и их протяженностью. [161]

Войскам правого крыла фронта мы должны были подвозить ежедневно
3 — 4 тысячи тонн различных грузов, для чего требовалось 1,5 — 2 тысячи
автомашин (в 2-тонном исчислении при одном обороте в сутки). В летних
условиях суточный пробег автомобиля определяется в 200 километров. При
планировании автомобильных перевозок в масштабе фронта автомобильный
парк дивизий и частей в расчет не брался: он был мал, и отвлекать его
на далекие рейсы не следовало. Транспортных автомашин фронтового и
армейского подчинения насчитывалось 5697 грузоподъемностью 9600 тонн.

При среднем темпе наступления в 15 — 16 километров и при
высоком напряжении сил водительского состава бесперебойный подвоз
материальных средств автомобильным транспортом мог осуществляться в
течение первых 12 — 14 суток, после чего, если не вступала в работу
железная дорога, неизбежно должен был наступить кризис в подвозе
материальных средств. Мы уже говорили о том, что железнодорожная
магистраль Калинковичи — Жлобин — Бобруйск вступила в строй не на 12-й,
а на 21-й день наступательной операции, что не. могло не отразиться на
темпе ее развития.

Фактическая растяжка грунтовых коммуникаций была следующей
(имеется в виду расстояние от головной железнодорожной станции до
войск): к 1 июля, т. е. на 5 — 6-й день операции, — 170 километров, к 5
июля — 300 километров, к 16 — 17 июля — 400 — 500 километров. Отсюда
ясно, что автомобильный транспорт был не в состоянии обеспечить подвоз
всего необходимого войскам, особенно при постоянной нехватке
автомобильного бензина и разбросанности боеприпасов по обширной
лесисто-болотистой местности БССР.

И все же наш автомобильный транспорт сумел обеспечить выход
войск на глубину 600 — 650 километров. Но и водителям и обслуживающему
персоналу это досталось дорогой ценой. Были дни, когда автомобилисты
доводили суточный пробег своих машин до 500 — 600 километров. Водители,
механики, дорожники, работники службы ГСМ — все трудились с
колоссальным напряжением.

11 июля 1944 года для войск 65-й армии сложилась благоприятная
обстановка: они могли бы с ходу, т. е. с минимальными потерями,
форсировать реку Шара. Но боеприпасов в войсках было настолько мало,
что и в случае успеха удерживать плацдарм им было бы нечем. Поэтому
командующий фронтом генерал армии К. К. Рокоссовский, находившийся в
расположении 65-й армии, прежде чем разрешить форсирование реки Шара,
вызвал к проводу начальника тыла фронта и спросил: могут ли быть поданы
к установленному сроку 500 тонн боеприпасов? [162]
Командующий подчеркнул исключительную важность решения этого вопроса
для всей операции фронта. Не желая получить немедленный, а потому, быть
может, и опрометчивый ответ, Рокоссовский дал два часа на подсчеты и
добавил: «Если нет такой возможности, так прямо и скажите. Я задержу
дальнейшее продвижение войск». Через командиров частей и подразделений
вопрос, поставленный командующим, был доведен до шоферов. Водители
автомашин обещали отдать все свои силы ради успеха наступления. Я
сообщил об этом Рокоссовскому. Водители Чогуб, Домашев, Шмаль,
Песчерин, Гладышев, Иванов, Лаврухин, Воронов из 57-го автомобильного
полка 18-й бригады в эти дни почти утроили плановый пробег машин. Взвод
лейтенанта Летуня из 56-го автомобильного полка совершил за сутки
пробег машин с боеприпасами на 400 километров. Вся рота старшего
лейтенанта Шума ежесуточно совершала пробег в среднем 430 километров.
92 автомобиля 57-го полка за 47 часов прошли 920 километров, причем
водители сами грузили и разгружали перевозимый груз.

Водители работали самоотверженно и перебросили требуемое
количество боеприпасов досрочно. Они удостоились правительственных
наград.

Из этого примера видно, с одной стороны, как считался
командующий фронтом с возможностями тыла, с другой — как гибко может
тыл реагировать на требования командующего, если личный состав тыла
хорошо понимает важность задания, а начальник тыла знает оперативную
обстановку.

Успешности труда водителей способствовали хорошая организация и
взаимодействие дорожной и диспетчерской служб. Немалая заслуга в этом
принадлежала командиру 18-й автомобильной бригады полковнику Б. Н.
Кугутову. Эксплуатировавшаяся бригадой трасса дороги Бобруйск —
Барановичи протяженностью в 300 километров была разделена на три
участка. Во главе каждого участка стоял офицерский контрольный пост;
кроме того, действовали подвижные офицерские посты. Через каждые 100 —
120 километров были подготовлены пункты для больших привалов, где можно
было получить питание, заправку, медицинскую и техническую помощь.
Здесь были палатки для отдыха водительского состава, походные бани,
парикмахерские, агитпункты с газетами и витринами Совинформбюро, а
также столы с писчей бумагой и конвертами. Водитель получал горячую
пищу и кипяток в любое время суток; при себе он имел всегда три
суточные дачи сухого пайка. Такая забота обеспечила большей части
автомобилей 18-й бригады пробег до 350 километров в сутки.

Это не был предел наших возможностей. Не будь частых и длительных простоев под погрузкой и выгрузкой, результаты [163]
были бы еще выше. Но для погрузочно-разгрузочных работ механизмов почти
не было, всюду основная тяжесть работ ложилась на плечи солдат. А ведь
сколько разговоров было задолго до войны о механизмах, хотя бы
простейших, для облегчения труда грузчиков! Издавались плакаты с
изображениями всевозможных механизмов, как будто надо было убеждать
кого-то в бесспор

Держу в руках пожелтевшую от времени газетную страницу — послание из далекого 44-го.
Меня заинтересовало опубликованное в газете «Советская
Белоруссия» 9 августа 1944 года письмо воинов 673-го Минского
стрелкового полка 220-й Оршанской стрелковой дивизии жителям города
Минска.
Читаешь это послание и соприкасаешься с героическим прошлым нашей Родины.


 


Цитирую отрывок:

«Товарищи
рабочие и служащие! Вам, освобожденным трудящимся города Минска,
наш фронтовой привет… Навсегда останется в памяти исторический день 3
июля 1944 года. В этот день в 5 часов 30 минут батальон гвардии
старшего лейтенанта тов. Дюдина одним из первых ворвался в город Минск.
Невозможно описать торжественную картину встречи минчан с доблестными
воинами Красной Армии.

На улицах Пушкина, Советской, на западном вокзале, над Домом Красной
Армии реют семь вывешенных нами красных флагов. Дорого заплатила
проклятая немчура за ваши слезы и страдания, за разрушения в городе.
Только нашей частью убито более 300 немецких солдат и офицеров,
захвачено много оружия, автомашин, боеприпасов и продовольственных
складов врага.

Мы прошли немалый боевой путь. За 25 дней наступления принимали
участие в разгроме мощных укрепленных бастионов немцев — городов Орша,
Борисов, прикрывающих подступы к Минску. Наши славные воины дрались
за освобождение городов Ивенец, Лида, освободили сотни деревень.
В сложных боевых условиях мы первыми форсировали реки Березина, Неман
и, укрепившись на занятых плацдармах, обеспечили переправу наших
воинских частей. За 25 дней с боями прошли на запад более 600
километров.

Имена подполковника Даненкова, Груздева, гвардии старшего лейтенанта
Дюдина, старшего лейтенанта Мышинского, сержанта Колумбетова, старшего
сержанта Мусалиева, сержанта Скибы, красноармейцев Дьяконова, Назарова,
Поводырёва и других, проявивших личные подвиги при освобождении города
Минска, навсегда останутся яркими образами в боевых традициях нашей
части.

Вашему городу вновь возвращена жизнь и свобода. Много вам придется
поработать, чтобы восстановить столицу Белоруссии. Мы уверены,
что как ни тяжелы раны, они вашими самоотверженными усилиями будут
залечены в кратчайший срок… »

Подписали письмо пять человек, еще столько же фамилий упоминается в тексте. Кто же они, герои-освободители?

В свое время, работая в Центральном военном архиве в Подольске,
мне удалось установить, что в числе 53 частей, удостоенных почетного
наименования «Минских»,
был и 673-й стрелковый полк. Его командир — подполковник Кузьма
Данилович Даненков, замполит — подполковник Иван Яковлевич Груздев,
наш земляк — родом из Витебска. Передовой отряд 220-й Оршанской
стрелковой дивизии возглавлял командир 2-го стрелкового батальона
старший лейтенант Зиновий Андреевич Дюдин.

В письме называется семь красных полотнищ, которые были водружены
в Минске 3 июля 1944 года. Всего было три группы по четыре человека
в каждой. Кто же водружал эти флаги?

Над Домом Красной Армии (теперь Дом офицеров) — старший сержант Арсений Николаевич Скиба, сержант Асан Колумбетов и А. Мусалиев.

 



З. Дюдин

 

 

 



А. Скиба









А. Ляпустин

 



Над зданием железнодорожного вокзала — младший сержант Афанасий
Григорьевич Ляпустин. Он же установил и второй флаг у постамента
памятника Ленину возле Дома правительства.

На третьем этаже Дома правительства знамя водрузил сержант Василий Петрович Митюков.

Над зданием горисполкома — лейтенант Михаил Михайлович Четвериков, комсорг 673-го полка.

Над зданием Театра оперы и балета — сержант Н. Гонтарь. На одном
из зданий по улице Советской — командир отделения сержант Василий
Иванович Рагулин.

Мне посчастливилось вести переписку со всеми этими воинами,
а с сержантами Скибой и Рагулиным, капитаном Мышинским лично
встречаться. Замечу, что в боях за Беларусь летом 44-го комбат Зиновий
Андреевич Дюдин был трижды награжден орденом Красного Знамени —
за Оршу, Минск и Гродно. Замполит 2-го стрелкового батальона Григорий
Егорович Мышинский за освобождение Минска и Гродно получил ордена
Красной Звезды и Отечественной войны II степени. Сержанту Скибе орден
Славы III степени вручен за водружение флага над Домом Красной Армии.
Правда, это произошло только в 1948 году, когда воин получил награду
из рук военкома города Харькова. Человек по натуре очень скромный,
Арсений Николаевич в ответ заметил: «Неужели за водружение флага ордена дают?»
Автор: Борис ДОЛГОТОВИЧ, подполковник в отставке, кандидат исторических наук.

Друзья мои,я знаю,что это событие не относится ко второй мировой войне,но там тоже погбло много солдат прежде всего танкистов,а мирное насиление страдало от бунтов!




Правительственный кризис

В феврале 1948 года коалиционный кабинет, в который входили члены всех крупных партий республики, претерпел острый политический кризис. Причиной его стало требование представителей Национал-социалистической партии предоставить отчет о действиях МВД, возглавляемого членом коммунистической партии, поскольку его действия были сочтены попыткой провести политически мотивированную чистку личного состава.[1]. Когда МВД отказалось выполнить указания кабинета, министры от Национал-социалистической, Народной и Демократической партии подали в отставку, предполагая тем самым повлечь роспуск правительства и новые выборы. Однако Социал-демократическая партия это решение не поддержала, и два беспартийных министра тоже, и, таким образом, поскольку покинули свои посты лишь 12 из 26 членов кабинета, правительство, которое тогда возглавлял коммунист Клемент Готвальд сохранило свои полномочия, и премьер-министр потребовал от президента Бенеша мандат на замещение выбывших министров новыми[2].
[править]
Политический кризис

Воспользовавшись моментом, компартия перешла в наступление, организовав по всей стране массовые митинги и стачки в поддержку своей точки зрения. Наиболее крупным мероприятием стал митинг на Староместской площади в Праге 21 февраля, когда, несмотря на аномально холодную для региона погоду (минус 25 градусов), собралось более 100 тыс. чел.[3]. 24 февраля началась одночасовая забастовка в поддержку коммунистов, в которой поучаствовало свыше 2,5 миллионов человек[4]. После жарких дискуссий Социал-демократическая партия встала на сторону коммунистов, а по ходу дела сменилось руководство и в Национал-социалитической и Народной партиях, где восторжествовали сторонники союза с компартией[5].
[править]
Последствия

Под сильным давлением и под угрозой новой всеобщей забастовки Бенеш вынужден был принять отставку кабинета и утвердить новый состав правительства, в котором 11 постов занимали коммунисты[6]. 27 февраля новое правительство было приведено к присяге.

Вслед за этим начались гонения на оппозиционеров, порядка 250 тыс. членов оппозиционных партий лишились работы и порядка 3 тыс. чел. вынуждены были эмигрировать.[7]
[править]
Реакция международного сообщества

Вопреки бытующему мнению о причастности советской армии к событиям февраля, на территории Чехословакии в тот момент вообще отсутствовали подразделения советских войск[8], и, несмотря на просьбы Готвальда, СССР отказался даже провести маневры в пограничной зоне[9]. США, Франция и Великобритания ограничились моральным осуждением действий компартии[10]
[править]
Оценки в историографии

По аналогии с Октябрьской революцией в России существовал широкий спектр оценок. Примером крайне противоположных являются следующие:
Февральская революция являлась коммунистическим переворотом в Чехословакии, осуществлённый Коммунистической партией Чехословакии и на двадцать лет ограничивший демократические права и свободы в Чехословакии.
Февральская революция являлась социалистической революцией, в результате которой чехословацкий рабочий класс под руководством Коммунистической партии Чехословакии сверг буржуазную республику и установил диктатуру пролетариата

22 июня 1941 года. 04:00 утра. Без объявления войны фашистская Германия и её союзники напали на Советский Союз. Бомбардировкам подверглись Рига, Виндава, Либава, Шауляй, Каунас, Вильнюс, Гродно, Лида, Волковыск, Брест, Кобрин, Слоним, Барановичи, Бобруйск,Житомир, Киев, Севастополь и многие другие города, железнодорожные узлы, аэродромы, военно-морские базы СССР, осуществлялся артиллерийский обстрел пограничных укреплений и районов дислокации советских войск вблизи границы от Балтийского моря до Карпат. В 5-6 часов немецко-фашистские войска перешли Государственную границу СССР и повели наступление в глубь советской территории. Началась Великая Отечественная война.

Летом 1941 года на Ленинград шла группа армий "Север", общей численностью 500 тысяч человек, под командованием генерал-фельдмаршала фон Лееба. Леебу поручалось уничтожить части Красной армии, расположенные в Прибалтике, развить наступление, захватить все военно-морские базы на Балтийском море и к 21 июля овладеть Ленинградом. 9 июля был занят Псков. 10 июля немецкие танки прорвали фронт и пошли на Лугу. До Ленинграда оставалось 180 километров. 21 августа немцы заняли станцию Чудово, перерезали Октябрьскую железную дорогу и через 8 дней овладели Тосно. 30 августа пал крупный железнодорожный узел Мга. Последняя железная дорога, соединяющая Ленинград со страной, оказалась в руках немцев. 8 сентября 1941 года гитлеровцы захватили у истока Невы город Шлиссельбург, окружив Ленинград с суши. Началась 871-дневная блокада Ленинграда.

Тучи над городом встали...

Сначала мы блокируем Ленинград и разрушаем город артиллерией и авиацией... Весной мы проникнем в город... вывезем всё, что осталось живое, в глубь России или возьмём в плен, сровняем Ленинград с землёй и передадим район севернее Невы Финляндии.

Из тезисов немецкого доклада "О блокаде Ленинграда", 21 сентября 1941 года, Берлин


На момент установления блокады в городе находилось 2 миллиона 544 тысячи человек, в том числе около 400 тысяч детей. Кроме того, в пригородных районах, то есть тоже в кольце блокады, осталось 343 тысячи человек. В сентябре, когда начались систематические бомбардировки, обстрелы и пожары, многие хотели выехать, но пути уже были отрезаны.

Горожане начали готовиться к осаде: люди бросились изымать средства из сберкасс, за несколько часов был выбран весь денежный запас по городу. У всех магазинов выстроились огромные очереди. На самом деле в осаду мало кто верил, но по старой привычке запасались сахаром, мукой, мылом, солью. Даже по официальным данным спрос на эти продукты в некоторых районах превышал 500 процентов.

Управление НКВД по Ленинградской области произвело обследование состояния хранения НЗ (неприкосновенного запаса) продовольствия. В своем донесении под грифом "совершенно секретно" на имя секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) управление сообщало, что "кладовые непригодны для хранения продуктов, не соблюдаются требования санитарного надзора, неприкосновенный запас подвергнут порче. Из-за течи воды с потолка подмочены мешки с сухофруктами, сливочное масло покрыто плесенью, рис и горох заражены клещом, мешки с сухарями разорваны крысами, покрыты пылью и пометом грызунов".

Слушай, Ленинград! Говорит Лондон... Лондон с вами... Ленинградцы, помните! В ответ на бомбы, сброшенные на ваш город, сбрасываются бомбы на столицу неприятеля. Победа за нами. Да здравствует Ленинград!

Обращение Британской радиовещательной компании к гражданам Ленинграда, прозвучавшее в эфире 8 сентября 1941 года


Вечером 8 сентября, в 18 часов 55 минут на Ленинград обрушился невиданный ранее по ударной мощи налет вражеской авиации. Только за один заход бомбардировщиков на город было сброшено 6327 зажигательных бомб. Черные клубы дыма от 178 пожаров потянулись к небу. От немецкой бомбежки загорелись Бадаевские склады.

Ущерб складам был нанесен незначительный, но сам факт пожара породил устойчивую легенду, согласно которой при пожаре сгорели "стратегические запасы продовольствия", что и стало причиной последующего страшного голода. На самом деле во время этого пожара были уничтожены трехсуточный запас сахара и примерно полуторасуточный запас муки - то есть текущие запасы. По ведомости состояния товарных запасов, на Бадаевских складах тогда были лишь "соль, помидоры соленые технические, слива маринованная техническая, яблочная кожура, мыло семейное, сахарный песок, печенье, конфеты, желуди".

В отделе Спецфонда Информационного центра ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области хранится папка с грифом СО-3, дело № 2901 от 9 сентября 1941 года "О пожаре на Бадаевских складах". Эти документы не так давно были рассекречены и приняты на хранение. В этой папке содержатся протоколы допросов, квитанции, выписки из ведомостей товарных запасов, перечни складских помещений - все документы. Исследование показало, что продуктов, исходя из распределительных норм сентября и численности населения, хватило бы городу всего на день-два.

Никакого серьезного запаса в Ленинграде в принципе не существовало - город жил на привозных продуктах, питаясь "с колес". В конце июля 1941 года в наличии был примерно недельный запас продуктов. Более того, создать стратегические запасы продовольствия для города с почти трехмиллионным населением было практически невозможно, тем более в условиях августа-сентября того года. В первые дни блокады при довольно скудных нормах ежесуточно в городе расходовалось 2100 тонн муки. Годовой запас муки составил бы более 700 тысяч тонн, и условий для ее хранения не было.

Начало блокады

10 и 11 сентября был проведён переучёт всех съестных припасов, скота, птицы, зерна. Исходя из фактического расхода на обеспечение войск и населения, на 12 сентября имелось: муки и зерна на 35 дней, крупы и макарон на 30, мяса на 33 дня, жиров на 45, сахара и кондитерских изделий на 60 дней. Почти отсутствовали картофель и овощи. Чтобы растянуть ничтожные запасы муки, по решению Ленгорисполкома к ней подмешивалось 12 процентов солодовой, соевой и овсяной муки, 2,5 процента размолотых жмыхов и 1,5 процента отрубей.

С первых дней сентября в Ленинграде были введены продовольственные карточки. Закрылись столовые и рестораны. Весь скот, имевшийся в колхозах и госхозах, был забит, мясо сдали на заготовительные пункты. Кормовое фуражное зерно перевезли на мельницы с тем, чтобы перемолоть и использовать в качестве добавки к ржаной муке. Администрацию лечебных заведений обязали вырезать из карточек граждан, находящихся на лечении, талоны на продукты за время их пребывания в больницах. Такой же порядок распространялся и на детей, находившихся в детских домах. Занятия в школах были отменены до особого распоряжения.

Как только стало понятно, что город оказался в блокаде, настроение его жителей стало меняться в худшую сторону. Чтобы быть в курсе того, о чем думает население, военная цензура вскрывала все письма - некоторые, в которых горожане высказывали крамольные мысли, изымались. В августе 1941 года цензура изъяла 1,5 процента писем. В декабре - уже 20 процентов.

Строки из писем, изъятых военной цензурой (из архивных документов управления ФСБ по С.-Петербургу и области [материалы Управления НКВД по Ленинградской области]).:

"…Жизнь в Ленинграде с каждым днем ухудшается. Люди начинают пухнуть, так как едят горчицу, из нее делают лепешки. Мучной пыли, которой раньше клеили обои, уже нигде не достанешь".
"…В Ленинграде жуткий голод. Ездим по полям и свалкам и собираем всякие коренья и грязные листья от кормовой свеклы и серой капусты, да и тех-то нет".
"…Я был свидетелем сцены, когда на улице у извозчика упала от истощения лошадь, люди прибежали с топорами и ножами, начали резать лошадь на куски и таскать домой. Это ужасно. Люди имели вид палачей".

С 1 октября рабочие и инженерно-технические работники стали получать по карточкам 400 граммов хлеба в сутки, все остальные - по 200 граммов. Резко сократилась выдача других продуктов. С пивоваренных заводов забрали 8000 тонн солода и перемололи их. На мельницах вскрыли полы и собрали всю мучную пыль.

Дорога Жизни


ДОРОГА ЖИЗНИ. Фото из архивов Министерства обороны СССР



Для подвоза продовольствия и боеприпасов оставалась единственная коммуникация - по Ладожскому озеру. К началу войны оно было мало освоено и практически не изучено. 30 августа 1941 года Государственный Комитет Обороны принял решение о доставке грузов в Ленинград через Ладожское озеро. На западном берегу озера началось сооружение порта в небольшой бухте Осиновец, в 55 километрах от Ленинграда. 12 сентября 1941 года к причалам мыса Осиновец с восточного берега Ладожского озера пришли две баржи, доставив 626 тонн зерна и 116 тонн муки. Так начала действовать блокадная "артерия" Ленинграда, которую народ назвал "Дорогой жизни".

Коммуникация приобрела стратегическое значение - по ней направлялись в город из глубины страны пополнение в войска, боеприпасы, топливо. Отсюда они переправлялись на баржах и небольших судах на западный берег, а затем их доставляли в Ленинград по железной дороге. Пропускная способность этого пути была невелика. Сильные осенние штормы и непрерывные бомбардировки врага значительно замедляли темп перевозок.

С 12 сентября по 15 ноября, когда навигация официально закончилась, по Ладоге удалось доставить 24097 тонн зерна, муки и крупы, более 1130 тонн мяса и молочных продуктов и других грузов. Каждый рейс по озеру был подвигом. Осенние штормы на Ладоге делали невозможным судоходство.

Судов на Ладоге было крайне мало, и они не смогли существенно помочь голодающему городу. В ноябре Ладога стала понемногу затягиваться льдом. К 17 ноября толщина льда достигла 100 миллиметров, но этого было недостаточно для открытия движения. Ждали морозов. 20 ноября толщина льда достигла 180 миллиметров - на лёд вышли конные обозы. 22 ноября на лёд вышли машины. Так родилась ставшая знаменитой ледовая трасса, которую именовали Военно-автомобильной дорогой № 101.

Соблюдая интервалы, на небольшой скорости машины поехали по следу лошадей. 23 ноября в Ленинград завезли только 19 тонн продовольствия. Дело в том, что лед был хрупок; двухтонные грузовики везли по 2-3 мешка, тем не менее, несколько машин затонуло. Позже к грузовикам стали прикреплять сани, что позволило уменьшить давление на лёд и увеличить количество груза. Помогли и морозы - если 25 ноября в город завезли 70 тонн продовольствия, то через месяц уже 800 тонн. За это время затонуло 40 грузовиков.

Перерезать Дорогу жизни немцы стремились постоянно. В первые недели работы трассы немецкие лётчики безнаказанно расстреливали с бреющего полёта автомашины и бомбами разбивали лёд на трассе. Для прикрытия Дороги жизни командование Ленинградского фронта установило прямо на льду Ладоги зенитные орудия и пулемёты, а также привлекло истребительную авиацию. Результаты не замедлили сказаться - 16 января 1942 года на западный берег Ладоги вместо запланированных 2000 тонн было доставлено 2506 тонн грузов.

В начале апреля 1942 года растаял снег, и лёд на озере покрылся водой - порой на 30-40 сантиметров. Но движение по Дороге жизни не прерывалось. 24 апреля, когда начал разрушаться снежный покров, Ладожская ледовая трасса была закрыта. Всего с 24 ноября 1941 года по 21 апреля 1942 года через Ладожское озеро в Ленинград было доставлено 361309 тонн грузов, три четверти которых составляли продовольствие и фураж.

Дорога жизни была под особым контролем, но и на ней не обходилось без преступлений. Водители ухитрялись сворачивать с пути, расшивали мешки с продуктами, отсыпали по несколько килограммов и вновь зашивали. На пунктах приема хищения не обнаруживали - мешки принимали не по весу, а по количеству. Но если факт кражи доказывался, то водитель немедленно представал перед военным трибуналом, который обычно выносил смертный приговор.

125 блокадных грамм

Не шумите вокруг - он дышит,

Он живой еще, он все слышит...

Как из недр его вопли: "Хлеба!" -

До седьмого доходят неба...

Но безжалостна эта твердь.

И глядит из всех окон - смерть.

Анна Ахматова


С 13 ноября 1941 года норма выдачи хлеба населению была снижена. Теперь рабочие и инженерно-технические работники получали по 300 граммов хлеба, все остальные - по 150. 20 ноября и этот скудный паёк пришлось урезать. Население стало получать самую низкую норму за всё время блокады - 250 граммов на рабочую карточку и 125 граммов - на все остальные. В Ленинграде начался голод.

Эта цифра - "125 блокадных грамм с огнем и кровью пополам" - навсегда останется одним из символов блокады, хотя эти нормы просуществовали чуть более месяца. 125 граммов хлеба в сутки для иждивенцев были введены 20 ноября 1941-го, а заменены более высокими уже 25 декабря. Однако для жителей осажденного города это была катастрофа - у большинства их них, не привыкших делать какие-то серьезные запасы, ничего, кроме этого кусочка хлеба вперемешку с отрубями и жмыхом, не было. Но даже эти граммы удавалось получить не всегда.


БОМБЕЖКА ЛЕНИНГРАДА. Фото из архивов Министерства обороны СССР



В городе резко возросло количество краж, убийств с целью завладения продуктовыми карточками. Начались налеты на хлебные фургоны и булочные. В пищу шло все. Первыми были съедены домашние животные. Люди отдирали обои, на обратной стороне которых сохранились остатки клейстера. Чтобы заполнить пустые желудки, заглушить ни с чем не сравнимые страдания от голода, жители прибегали к различным способам изыскания пищи: ловили грачей, яростно охотились за уцелевшей кошкой или собакой, из домашних аптечек выбирали всё, что можно употребить в пищу: касторку, вазелин, глицерин; из столярного клея варили суп, студень.

Строки из писем, изъятых военной цензурой (из архивных документов управления ФСБ по С.-Петербургу и области [материалы Управления НКВД по Ленинградской области]).:

"…Наш любимый Ленинград превратился в свалку грязи и покойников. Трамваи давно не ходят, света нет, топлива нет, вода замерзла, уборные не работают. Самое главное - мучает голод".
"…Мы превратились в стаю голодных зверей. Идешь по улице, встречаешь людей, которые шатаются, как пьяные, падают и умирают. Мы уже привыкли к таким картинам и не обращаем внимания, потому что сегодня они умерли, а завтра я".
"…Ленинград стал моргом, улицы стали проспектами мертвых. В каждом доме в подвале склад мертвецов. По улицам вереницы покойников".

"В условиях особой обстановки Ленинграда возник новый вид преступлений… Все убийства с целью поедания мяса убитых в силу их особой опасности квалифицировались как бандитизм… Социальный состав лиц, преданных суду за совершение указанных выше преступлений, характеризуются следующими данными. По полу: мужчин - 36,5%; женщин - 63,5%. По возрасту: от 16 до 20 лет - 21,6%; от 20 до 30 лет - 23%; от 30 до 40 лет - 26,4%; старше 40 лет - 29%. По роду занятий: рабочих - 41%; служащих - 4,5%; крестьян - 0,7%; безработных - 22,4%; без определенных занятий - 31%… Из привлеченных к уголовной ответственности имели в прошлом судимости 2%".

Из докладной записки от 21 февраля 1942 г. военного прокурора Ленинграда А.И. Панфиленко секретарю Ленинградского обкома ВКП(б) А.А. Кузнецову


Деньги были, но ничего не стоили. Ничто не имело цены: ни драгоценности, ни картины, ни антиквариат. Только хлеб и водка - хлеб чуть дороже. В булочные, где выдавались по карточкам дневные нормы, стояли огромные очереди. Иногда между голодными людьми происходили драки - если хватало сил. Кто-то умудрялся вырвать у полумертвой старушки хлебный талон, кто-то мародерствовал по квартирам. Но большинство ленинградцев честно работали и умирали на улицах и рабочих местах, давая выжить другим.

Пришли и другие бедствия. В конце ноября ударили морозы. Ртуть в термометре приблизилась к отметке минус 40 градусов. Замёрзли водопроводные и канализационные трубы, жители остались без воды - теперь ее можно было брать только из Невы.

Вскоре подошло к концу топливо. Перестали работать электростанции, в домах погас свет, внутренние стены квартир покрылись изморозью. Ленинградцы начали устанавливать в комнатах железные печки-времянки. В них сжигали столы, стулья, платяные и книжные шкафы, диваны, паркетные плитки пола, а затем и книги. Но, подобного топлива хватило ненадолго. К декабрю 1941 года город оказался в ледяном плену. Улицы и площади занесло снегом, закрывшим первые этажи домов.

В декабре 1941 года были зафиксированы первые случаи каннибализма. По данным УНКВД по Ленинградской области, за употребление человеческого мяса были арестованы в декабре 1941 года 43 человека, в январе 1942 года - 366, феврале - 612, марте - 399, апреле - 300, мае - 326, июне - 56. Затем цифры пошли на убыль, с июля по декабрь 1942 года были взяты с поличным всего 30 людоедов. Людоедов военные трибуналы приговаривали к расстрелу с конфискацией имущества. Приговоры были окончательными, обжалованию не подлежали и немедленно приводились в исполнение.

Город и его борьба


КОЛОННА САУ СУ-122 НАПРАВЛЯЕТСЯ НА ФРОНТ. Фото из архивов Министерства обороны СССР



Но город жил и боролся. Заводы продолжали выпускать военную продукцию. Голодные измученные люди находили в себе силы работать. Кировский завод оказался в опасной близости от расположения немецких войск, и тем не менее там круглосуточно шла работа по изготовлению танков. Мужчины, женщины и подростки стояли у станков. Завод бомбили, в цехах возникали пожары, но никто не покидал рабочих мест. Из ворот завода ежедневно выходили танки и шли прямиком на фронт. В ноябре - декабре 1941 года производство снарядов и мин превышало миллион штук в месяц.

В сентябре - октябре 1941 года немецкая авиация совершала по несколько налетов в день, и во всех случаях, независимо от количества появившихся самолетов, объявлялась воздушная тревога. Люди уходили в укрытия, подвалы и находились там по несколько часов до отбоя. Такое массовое отвлечение рабочих приводило к снижению темпов производства, и было принято решение при появлении одного-двух самолетов тревогу не объявлять. Сами рабочие настояли, чтобы работа не прекращалась даже при налете большого количества самолетов, если нет непосредственной угрозы заводу. Пришлось пойти и на такой риск - фронт требовал оружия.

Ленинград подготовился и к возможному прорыву немцев. На этот случай был разработан план уничтожения войск противника. На улицах и перекрёстках были возведены баррикады и противотанковые препятствия, построено 4100 дотов и дзотов, в зданиях оборудовано более 20 тысяч огневых точек.

В городе работали театры, ставились новые спектакли, работали музеи. Все то время, когда шла блокада, работало ленинградское радио. Для многих оно было единственной ниточкой, позволявшей почувствовать, что город живет. Когда радио замолчало, то в радиокомитет стали приходить люди с вопросами: "Что нам нужно сделать, чтобы снова включили радио? Без него невыносимо". Перед микрофоном в Доме радио была сделана деревянная подставка - на нее опирались выступавшие по радио поэты, писатели, дикторы.

10 декабря 1941 года директор Эрмитажа академик Орбели встречал гостей, пришедших на торжественное заседание, посвященное 500-летию поэта и ученого Алишера Навои. Заседание происходило в лекционном зале. Борис Пиотровский сделал доклад на тему "Мотивы древних восточных мифов в произведениях Навои". Ученый Николай Лебедев прочитал свои переводы стихов Навои. У него была последняя степень дистрофии - в зал его внесли друзья. Когда начался обстрел, никто не покинул заседание. Больше нигде в Советском Союзе в том году день рождения Навои не отмечали.

Зимой 1941 года многие ученые переселились в подвал Эрмитажа - так называемое "бомбоубежище № 3". В феврале 1942 года, в самые тяжелые дни там собрались архитекторы, среди которых был и академик Никольский. Они занялись проектом будущего Ленинграда - не просто реконструкции, а того, что они назвали "Проект возрождения Северной Пальмиры". Без света и тепла, голодные и замерзшие они создавали новый Ленинград.


1942 ГОД. Фото с сайта www.wikipedia.org



Параллельно органы НКВД фиксировали высказывания, направленные против ленинградских властей и советской власти в целом:
"Наши руководители довели народ до того, что люди стали убивать и есть своих детей, а мы, дураки, сидим и молчим. Народу нужно подниматься, пока все не умерли от голода. Пора кончать с этой войной (домохозяйка Корнетова, 28/29.1.42)".
"Удивляюсь, что в городе пока обходится дело без голодных бунтов. Очевидно, это объясняется физической слабостью людей. Население потеряло доверие к советской власти (режиссер "Ленфильма" Цехановский, 10.2.42)".
"Люди продолжают умирать от голода, а ленинградские руководители не обращают на это внимания. Они считают, что чем больше умрет людей, тем легче обеспечить продовольствием оставшихся в живых" (служащая конторы Ленмостстрой Эрман, 23.2.42)".

Зимой 1942 года было решено создать при радиокомитете симфонический оркестр. Его руководителем стал скрипач и дирижер Карл Элиасберг. Зимой 1942 года он настолько ослаб, что не мог ходить от истощения. 9 февраля его привезли в стационар на детских саночках с диагнозом "алиментарная дистрофия 2-й степени".

Но уже 9 апреля он провел репетицию созданного оркестра. Музыкантов искали по всему городу. Струнную группу подобрали, а с духовой возникла проблема: люди просто физически не могли дуть в духовые инструменты. Некоторые падали в обморок прямо на репетиции. Пришлось искать по фронтам. Позже музыкантов прикрепили к столовой горсовета - один раз в день они получали горячий обед.

2 июля 1942 года в Ленинград на самолете с Урала доставили партитуру 7-й симфонии Дмитрия Шостаковича. Композитор начал писать ее в блокадном городе, но был эвакуирован в Свердловск из-за болезни.


ДМИТРИЙ ШОСТАКОВИЧ. Фото с сайта hrono.ru



9 августа 1941 года немцы обещали занять Ленинград. Ровно год спустя в несломленном городе состоялась премьера 7-й симфонии Шостаковича, которую впоследствии назовут "Ленинградской". Зал был полон - очереди за билетами в Большой зал городской филармонии были длиннее, чем в булочные. Весь зал филармонии сиял электрическими огнями: электричество тогда включали раз в день совсем ненадолго. В финальной части симфонии, которая должна обозначать победу над фашизмом, зал встал и зааплодировал. Чтобы обеспечить концерт, артиллеристы, оборонявшие город, исполнили в тот день собственную симфонию - обстрел позиций противника был непрерывным, и ни один самолет в тот день не проник в воздушное пространство Ленинграда.

Город продолжал жить. 25 декабря 1941 года произошло первое повышение норм выдачи хлеба, рабочим на 100 граммов, служащим, иждивенцам и детям на 75 граммов. 24 января 1942 года ввели новые нормы снабжения хлебом. Рабочие стали получать 400 граммов, служащие 300, иждивенцы и дети 250, войска в первой линии 600, войска тыловых частей 400 граммов. 11 февраля паёк снова был увеличен.

Жителей старались эвакуировать. Эвакуация из города началась еще в конце ноября 1941 года, но массовый характер он приняла лишь в январе 1942 года, когда окреп лёд. Из блокадного Ленинграда уезжали в первую очередь дети, женщины с детьми, больные, раненые и инвалиды. Эвакуации подлежали также научные работники, студенты, учащиеся ремесленных училищ, рабочие эвакуируемых заводов и их семьи.

В первой декаде февраля умерло 36606 человек (мужчин - 65,8 процента), во второй - 34852 (мужчин - 58,9 процента). Самая высокая смертность была зафиксирована в январе 1942 года - за один месяц умерло 96751 человек.


ТАНЯ САВИЧЕВА. Фото с сайта www.wikipedia.org



Хуже всего приходилось детям. Когда умирают взрослые - это тяжело, но понятно. А смерть детей сознание принимать отказывается. Среди обвинительных документов, представленных на Нюрнбергском процессе, была и маленькая записная книжка, которую вела двенадцатилетняя ленинградская девочка Таня Савичева. В книжке девять страниц, на шести из них - даты. Шесть страниц - шесть смертей.

"28 декабря 1941 года Женя умерла...

Бабушка умерла 25 января 1942-го.

17 марта - Лека умер.

Дядя Вася умер 13 апреля.

10 мая - дядя Лёша, мама - 15 мая.

Савичевы умерли. Умерли все.

Осталась одна Таня.


Таню обнаружили служащие специальных санитарных команд, обходившие ленинградские дома. Когда ее нашли, она была без сознания от голода. Вместе со 140 другими ленинградскими детьми в августе 1942 года девочку эвакуировали в село Красный Бор Горьковской области. Врачи два года боролись за ее жизнь. Таню перевели в расположенный в том же районе Понетаевский дом инвалидов с более квалифицированным медицинским обслуживанием. Но болезнь уже была неизлечимой. 24 мая Таню перевезли в Шатковскую районную больницу. Там 1 июля 1944 года она и умерла. Ее похоронили на поселковом кладбище.

В истории есть немало примеров, когда крепости и города сдавали из-за эпидемий. Ленинграду удалось этого избежать. Одним из самых страшных бедствий для города зимой 1941-42 годов стали полчища крыс. Особенно страдали от них обессилевшие от голода дети и старики. Крысы не только уничтожали и без того скудные запасы продовольствия, они были и потенциальными разносчиками чумы. Крыс ловили, пытались даже травить, но вскоре оставили эти попытки - чтобы не отравить людей (крыс тоже ели, если удавалось их поймать). И тогда санитарные врачи применили известный метод: отловленных крыс заразили крысиным тифом, опасным только для животных, и выпустили в популяцию.

25 марта 1942 года исполком Ленгорсовета в соответствии с постановлением ГКО об очистке Ленинграда принял решение о мобилизации всего трудоспособного населения на работы по очистке дворов, площадей и набережных. Измученные блокадой ленинградцы вышли на улицы и очистили город от завалов снега, льда, грязи, нечистот, трупов - весна была на подходе, а вместе с ней в городе могли начаться эпидемии. К 15 апреля ленинградцы с помощью солдат местного гарнизона привели в порядок более 12 тысяч дворов, очистили свыше 3 миллионов квадратных метров улиц, площадей и набережных, вывезли около миллиона тонн мусора и снега. К концу месяца в Ленинграде начали ходить трамваи.

Зима 1942-43 годов резко отличалась от предыдущей. По улицам города уже ходил общественный транспорт, не видно было снежных сугробов и мусора. Работали предприятия, получившие топливо и электроэнергию. Открылись школы, кинотеатры, почти во всех домах действовали водопровод и канализация, работали городские бани, имелся, хотя и небольшой, запас дров и торфа.

В 1943 году положение осаждённого Ленинграда значительно улучшилось. Весной ГКО принял Постановление о восстановлении предприятий Ленинграда. К концу года трудящиеся города частично или полностью ввели в действие 212 заводов и фабрик, выпускавших более 400 видов военной продукции. К зиме 1943-44 годов 99 процентов жилых домов имели уже действующий водопровод. Было отремонтировано 350 тысяч квадратных метров уличных магистралей, на 12 маршрутах стали курсировать 500 трамвайных вагонов.

Руководство


ПЛАКАТ ВРЕМЕН ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ. Фото с сайта www.wikipedia.org



10 июля 1941 года было создано Главное командование Северо-Западного направления, которое возглавил маршал Советского Союза К.Е. Ворошилов. После того как Красная Армия понесла в войне с Финляндией потери большие, чем потери вермахта при оккупации половины Европы, Сталин 8 мая 1940 года отстранил Ворошилова с поста наркома обороны. Можно сказать, что он его выгнал, потому что "красный маршал" едва не развалил работу оборонного ведомства.

Тем не менее, на ленинградский участок был послан именно он - больше, как выяснилось, посылать было некого. К тому же в июле и августе 1941 года внимание Ставки было поглощено событиями на центральном направлении, а в сентябре - катастрофой под Киевом.

21 июля Ворошилов своей властью остановил идущие к Ленинграду эшелоны и приказал выгрузить главные силы 1-й танковой дивизии. Совместно с двумя мотострелковыми полками НКВД они должны были контратаковать и разгромить финнов. Решение было чудовищно по своей глупости - на весах войны Ленинград и Петрозаводск имели совершенно разный вес, и к тому же в карельских озерных лесах танки были бесполезны. Лично возглавив неудачную атаку морских пехотинцев у Копорья, Ворошилов был легко ранен. Сталин, узнав о происшедшем, удостоил своего соратника несколькими крепкими эпитетами.

11 сентября Сталин снял Ворошилова и поставил на место командующего Ленинградским фронтом Жукова. 13 сентября Жуков прилетел в Ленинград. Приняв командование, он начал с того, что направил в войска приказ №0046, в котором объявлял "командному, политическому и рядовому составу", что любой, "оставивший без письменного приказа указанный ему для обороны рубеж, подлежит немедленному расстрелу". К сожалению, это было почти единственное, что он мог противопоставить мощи наступающего противника.

Жуков не знал жалости и неумолимо поднимал и поднимал измотанные беспрерывными боями войска в контратаку на многократно превосходившего их врага. Лишь ценой огромных жертв он сумел, в конце концов, замедлить немецкое наступление.

15 сентября немцы вплотную подошли к Ленинграду. Тяжелые танки KB прямо с конвейера Кировского завода отправлялись на передовые позиции. Но 16 сентября Гитлер снял с Ленинградского направления все ударные части и перекинул их под Москву. После этого фельдмаршал Лееб ослабил натиск и вместо штурма перешел к осаде.

Несмотря на то, что войска Ленинградского фронта держали оборону, вероятность прорыва немцев сбрасывать со счетов было нельзя. И поэтому было решено заминировать город. Все тот же маршал Ворошилов, теперь уже главком Северо-Западного направления, выдвинул стратегическую инициативу - заминировать и взорвать крупные ленинградские заводы и фабрики, электростанции и магистрали, мосты, а также Балтийский флот, чтобы они не достались наступающим войскам противника. В принципе, подобное предложение уже выдвигалось за пару десятков лет до этого - в годы гражданской войны похожий план обсуждался на тот случай, если Юденич захватит Петроград. Идею Ворошилова поддержали А.Жданов и А.Кузнецов.

325 тысяч килограммов взрывчатки (тола и динамита) было уложено в основание предприятий и зданий различного назначения, которые по команде должны были взлететь на воздух. Город, превращенный в руины вместе с домами и памятниками, перестал бы существовать.

В эти же дни Военный совет Ленфронта принял постановление по осуществлению "Плана мероприятий по организации и проведению в жизнь специальных мер по выводу из строя важнейших промышленных и иных предприятий Ленинграда на случай вынужденного отхода наших войск". Эта операция должна была одновременно уничтожить свыше нескольких тысяч городских объектов, весь подвижной состав, все стационарные энергетические узлы и установки, кабели и железнодорожные депо, телеграфные и телефонные станции, установки водоканала и многое другое.


АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ КОСЫГИН



За 900 дней блокады ответственность должно нести партийное руководство, и в первую очередь самый бездарный чиновник - первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) товарищ А.А.Жданов, который к героическому подвигу жителей города никакого отношения не имел. Первый секретарь блокаду "проспал": много пил, много ел, занимался физкультурой, чтобы сбросить лишний вес, на передовую не ездил и хозяйством не занимался. По сути дела, город был на приехавшем осенью 1941 года в Ленинград уполномоченном ГКО Алексее Косыгине, который никогда не подчеркивал свою роль в обороне Ленинграда. Он налаживал движение на Дороге жизни, ликвидировал заторы, улаживал разногласия гражданских и военных властей. Доставка угля, нефти, мобилизация коммунистов для охраны складов с продовольствием, эвакуация специалистов, эвакуация детей, вывоз заводского оборудования - всем этим занимался именно он.

В блокадном Ленинграде о Косыгине, в отличие от Жданова, говорили очень хорошо. Рассказывали почти святочную, но вполне правдивую историю о том, как он подобрал на улице умирающего мальчика - у того, лежавшего среди окоченевших трупов, чуть шевельнулся палец. Косыгин выходил его, подкормил, отправил на Большую землю - и навсегда об этом забыл. Цифры продовольственных поставок, количество тонн топлива, завезенного на электростанции, он и в старости помнил до последней запятой, а людей, которым помог, выбросил из головы. Ничего особенного, с его точки зрения, в этом не было.

После чудовищно тяжёлой зимы наступила весна 1942 года. Питание населения и войск улучшилось. В результате работы Дороги жизни ленинградцы стали получать мясо, жиры, крупу, но ещё в ограниченном количестве.

Прорыв и снятие блокады

Слава и тебе, великий город,
Сливший воедино фронт и тыл.
В небывалых трудностях который
Выстоял. Сражался. Победил.

Вера Инбер, 1944 год


2 декабря 1942 года Ставка Верховного главнокомандующего утвердила план операции Волховского и Ленинградского фронтов, условно названный "Искра". Местом прорыва блокады был избран узкий выступ, разделявший войска фронтов. Учитывая выгодную обстановку, сложившуюся к началу следующего года, Ставка приказала 12 января 1943 года перейти в наступление южнее Ладожского озера и прорвать блокаду Ленинграда.

12 января 1943 года в 9 часов 30 минут утреннюю тишину разорвал залп "катюш" - во всей полосе наступления началась артиллерийская подготовка. Как только она закончилась, на лед вышли тысячи солдат. К концу первого дня наступления войска закрепились на двух плацдармах на левом берегу Невы. К полудню 18 января в районе Рабочих посёлков №5 и 1 произошла встреча двух фронтов. В ночь на 19 января 1943 года радио Ленинграда передало, что блокада прорвана.

18 января 1943 года ГКО принял решение о форсированном строительстве железнодорожной ветки, которая связала бы Ленинград со страной. За 18 дней строители проложили линию Шлиссельбург-Поляна протяжённостью 33 километра и возвели переправу через Неву. Утром 7 февраля жители Ленинграда восторженно встретили первый железнодорожный состав, пришедший прямо с Большой земли. С февраля по декабрь 1943 года по вновь построенной железной дороге прошло 3104 поезда.

14 января 1944 года в 9 часов 35 минут по противнику открыли огонь тяжёлые морские орудия из Кронштадта, с фортов и кораблей, а также многочисленная полевая артиллерия. Атака стрелковых частей 2-й армии началась в 10 часов 40 минут. К 27 января 1944 года войска Ленинградского и Волховского фронтов взломали оборону 18-й немецкой армии, разгромили её основные силы и продвинулись на 60 километров в глубину. Видя реальную угрозу окружения, немцы отступили. С освобождением Пушкина, Гатчины и Чудово блокада Ленинграда была полностью снята.

Вопросы, мифы и факты

Пункт 4. Предполагается город окружить тесным кольцом и... путем обстрела и бомбежки сравнять его с землей. Если будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты. В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения.

Из директивы начальник штаба Военно-морских сил об уничтожении города Ленинграда от 29 сентября 1941 года, Берлин


Можно ли было отдать город немцам?

В годы перестройки появилась популярная мысль, что надо было объявить Ленинград открытым городом - и тогда удалось бы избежать блокады. На самом деле это было невозможно. Руководство Германии придавало захвату Ленинграда первостепенное значение. Падение Ленинграда могло стать роковым для страны: был бы утерян Балтийский флот, порты Мурманcк и Архангельск, через которые шла помощь от союзников, уникальные промышленные объекты. Утрата "колыбели революции" означала бы огромные издержки в морально-политическом аспекте. Вполне вероятно, пала бы Москва, поскольку немцы получили бы возможность нанести по ней дополнительный удар с севера. Продолжая борьбу за Ленинград и жертвуя населением города, Сталин спасал Москву и Россию.

Приказ Гитлера недвусмысленно гласил: Ленинград должен исчезнуть с карты мира. Фюрер неоднократно требовал сравнять город с землей, истребить все его население, задушить голодом, подавить сопротивление защитников массированными воздушными и артиллерийскими ударами. Город не мог надеяться на снисхождение. В случае захвата Ленинграда его жители были бы обречены - немцы кормить их не собирались. Это в оккупированном Париже могла продолжаться обычная жизнь - против СССР велась война на уничтожение.

О сдаче города речи быть не могло. Но можно ли было избежать такого количества жертв и страданий? В известной степени да, если бы руководство Ленинграда проявило волю и летом 1941 года провело эвакуацию населения, сразу же ввело ограничения на изъятие денежных средств из сберкасс, а также вовремя установило бы карточную систему и закрепило население за магазинами. Власть обрекла город на голодную смерть, не сумев предвидеть развитие событий и сделать реальные прогнозы.

Сколько человек погибло в блокаду?

Точных данных до сих пор нет и, вероятно, никогда уже не будет. В документах советской стороны на Нюрнбергском процессе фигурировала цифра в 650 тысяч умерших. Эти данные основаны на примерном количестве захороненных на двух самых больших мемориальных кладбищах - Пискаревском и Серафимовском. Однако с первых же дней войны в Ленинград хлынул поток беженцев из западных районов страны. Сколько было беженцев и все ли они получили продуктовые карточки - не указывает ни одна сводка. Известно другое - во время эвакуации из блокадного Ленинграда по дороге в тыл от истощения и болезней умирал каждый четвертый. Разные исследования последних лет позволили назвать цифру в 1 миллион 200 тысяч погибших в блокадном Ленинграде. Когда полностью была снята блокада, в Ленинграде осталось лишь 560 тысяч жителей.
ГОЛОД КАК МЕТОД ВЕДЕНИЯ ВОЙНЫ

По нормам международного права, существовавшим на тот момент, организация голода считалась позволительным методом ведения военных действий. Только 8 июня 1977 года был принят Дополнительный протокол к Женевским конвенциям от 12 августа 1949 года - в его 14-й статье появилась фраза: "Запрещается использовать голод среди гражданского населения в качестве метода ведения военных действий".


Был ли суд над гитлеровцами за блокаду?

Один из самых стойких мифов, который до сих пор живет среди ленинградцев-блокадников - это миф о том, что на Нюрнбергском процессе фашистов судили и за организацию голодной блокады города. Действительно, Советский Союз представил в Нюрнберге документы, свидетельствующие о массовой гибели мирного населения. Вопрос о том, соответствовали или нет обстрелы Ленинграда и голодная блокада праву ведения войны, рассматривался и в период процесса над главными военными преступниками в Нюрнберге, и американским военным трибуналом в ходе процесса над командованием вермахта. Но в результате главнокомандующие группы армий "Север" фон Лееб и фон Кюхлер были признаны невиновными по общим обвинениям в блокаде Ленинграда, однако были осуждены за отдельные приказы и их последствия.

УТРО 22 ИЮНЯ 1941 г. Немецкие войска входят в город Брест. Видны брошенные нашими войсками нерасчехленные орудия и тягачи. (Фото немецкой фотохроники)

"Отражая вероломное и внезапное нападение гитлеровских захватчиков на Советский Союз, защитники Брестской крепости в исключительно тяжелых условиях проявили в борьбе с немецко-фашистскими агрессорами выдающуюся воинскую доблесть, массовый героизм и мужество, ставшие символом беспримерной стойкости советского народа".

(Из Указа Президиума Верховного Совета СССР от 08.05.1965).





На день нападения Германии на СССР в крепости дислоцировалось 7 стрелковых батальонов и 1 разведывательный, 2 артиллеристских дивизиона, некоторые спецподразделения стрелковых полков и подразделения корпусных частей, сборы приписного состава 6-й Орловской Краснознаменной и 42-й стрелковой дивизий 28-го стрелкового корпуса 4-й армии, подразделения 17-го Краснознаменного Брестского пограничного отряда, 33-го отдельного инженерного полка, часть 132-го батальона войск НКВД, штабы частей (штабы дивизий и 28-го стрелкового корпуса располагались в Бресте). Части не были развернуты по-боевому и не занимали позиций на пограничных рубежах.

Некоторые части или их подразделения находились в лагерях, на полигонах, на строительстве укрепрайона. К моменту нападения в крепости было от 7 до 8 тысяч советских воинов, здесь же жило 300 семей военнослужащих. С первых минут войны Брест и крепость подверглись массированным бомбардировам с воздуха и артиллеристскому обстрелу, тяжелые бои развернулись на границе, в городе и крепости. Штурмовала Брестскую крепость полностью укомплектованная немецкая 45-я пехотная дивизия (около 17 тысяч солдат и офицеров), которая наносила лобовой и фланговые удары во взаимодействии с частью сил 31-й пехотной дивизии, на флангах основных сил действовали 34-я пехотная и остальная часть 31-й пехотной дивизий 12-го армейского корпуса 4-й немецкой армии, а также 2 танковые дивизии 2-й танковой группы Гудериана, при активной поддержке авиации и частей усиления, имевших на вооружении тяжелые артиллерийские системы. Противник в течение получаса вел ураганный прицельный артобстрел по всем входным воротам в крепость, предмостным укреплениям и мостам, по артиллерии и автопарку, по складским помещениям с боеприпасами, медикаментами, продовольствием, по казармам, домам начальствующего состава, передвигая шквал артогня каждые 4 минуты на 100 м вглубь крепости. Следом шли ударные штурмовые группы врага.

В результате артобстрела и пожаров большинство складов и материальная часть, многие другие объекты были уничтожены или разрушены, перестал действовать водопровод, прервалась связь. Значительная часть бойцов и командиров была выведена из строя в самом начале военных действий, гарнизон крепости расчленен на отдельные группы. В первые минуты войны в бой с противником вступили пограничники на Тереспольском укреплении, красноармейцы и курсанты полковых школ 84-го и 125-го стрелковых полков, находившихся у границы, на Волынском и Кобринском укреплениях. Упорное сопротивление позволило утром 22 июня выйти из крепости примерно половине личного состава, вывести несколько пушек и легких танков в районы сосредоточения своих частей, эвакуировать первых раненых. В крепости осталось 3,5-4 тысяч советских воинов. Противник имел почти 10-кратное превосходство в силах. Он ставил цель, использовав внезапность нападения, захватить в первую очередь Цитадель, затем другие укрепления и принудить советский гарнизон к капитуляции. В первый день боев к 9 часам утра крепость была окружена. Передовые части 45-й немецкой дивизии попытались с ходу овладеть крепостью (по плану немецкого командования к 12 часам дня). Через мост у Тереспольских ворот штурмовые группы врага прорвались в Цитадель, в центре ее захватили доминирующее над другими постройками здание полкового клуба (бывшую церковь), где сразу же обосновались корректировщики артиллерийского огня. Одновременно противник развил наступление в направлении Холмских и Брестских ворот, надеясь соединиться там с группами, наступавшими со стороны Волынского и Кобринского укреплений. Этот замысел был сорван. У Холмских ворот в бой с врагом вступили воины 3-го батальона и штабных подразделений 84-го стрелкового полка, у Брестских - в контратаку пошли бойцы 455-го стрелкового полка, 37-го отдельного батальона связи, 33-го отдельного инженерного полка. Штыковыми атаками враг был смят и опрокинут.

Отступающих гитлеровцев плотным огнем встретили советские воины у Тереспольских ворот, которые к этому времени были отбиты у противника. Здесь закрепились пограничники 9-й погранзаставы и приштабных подразделений 3-й погранкомендатуры - 132-го батальона НКВД, бойцы 333-го и 44-го стрелковых полков, 31-го отдельного автобатальона. Они держали под прицельным ружейным и пулеметным огнем мост через Западный Буг, мешали противнику налаживать понтонную переправу через реку на Кобринское укрепление. Только немногим из прорвавшихся в Цитадель немецким автоматчикам удалось укрыться в здании клуба и в рядом стоящем здании столовой комсостава. Противник здесь был уничтожен на второй день. В последующем эти здания неоднократно переходили из рук в руки. Почти одновременно ожесточенные бои развернулись на всей территории крепости. С самого начала они приобрели характер обороны отдельных ее укреплений без единого штаба и командования, без связи и почти без взаимодействия между защитниками разных укреплений. Оборонявшихся возглавили командиры и политработники, в ряде случаев - принявшие на себя командование рядовые бойцы. В кратчайший срок они сплотили силы и организовали отпор немецко-фашистским захватчикам. Уже через несколько часов боев командование немецкого 12-го армейского корпуса вынуждено было направить на крепость все имеющиеся резервы. Однако, как доносил командир немецкой 45-й пехотной дивизии генерал Шлиппер, это "также не внесло изменения в положение. Там, где русские были отброшены или выкурены, через короткий промежуток времени из подвалов, водосточных труб и других укрытий появлялись новые силы, которые стреляли так превосходно, что наши потери значительно увеличивались". Противник безуспешно передавал через радиоустановки призывы к сдаче в плен, посылал парламентеров. Сопротивление продолжалось. Защитники Цитадели удерживали почти 2-километровое кольцо оборонительного 2-этажного казарменного пояса в условиях интенсивных бомбардировок, артобстрела и атак штурмовых групп противника. В течение первого дня они отбили 8 ожесточенных атак вражеской пехоты, блокированной в Цитадели, а также атаки извне, с захваченных противником плацдармов на Тереспольском, Волынском, Кобринском укреплениях, откуда гитлеровцы рвались ко всем 4 воротам Цитадели. К вечеру 22 июня противник закрепился в части оборонительной казармы между Холмскими и Тереспольскими воротами (позже использовал ее как плацдарм в Цитадели), захватил несколько отсеков казармы у Брестских ворот. Однако расчет врага на внезапность не оправдался; оборонительными боями, контратаками советские воины сковали силы противника, нанесли ему большие потери. Поздно вечером немецкое командование решило оттянуть из крепостных укреплений свою пехоту, создать за внешними валами блокадную линию, чтобы утром



23 июня вновь с артобстрела и бомбардировки начать штурм крепости. Бои в крепости приняли ожесточенный, затяжной характер, которого враг никак не ожидал. Упорное героическое сопротивление советских воинов встретили немецко-фашистские захватчики на территории каждого крепостного укрепления. На территории пограничного Тереспольского укрепления оборону держали воины курсов шоферов Белорусского пограничного округа под командованием начальника курсов старшего лейтенанта Ф.М. Мельникова и преподавателя курсов лейтенанта Жданова, транспортной роты 17-го погранотряда во главе с командиром старшим лейтенантом А.С. Черным совместно с бойцами кавалерийских курсов, саперного взвода, усиленных нарядов 9-й погранзаставы, ветлазарета, сборов физкультурников. Им удалось очистить от прорвавшегося противника большую часть территории укрепления, но из-за недостатка боеприпасов и больших потерь в личном составе удержать ее они не могли. В ночь на 25 июня остатки групп Мельникова, погибшего в боях, и Черного, форсировали Западный Буг и присоединились к защитникам Цитадели и Кобринского укрепления.



На Волынском укреплении к началу военных действий размещались госпитали 4-й армии и 28-го стрелкового корпуса, 95-й медико-санитарный батальон 6-й стрелковой дивизии, находилась немногочисленная часть состава полковой школы младших командиров 84-го стрелкового полка, наряды 9-й погранзаставы. На земляных валах у Южных ворот оборону держал дежурный взвод полковой школы. С первых минут вражеского вторжения оборона приобрела очаговый характер. Противник стремился пробиться к Холмским воротам и, прорвавшись, соединиться с штурмовой группой в Цитадели. На помощь из Цитадели пришли воины 84-го стрелкового полка. В черте госпиталя оборону организовали батальонный комиссар Н.С. Богатеев, военврач 2-го ранга С.С. Бабкин (оба погибли). Ворвавшиеся в госпитальные здания немецкие автоматчики зверски расправлялись с больными и ранеными. Оборона Волынского укрепления полна примеров самоотверженности бойцов и медперсонала, сражавшихся до конца в развалинах зданий. Прикрывая раненых, погибли медсестры В.П. Хорецкая и Е.И. Ровнягина. Захватив больных, раненых, медперсонал, детей, 23 июня гитлеровцы использовали их в качестве живого заслона, погнав впереди атакующих Холмские ворота автоматчиков. "Стреляйте, не жалейте нас!" - кричали советские патриоты. К концу недели очаговая оборона на укреплении затухла. Некоторые бойцы влились в ряды защитников Цитадели, немногим удалось пробиться из вражеского кольца. В Цитадели - самом крупном узле обороны - к концу дня 22 июня определилось командование отдельных участков обороны: в западной части, в районе Тереспольских ворот, ее возглавили начальник 9-й погранзаставы А.М. Кижеватов, лейтенанты из 333-го стрелкового полка А.Е. Потапов и А.С. Санин, старший лейтенант Н.Г. Семенов, командир 31-го автобата Я.Д. Минаков; воинов 132-го батальона - младший сержант К.А. Новиков. Группу бойцов, занявших оборону в башне над Тереспольскими воротами, возглавил лейтенант А.Ф. Наганов. К северу от 333-го стрелкового полка, в казематах оборонительной казармы сражались бойцы 44-го стрелкового полка под командованием помощника командира 44-го стрелкового полка по хозяйственной части капитана И.Н. Зубачева, старших лейтенантов А.И. Семененко, В.И. Бытко (с 23 июня). На стыке с ними у Брестских ворот сражались воины 455-го стрелкового полка под командованием лейтенанта А.А. Виноградова и политрука П.П. Кошкарова. В казарме 33-го отдельного инженерного полка боевыми действиями руководил помощник начальника штаба полка старший лейтенант Н.Ф. Щербаков, в районе Белого дворца - лейтенант А.М. Нагай и рядовой А.К. Шугуров - ответственный секретарь комсомольского бюро 75-го отдельного разведывательного батальона. В районе расположения 84-го стрелкового полка и в здании Инженерного управления руководство на себя взял заместитель командира 84-го стрелкового полка по политической части полковой комиссар Е.М. Фомин. Ход обороны требовал объединения всех сил защитников крепости. 24 июня в Цитадели состоялось совещание командиров и политработников, где решался вопрос о создании сводной боевой группы, формировании подразделений из воинов разных частей, утверждении их командиров, выделившихся в ходе боевых действий. Был отдан Приказ № 1, согласно которому командование группой возлагалось на капитана Зубачева, его заместителем назначен полковой комиссар Фомин. Практически они смогли возглавить оборону только в Цитадели. И хотя командованию сводной группы не удалось объединить руководство боями на всей территории крепости, штаб сыграл большую роль в активизации боевых действий. Штаб в своей деятельности опирался на коммунистов и комсомольцев, партийные организации, создаваемые в ходе боев. По решению командования сводной группы были предприняты попытки прорвать кольцо окружения. 26 июня пошел на прорыв отряд (120 человек, в основном сержанты) во главе с лейтенантом Виноградовым. За восточную черту крепости удалось прорваться 13 воинам, но они были схвачены врагом. Безуспешными оказались и другие попытки массового прорыва из осажденной крепости, пробиться смогли только отдельные малочисленные группы. Оставшийся маленький гарнизон советских войск продолжал сражаться с необыкновенной стойкостью и упорством. О непоколебимом мужестве бойцов гласят их надписи на крепостных стенах: "Нас было пятеро Седов, Грутов, Боголюб, Михайлов, Селиванов В. Мы приняли первый бой 22 июня 1941. Умрем, но не уйдем отсюда...", "26 июня 1941 г. Нас было трое, нам было трудно, но мы не пали духом и умираем, как герои", об этом свидетельствуют обнаруженные во время раскопок Белого дворца останки 132 воинов и надпись, оставленная на кирпичах: "Умираем не срамя". На Кобринском укреплении с момента военных действий сложилось несколько участков ожесточенной обороны.

На территории этого самого большого по площади укрепления находилось много складов, коновязей, артиллерийских парков, размещались в казармах, а также в казематах земляного вала (периметром до 1,5 км) личный состав, в жилом городке - семьи начсостава. Через Северные и Северо-западные, Восточные ворота укрепления в первые часы войны выходила в предусмотренные пункты сбора часть состава гарнизона, оснвные силы 125-го стрелкового полка (командир майор А.Э. Дулькейт) и 98-го отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона (командир капитан Н.И. Никитин). Жесткое прикрытие выхода из крепости через Северо-западные ворота воинов гарнизона, а затем и оборону казармы 125-го стрелкового полка возглавил батальонный комиссар С.В. Дербенев. Противнику удалось перебросить с Тереспольского укрепления на Кобринское понтонный мост через Западный Буг (по нему, срывая переправу, вели огонь защитники западной части Цитадели), захватить в западной части Кобринского укрепления плацдарм и двинуть туда пехоту, артиллерию, танки. В районе Западного форта и домов начсостава, куда проник противник, оборону возглавили командир батальона 125-го стрелкового полка капитан В.В. Шабловский и секретарь партбюро 333-го стрелкового полка старший политрук И.М. Почерников. Оборона в этой зоне угасла к концу третьего дня. Напряженный характер носили бои в районе Восточных ворот укрепления, где в течение почти двух недель сражались бойцы 98-го отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона. Противник, форсировав Мухавец, двинул в эту часть крепости танки и пехоту. Перед бойцами дивизиона стояла задача - задержать врага в этой зоне, не дать ему возможности проникнуть на территории укрепления и сорвать выход частей из крепости. Возглавили оборону начальник штаба дивизиона лейтенант И.Ф. Акимочкин, в последующие дни вместе с ним и заместителем командира дивизиона по политчасти старший политрук Н.В. Нестерчук. В северной части главного вала в районе Северных ворот в течение двух дней сражалась группа бойцов из разных подразделений (из тех, кто прикрывал выход и был ранен или не успел уйти) под руководством командира 44-го стрелкового полка майора П.М. Гаврилова. На третий день защитники северной части главного вала отошли в Восточный редюит (форт), где находилась часть 393-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона, транспортная рота 333-го стрелкового полка, учебная батарея 98-го отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона, воины других частей. Здесь же в укрытии находились семьи командиров. Всего собралось около 400 человек. Руководили обороной форта майор Гаврилов, заместитель по политчасти политрук С.С. Скрипник из 333-го стрелкового полка, начальник штаба - командир 18-го отдельного батальона связи капитан К.Ф. Касаткин. В ходе боев из коммунистов разных частей была создана партийная организация, сформированы роты и назначены их командиры, развернут лазарет, который возглавила лейтенант медицинской службы Р.И. Абакумова, организованы наблюдательный и командный пункты, налажено взаимодействие отдельных участков. В земляных валах, окружающих форт, прорыты окопы, на валах и во внутреннем дворе установлены пулеметные точки. Форт стал неприступным для немецкой пехоты. По свидетельству противника, "сюда нельзя было подступиться, имея только пехотные средства, так как превосходно организованный ружейный и пулеметный огонь из глубоких окопов и подковообразного двора скашивал каждого приближающегося. Оставалось только одно решение - голодом и жаждой принудить русских сдаться в плен...". Гитлеровцы методически целую неделю атаковали крепость. Советским воинам приходилось отбивать по 6-8 атак в день. Рядом с бойцами были женщины и дети. Они помогали раненым, подносили патроны, участвовали в боевых действиях. Фашисты пустили в ход танки, огнеметы, газы, поджигали и скатывали с внешних валов бочки с горючей смесью. Горели и рушились казематы, нечем было дышать, но когда в атаку шла вражеская пехота, снова завязывались рукопашные схватки. В короткие промежутки относительного затишья в репродукторах раздавались призывы сдаваться в плен. Находясь в полном окружении, без воды и продовольствия, при острой нехватке боеприпасов и медикаментов гарнизон мужественно сражался с врагом. Только за первые 9 дней боев защитники крепости вывели из строя около 1,5 тысяч солдат и офицеров противника. К концу июня враг захватил большую часть крепости, 29 и ЗО июня гитлеровцы предприняли непрерывный двухсуточный штурм крепости с использованием мощных (500 и 1800-килограммовых) авиабомб. 29 июня погиб, прикрывая с несколькими бойцами группу прорыва, Кижеватов. В Цитадели 30 июня гитлеровцы схватили тяжелораненых и контуженых капитана Зубачева и полкового комиссара Фомина, которого фашисты расстреляли недалеко от Холмских ворот. 30 июня после длительного обстрела и бомбежки, завершившихся ожесточенной атакой, гитлеровцы овладели большой частью сооружений Восточного форта, захватили в плен раненых. В результате кровопролитных боев и понесенных потерь оборона крепости распалась на ряд изолированных очагов сопротивления. До 12 июля в Восточном форту продолжала сражаться небольшая группа бойцов во главе с Гавриловым, позже, вырвавшись из форта,- в капонире за внешним валом укрепления. Тяжело раненные Гаврилов и секретарь комсомольского бюро 98-го отдельного противотанкового артиллерийского дивизиона, заместитель политрука Г.Д. Деревянко 23 июля попали в плен. Но и позже 20-х чисел июля в крепости продолжали сражаться советские воины. Последние дни борьбы овеяны легендами. К этим дням относятся надписи, оставленные на стенах крепости ее защитниками: "Умрем, но из крепости не уйдем", "Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина. 20.11.41 г.". Ни одно из знамен воинских частей, сражавшихся в крепости, не досталось врагу. Знамя 393-го отдельного артиллерийского дивизиона закопали в Восточном форту старший сержант Р.К. Семенюк, рядовые И.Д. Фольварков и Тарасов. 26.09.1956 года оно было откопано Семенюком. В подвалах Белого дворца, Инженерного управления, клуба, казармы 333-го полка держались последние защитники Цитадели. В здании Инженерного управления и Восточном форту гитлеровцы применили газы, против защитников казармы 333-го полка и 98-го дивизиона, капонира в зоне 125-го полка - огнеметы. С крыши казармы 333-го стрелкового полка к окнам были спущены взрывчатые вещества, но раненные взрывами советские воины продолжали стрелять до тех пор, пока стены здания не были разрушены и сровнены с землей. Противник вынужден был отметить стойкость и героизм защитников крепости. В июле командир 45-й немецкой пехотной дивизии генерал Шлиппер в "Донесении о занятии Брест-Литовска" сообщал: "Русские в Брест-Литовске боролись исключительно упорно и настойчиво. Они показали превосходную выучку пехоты и доказали замечательную волю к сопротивлению".

Операция «Цитадель» — генеральное наступление Германской армии на Восточном фронте в 1943 г. — имела целью окружение войск Центрального (К. К. Рокоссовский) и Воронежского (Н. Ф. Ватутин) фронтов в районе города Курск путём встречных ударов с севера и юга под основание курского выступа, а также разгром советских оперативных и стратегических резервов восточнее основного направления главного удара (в том числе и в районе ст. Прохоровка). Основной удар с южного направления наносился силами 4-й танковой армии (командующий — Герман Гот, 48 тк и 2 тд СС) при поддержке армейской группы «Кемпф» (В. Кемпф).

Танкисты 2-й танковой дивизии СС «Дас Райх» получают приказ о наступлении, июль 1943. (подпись к снимку некорректна, т.к. в июле 1943 г. в частях ваффен-СС не было изображенных на фотографии танков PzKpfv V "Panther" - они были сведены в армейскую 10 тбр. Таким образом, снимок относится к существенно более позднему периоду - не ранее осени 1943г.)

На начальной стадии наступления 48-й танковый корпус (ком.: О. фон Кнобельсдорф, нач. штаба: Ф. фон Меллентин, 527 танков, 147 САУ), являвшийся наиболее сильным соединением 4 танковой армии, в составе: 3 и 11 танковых дивизий, механизированной (танково-гренадерской) дивизии «Великая Германия», 10 танковой бригады и 911 отд. дивизиона штурмовых орудий, при поддержке 332 и 167 пехотных дивизий, имел задачей прорыв первой, второй и третьей линий обороны частей Воронежского фронта из района Герцовка — Бутово в направлении Черкасское — Яковлево — Обоянь. При этом предполагалось, что в районе Яковлево 48 тк соединится с частями 2 тд СС (окружив тем самым части 52 гв.сд и 67 гв.сд), произведет смену частей 2 тд СС, после чего части дивизии СС предполагалось использовать против оперативных резервов Красной Армии в районе ст. Прохоровка, а 48 тк должен был продолжить действия на основном направлении Обоянь — Курск.

Для выполнения поставленной задачи частям 48 тк в первый день наступления (день «Х») требовалось взломать оборону 6 гв. А (генерал-лейтенант И. М. Чистяков) на участке стыка 71 гв.сд (полковник И. П. Сиваков) и 67 гв.сд (полковник А. И. Баксов), захватить крупное село Черкасское и осуществить прорыв бронетанковыми частями в направлении села Яковлево. Планом наступления 48 тк определялось, что село Черкасское должно было быть захвачено к 10:00 5 июля. А уже 6 июля части 48 тк. должны были достичь города Обоянь.

Однако в результате действий советских частей и соединений, проявленными ими мужеству и стойкости, а также заблаговременно проведённой ими подготовке оборонительных рубежей, на данном направлении планы вермахта были «существенно скорректированы» — 48 тк не дошёл до Обояни вовсе.

Факторами, определившими непозволительно медленный темп продвижения 48 тк в первый день наступления стали хорошая инженерная подготовка местности советскими частями (начиная от противотанковых рвов практически на всём протяжении обороны и заканчивая радиоуправляемыми минными полями), огонь дивизионной артиллерии, гвардейских миномётов и действия штурмовой авиации по скопившимся перед инженерными заграждениями танкам противника, грамотное расположение противотанковых опорных пунктов (№ 6 южнее Коровина в полосе 71 гв.сд, № 7 юго-западнее Черкасского и № 8 юго-восточнее Черкасского в полосе 67 гв.сд), быстрое перестроение боевых порядков батальонов 196 гв.сп (полковник В. И. Бажанов) на направлении главного удара противника южнее Черкасского, своевременный манёвр дивизионным (245 отп, 1440 сап) и армейским (493 иптап, а также 27 оиптабр полковника Н. Д. Чеволы) противотанковым резервом, относительно удачные контратаки во фланг вклинившимся частям 3 тд и 11 тд с привлечением сил 245 отп (подполковник М. К. Акопов, 39 танков M3) и 1440 сап (подполковник Шапшинский, 8 СУ-76 и 12 СУ-122), а также не до конца подавленное сопротивление остатков боевого охранения в южной части села Бутово (3 бат. 199 гв.сп, капитан В. Л. Вахидов) и в районе рабочих бараков юго-западнее с. Коровино, которые являлись исходными позициями для наступления 48 тк (захват данных исходных позиций планировалось произвести специально выделенными силами 11 тд и 332 пд до конца дня 4 июля, то есть в день «Х-1», однако сопротивление боевого охранения так и не было полностью подавлено к рассвету 5 июля). Все вышеперечисленные факторы повлияли как на скорость сосредоточения частей на исходных позициях перед основной атакой, так и на их продвижение в ходе самого наступления.

Пулемётный расчёт ведёт огонь по наступающим немецким частям

Также на темпе наступления корпуса сказались недоработки немецкого командования при планировании операции и плохо отработанное взаимодействие танковых и пехотных частей. В частности дивизия «Великая Германия» (В. Хейерляйн, 129 танков (из них 15 танков Pz.VI), 73 САУ) и приданная ей 10 тбр (К. Декер, 192 боевых и 8 командирских танков Pz.V) в сложившихся условиях боя оказались неповоротливыми и несбалансированными соединениями. В результате всю первую половину дня основная масса танков была скучена в узких «коридорах» перед инженерными заграждениями (особенно большие затруднения вызвало преодоление заболоченного противотанкового рва западнее Черкасского), попала под комбинированный удар советской авиации (2-я ВА) и артиллерии — из ПТОП № 6 и № 7, 138 гв.ап (подполковник М. И. Кирдянов) и двух полков 33 отпабр (полковник Штейн), понесла потери (особенно в офицерском составе), и не смогла развернуться в соответствии с графиком наступления на танкодоступной местности на рубеже Коровино — Черкасское для дальнейшего удара в направлении северных окраин Черкасского. При этом, преодолевшим противотанковые заграждения пехотным частям в первой половине дня приходилось полагаться в основном на собственные огневые средства. Так, например, находившаяся на острие удара дивизии «ВГ» боевая группа 3-го батальона фузилёрского полка в момент первой атаки оказалась вообще без танковой поддержки и понесла чувствительные потери. Обладая огромными бронетанковыми силами, дивизия «ВГ» долгое время фактически не могла ввести их в бой.

Результатом образовавшихся заторов на маршрутах выдвижения также явилось несвоевременно проведенное сосредоточение артиллерийских частей 48 танкового корпуса на огневых позициях, что сказалось на результатах артподготовки перед началом атаки.

Необходимо отметить, что командир 48 тк стал заложником ряда ошибочных решений вышестоящего начальства. Особенно негативно сказалось отсутствие у Кнобельсдорфа оперативного резерва — все дивизии корпуса были введены в бой практически одновременно утром 5 июля 1943 г., после чего надолго были втянуты в активные боевые действия.

Развитию наступления 48 тк днём 5 июля в наибольшей степени способствовали: активные действия сапёрно-штурмовых подразделений, поддержка авиации (более 830 самолёто-вылетов) и подавляющее количественное превосходство в бронетехнике. Также необходимо отметить инициативные действия частей 11 тд (И. Микл) и 911 отд. дивизиона штурмовых орудий (преодоление полосы инженерных заграждений и выход к восточным окраинам Черкасского механизированной группой пехоты и сапёров при поддержке штурмовых орудий).

Важным фактором успеха немецких танковых частей явился произошедший к лету 1943 г. качественный скачок в боевых характеристиках немецкой бронетехники. Уже в ходе первого дня оборонительной операции на Курской дуге проявилась недостаточная мощность противотанковых средств, находящихся на вооружении советский частей, при борьбе как с новыми немецкими танками Pz.V и Pz.VI, так и с модернизированными танками более старых марок (около половины советских иптап были вооружены 45-мм орудиями, мощность 76-мм советских полевых и американских танковых орудий позволяла эффективно уничтожать современные или модернизированные танки противника на дистанциях вдвое-втрое меньших эффективной дальности огня последних, тяжёлые танковые и самоходные части на тот момент практически отсутствовали не только в общевойсковой 6 гв. А, но и в занимавшей позади неё второй рубеж обороны 1 танковой армии М. Е. Катукова).

Только после преодоления во второй половине дня основной массой танков противотанковых заграждений южнее Черкасского, отразив ряд контратак советских частей, подразделения дивизии «ВГ» и 11 тд смогли зацепиться за юго-восточные и юго-западные окраины села, после чего бои перешли в фазу уличных. Около 21:00 комдив А. И. Баксов отдал распоряжение о выводе частей 196 гв.сп на новые позиции на север и северо-восток от Черкасского, а также к центру села. При отходе частями 196 гв.сп производилась установка минных полей. Около 21:20 боевая группа гренадеров дивизии «ВГ» при поддержке «Пантер» 10 тбр ворвалась в хутор Ярки (севернее Черкасского). Чуть позже 3 тд вермахта удалось захватить хутор Красный Починок (севернее Коровино). Таким образом, результатом дня для 48 тк вермахта стало вклинивание в первую полосу обороны 6 гв. А на 6 км, что фактически можно признать неудачей, особенно на фоне результатов достигнутых к вечеру 5 июля войсками 2 танкового корпуса СС (действовавшего восточнее параллельно 48 тк), менее насыщенного бронетанковой техникой, который сумел прорвать первый рубеж обороны 6 гв. А.

Организованное сопротивление в селе Черкасское было подавлено около полуночи 5 июля. Однако, установить полный контроль над селом немецкие части смогли только к утру 6 июля, то есть когда по плану наступления корпус уже должен был подходить к Обояни.

Таким образом, 71 гв.сд и 67 гв.сд, не обладая крупными танковыми соединениями (в их распоряжении были только 39 американских танков M3 различных модификаций и 20 САУ из состава 245 отп и 1440 сап) около суток удерживали в районе сел Коровино и Черкасское пять дивизий противника (из них три — танковые). В сражении 5 июля 1943 г. в районе Черкасского особенно отличились бойцы и командиры 196 и 199 гв. стрелковых полков 67 гв. дивизии. Грамотные и поистине героические действия бойцов и командиров 71 гв.сд и 67 гв.сд, позволили командованию 6 гв. А своевременно подтянуть армейские резервы к месту вклинивания частей 48 тк на стыке 71 гв.сд и 67 гв.сд и не допустить на данном участке общего развала обороны советских войск в последующие дни оборонительной операции.

В результате вышеописанных боевых действий село Черкасское фактически перестало существовать (по послевоенным свидетельствам очевидцев: «представляло собой лунный пейзаж»).

Героическая оборона села Черкасское 5 июля 1943 г. — один из наиболее удачных для советских войск моментов Курской битвы — к сожалению, является одним из незаслуженно забытых эпизодов Великой Отечественной войны[15].

В ходе зимнего наступления Красной армии и последовавшего контрнаступления вермахта на Восточной Украине в центре советско-германского фронта образовался выступ глубиной до 150 и шириной до 200 километров, обращенный в западную сторону (так называемая «Курская дуга»). На протяжении апреля — июня на фронте наступила оперативная пауза, в ходе которой стороны готовились к летней кампании.
[править]
Планы и силы сторон

Германское командование приняло решение провести крупную стратегическую операцию на курском выступе лета 1943 г. Планировалось нанести сходящиеся удары из районов городов Орёл (с севера) и Белгород (с юга). Ударные группы должны были соединиться в районе Курска, окружив войска Центрального и Воронежского фронтов Красной армии. Операция получила условное название «Цитадель». На совещании у Манштейна 10-11 мая план был скорректирован по предложению Готта: 2-й танковый корпус СС поворачивает от Обояньского направления по направлению к Прохоровке, где условия местности позволяют провести глобальное сражение с бронетанковыми резервами советских войск. И, исходя из потерь, продолжать наступление или перейти к обороне.(из допроса начштаба 4-й танковой армии генерала Фангора)

Для проведения операции немцы сосредоточили группировку, насчитывавшую до 50 дивизий (из них 18 танковых и моторизированных), 2 танковые бригады, 3 отдельных танковых батальона и 8 дивизионов штурмовых орудий, общей численностью, согласно советским источникам, около 900 тысяч человек. Руководство войсками осуществляли генерал-фельдмаршал Гюнтер Ханс фон Клюге (группа армий «Центр») и генерал-фельдмаршал Фриц Эрих фон Манштейн (группа армий «Юг»). Организационно ударные силы входили в состав 2-й танковой, 2-й и 9-й армий (командующий — генерал-фельдмаршал Вальтер Модель, группа армий «Центр», район Орла) и 4-й танковой армии, 24-го танкового корпуса и оперативной группы «Кемпф» (командующий — генерал Герман Гот, группа армий «Юг», район Белгорода). Воздушную поддержку немецким войскам оказывали силы 4-го и 6-го воздушных флотов.

Для проведения операции в район Курска были выдвинуты несколько элитных танковых дивизий СС:
1-я дивизия Лейбштандарт CC «Адольф Гитлер»
2-я танковая дивизия СС «Дас Райх»
3-я танковая дивизия СС «Тотенкопф»

Войска получили некоторое количество новой техники:
134 танка Pz.Kpfw.VI «Тигр» (ещё 14 — командирские танки)
190 Pz.Kpfw.V «Пантера» (ещё 11 — эвакуационные (без пушек) и командирские)
48 штурмовых орудия Sd.Kfz. 184 «Фердинанд»
всего 348 относительно новых танков и самоходок («Тигр» несколько раз применялся в 1942 г.).

При этом, правда, в составе немецких частей оставалось значительное количество откровенно устаревших танков и самоходок: 384 единицы (Pz.III, Pz.II, даже Pz.I). Также во время Курской битвы впервые были применены немецкие телетанкетки Sd.Kfz.302.

Советское командование приняло решение провести оборонительное сражение, измотать войска неприятеля и нанести им поражение, нанеся в критический момент контрудары по наступающим. С этой целью на обоих фасах курского выступа была создана глубоко эшелонированная оборона. В общей сложности было создано 8 оборонительных рубежей. Средняя плотность минирования на направлении ожидаемых ударов противника составляла 1500 противотанковых и 1700 противопехотных мин на каждый километр фронта.

Войска Центрального фронта (командующий — генерал армии Константин Рокоссовский) обороняли северный фас Курского выступа, а войска Воронежского фронта (командующий — генерал армии Николай Ватутин) — южный фас. Войска, занимавшие выступ, опирались на Степной фронт (командующий генерал-полковник Иван Конев). Координацию действий фронтов осуществляли представители Ставки Маршалы Советского Союза Георгий Жуков и Александр Василевский.

В оценке сил сторон в источниках наблюдаются сильные расхождения, связанные с различным определением масштаба битвы разными историками, а также различием способов учёта и классификации военной техники. При оценке сил Красной Армии основное расхождение связано с включением или исключением из подсчётов резерва — Степного фронта (около 500 тысяч личного состава и 1500 танков). Следующая таблица содержит некоторые оценки:
С начала 1943 года в перехватах секретных сообщений Верховного командования гитлеровской армии и секретных директивах Гитлера все чаще упоминалась операция «Цитадель». 12 апреля 1943 года на стол Сталина лёг переведённый с немецкого точный текст директивы № 6 "О плане операции «Цитадель» немецкого верховного командования, завизированный всеми службами вермахта, но ещё не подписанный Гитлером, который подпишет его только через три дня [1]. Эти данные были получены разведчиком, работавшим под именем «Вертер». Настоящее имя этого человека до сих пор остается неизвестным, однако предполагается, что он являлся сотрудником Верховного командования вермахта, а полученная им информация попадала в Москву через действовавшего на территории Швейцарии агента «Люци» — Рудольфа Рёсслера.[источник не указан 276 дней]

Однако следует отметить что ещё 8 апреля 1943 г. Г. К. Жуков опираясь на данные разведывательных органов фронтов курского направления весьма точно предсказал силу и направление немецких ударов по Курской дуге:
…я считаю, что главные наступательные операции противник развернёт против этих трех фронтов, с тем чтобы, разгромив наши войска на этом направлении, получить свободу манёвра для обхода Москвы по кратчайшему направлению.
2. Видимо, на первом этапе противник, собрав максимум своих сил, в том числе до 13-15 танковых дивизий, при поддержке большого количества авиации нанесёт удар своей орловско-кромской группировкой в обход Курска с северо-востока и белгородско-харьковской группировкой в обход Курска с юго-востока.[13]

Хотя точный текст «Цитадели» лёг на стол Сталина за три дня до того, как её подписал Гитлер, уже за четыре дня до этого немецкий план стал очевиден высшему советскому военному командованию.
[править]
Курская оборонительная операцияПроверить факты.
Необходимо проверить точность фактов и достоверность сведений, изложенных в этой статье.
На странице обcуждения должны быть пояснения.


Немецкая танковая колонна (Pz Kpfw III), июнь 1943 года.

Германское наступление началось утром 5 июля 1943 года. Поскольку советскому командованию было точно известно время начала операции - 3 часа ночи (немецкая армия воевала по Берлинскому времени — в переводе на московское 5 часов утра), в 22:30 и в 2:20 по московскому времени[14] силами двух фронтов была проведена контрартподготовка количеством боеприпасов 0.25 боекомплекта. В немецких докладах отмечены значительные повреждения линий связи и незначительные потери в живой силе. Также был произведен неудачный авиационный налет силами 2-й и 17-й воздушных армий (более 400 штурмовиков и истребителей) на Харьковский и Белгородский аэроузлы противника.

Перед началом наземной операции, в 6 часов утра по нашему времени, немцы также нанесли по советским оборонительным рубежам бомбовый и артиллерийский удар. Перешедшие в наступление танки сразу столкнулись с серьёзным сопротивлением. Главный удар на северном фасе был нанесен в направлении Ольховатки. Не достигнув успеха, немцы перенесли удар в направлении Понырей, но и здесь не смогли прорвать советскую оборону. Вермахт смог продвинуться лишь на 10—12 км, после чего уже с 10 июля потеряв до двух третей танков, 9-я немецкая армия перешла к обороне. На южном фасе главные удары немцев были направлены в районы Корочи и Обояни.